Открыть глаза оказалось тяжелее обычного. Мир вокруг отозвался. Клэр почувствовала это, однако ещё долгое время собиралась с силами, чтобы заглянуть в него. Ведь никто на самом деле не знает, что здесь, на другой стороне от мирской, человеческой жизни. Что или кто встретит её и будут ли они добры к ней? Окажется ли она в немилости за те деяния, которые совершила, или же её ждёт место, прекраснее которого она никогда не видела, с цветущими белыми яблонями, с задорно и нежно щебечущими птицами; место, в котором нет места злу, горю и одиночеству?

Получилось.

Вокруг чернела пустота. Ничего не разглядеть за мутным дрожащим стеклом. Слева что-то монотонно пищало. «Пи-пи-пи-пи». Без остановки, угнетающе.

Рука хотела было потянуться к источнику надоедливого звука, но, несмотря на все приложенные усилия, осталась прикована к чему-то мягкому, приятному и свежему.

Чем-то пахло. Чем-то знакомым. Клэр принюхалась и лишь спустя время осознала, что это за запахи, – моющее средство для пола с розой, лекарства, антисептик.

Всё смешалось, мысли, чувства. Где она? Куда попала?

Даже вспомнив все эти ароматы, услышав треск и издевательское «пи-пи-пи…», она не понимала, где находится, кто она и почему сейчас одна. Зато прекрасно помнила лицо человека, мужчины, по которому странно болело сердце.

Рано утром в палату зашла медсестра. В это время солнечные лучи уже вовсю пробивались сквозь задёрнутые серые рулонные шторы на высоких окнах. Наступил новый день, а Клэр так и пролежала в кровати всю ночь без единого слова. В одиночестве и молчании. Она никого не звала, и сама не понимала, не было ли у неё на то сил или желания.

Женщина заметила её не сразу. Видимо, она совершала одни и те же действия по кругу уже долгое-долгое время и никак не рассчитывала обнаружить вдруг пришедшую в себя девушку. Она подняла шторки, подтянула за собой небольшую трещащую тележку на колёсиках с металлическим подносом, на котором лежал стандартный пакет с лекарством для капельницы, ампулы и шприцы.

Клэр устало перевела на неё взгляд и со всем вниманием стала наблюдать за каждым последующим шагом. Что-то в этой женщине показалось странным, непривычным, раздражающим. Клэр смотрела и смотрела не отрывая глаз. Пока через спутанные, плывущие, точно через густой туман, мысли не поняла, что её так смутило. Одежда! На незнакомке была неправильная одежда! Неправильная для кого или чего? Клэр вытаращила глаза ещё сильнее, хотела было вскрикнуть от увиденного, но не смогла. Звук затих в груди, и только лишь её громко колотившееся сердце, которое слышала она одна, оглушительно вопило.

Когда незнакомка наконец подошла к кровати Клэр, села перед ней на стул по привычке и подняла на неё безвкусно накрашенное лицо, то отшатнулась, почти завопила от неожиданности. Она схватилась руками за лицо, едва не выронила поднос и не опрокинула тележку; поправила, уложила аккуратно ампулы на место, всё ещё не сводя с пациентки оцепеневших глаз; затараторила и потом некоторое время продолжала держать бледную руку на груди, там, где от страха выпрыгивало сердце, точно это действительно имело успокаивающий эффект. Отдышавшись, медсестра приблизилась, встала напротив Клэр и о чём-то спросила.

Клэр молчала. Кажется, она её даже поняла, но ответить не получилось. Даже из вежливости.

Испуганная и радостная одновременно, женщина вскоре вышла. Клэр проводила её взглядом, но не успела с ней проститься, как увидела её вновь. Странно одетая незнакомка привела с собой других. Врачей, медперсонал, а следом потянулись и вовсе не причастные к пробуждению девушки люди, которые, вероятно, скуки ради решили поглазеть на неё, точно на какую-то диковинку. В маленькой и тесной палате Клэр в одночасье столпилась вся больница.

«Больница. Так вот где я. Я вернулась…»

Осознание было сродни удару в сердце, хуже и болезненнее того выстрела в грудь, от которого она… Умерла?

В течение часа к ней в палату вбежали ещё двое: мужчина и женщина. На их немолодых, вытянутых лицах удивление смешалось со страхом и надеждой. Оба застыли в дверном проёме, полностью обездвиженные. Оба боялись пошевелиться, боялись произнести хоть короткое слово и никак не могли поверить увиденному. Оба некоторое время боялись подойти к собственной дочери. Родители не слышали, не видели, не обращали абсолютно никакого внимания на столпотворение врачей. Была лишь она, их дочурка. Живая, глядящая на них своими усталыми светло-голубыми глазками. Клэр узнала их почти сразу, хотя немного и замешкалась выдать свою радость. Хотелось броситься им на шею, сжать в объятиях до треска костей, расцеловать, а она всё лежала. Лежала и содрогалась от злости к своему бессилию и немощности.

Трясущиеся будто в лихорадочном припадке руки матери всё тянулись к рыжей головке любимого и единственного ребёнка, которого она считала уже навсегда потерянным. Мать заплакала. Отец старался сохранять твёрдость в голосе, но вскоре опустился рядом с женой на колени перед кроватью Клэр и жалобно всхлипнул, осторожно коснувшись её холодной руки.

* * *

– Даниил Николаевич, и вы, Маргарита Семёновна, будьте добры расписаться здесь, здесь и вот тут в конце листа. – Лечащий врач Клэр, имя которого она так и не запомнила, поднёс её родителям очередные бумажки для оформления перед выпиской и нарочито ткнул жилистым пальцем в трёх разных местах.

Прошло больше месяца с того дня, как Клэр пришла в сознание. Больше месяца она пыталась вспомнить детали своего прошлого и понять, что с ней произошло на самом деле. По крупицам собирала она события минувших дней, сопоставляла с реальностью, в которой находилась теперь, и всё больше убеждалась, что увиденное не могло быть сном. Не таким ярким, не таким осязаемым, не таким горестным. Это действительно случилось с ней, сомнений быть не может! Однако почему все вокруг говорят, что она всего лишь спала, почему все говорят, что она никуда не пропала, а ежесекундно находилась под особым присмотром?

Каждый час здесь тянулся невыносимо медленно, мучительно, словно после всех пережитых испытаний судьба приготовила Клэр новые, ещё более жестокие и несправедливые. С каждым днём бедняжка всё яснее понимала, где находится, кто все эти люди, сдувающие с неё пылинки, и что с ней произошло в тот роковой день после похорон бабушки.

Год… Целый год она пребывала во сне, из которого не могли вывести ни лекарства, ни продолжительные мольбы её близких, что первый месяц часами сидели у её больничной койки. Потом появилась работа, на которой терпеливый начальник вдруг перестал давать поблажки и быть снисходительным; появился частный дом, за которым постоянно нужно было следить и ухаживать, и бесконечное множество дел, которые нельзя было решить, живя в больнице. Так Клэр осталась совсем одна, а её единственным обществом стали лечащий врач с труднопроизносимым именем, интерн, что частенько замещал врача и сообщал ему о малейших изменениях, и санитарки, которые мыли её, одевали, точно фарфоровую куклу.

Из всех друзей только Катя приезжала проведать подругу, да и то всего один раз, через пару дней после того, как доставила её в больницу. Клэр никому не была нужна, о ней забыли, её перестали ждать, без неё привыкли жить.

День за днём она всё отчётливее вспоминала всех тех, кого оставила в том мире и кого в том мире потеряла. Майю, Мари, Петра, Мишеля, Маргариту, Глеба, Гришу, Сергея, Константина, Исая, Фёдора, Степана Аркадьевича и его… Что стало с теми, кто выжил? Где они?

Возвращаться Клэр не хотела, но и жить здесь теперь тоже не могла. Не после того, что с ней было. Не после всего случившегося с ней кошмара. Никому, даже родителям не расскажешь о том, что она делала. Скольких убила и сколькие погибли из-за неё.

– Ты готова, милая? – ласково спросил отец и со всем вниманием заглянул ей в лицо своими серо-голубыми глазами. – Мама собрала твои вещи. Их, конечно, немного, но… всё же.

– Готова, наверное. – Голос её был пока ещё слабым и вполне мог сойти за недовольный.

Клэр заметила смятение во взгляде отца. Со стороны казалось, что он подолгу обдумывает каждое слово, боясь своей неделикатностью расстроить дочь. В других обстоятельствах она бы этому умилилась.

Мама встретилась с ними в холле, хотя они едва не разминулись в широких коридорах, полных людей. Она передала вещи мужу, а сама взяла дочь под руку и бережно повела к выходу. Всю дорогу она о чём-то рассказывала: о диагнозе, о прогнозах, которые давали врачи, о том, как они страдали и тосковали без неё, и о том, какое это чудо, что после стольких месяцев она вновь вернулась к ним. Уши горели от такого потока слов. И если бы хоть одно могло сейчас утешить Клэр, привести в чувство, дать ясность хоть в чём-то, то она бы непременно прислушалась и в конце концов поблагодарила бы маму за неоценимую помощь и поддержку. Но она уже не слышала её. Слова были пустыми, общепринятыми. Такими разбрасывались незнакомцы на похоронах бабушки. В первые минуты Клэр была по-настоящему счастлива видеть отца и мать, она счастлива и теперь, однако ответить той же радостью, какая была у них, не могла.

Она уныло опустила бесстрастный взгляд себе под ноги, когда мама подвела её к выходу. Дверь была старинной, высокой, массивной, из тёмного дерева, покрытого лаком. До сих пор Клэр не интересовалась, в какой именно больнице находилась всё это время, но невооружённым глазом увидела, что здание было далеко не новым.

– Что это за больница? – спросила она отстранённо, едва шевеля вялыми губами.

– Мариинская. Знаю, ты не особо любишь такого рода старину, но конкретно это здание, несмотря на год его основания, выглядит очень даже классно.

– Сносно.

– Что? – переспросила мама, придерживая за ней дверь, чтобы догоняющий их отец успел проскочить.

– Мне нравится это здание. С некоторых пор старина меня больше не пугает.

– Да, кстати, – не поднимая на Клэр головы, вдруг вспомнила женщина, копаясь в сумке в поиске ключей от машины, – ты как-то рассказывала о снах, что тебя мучили? Там было что-то ужасное. Если ты хочешь это обсудить или если тебе нужна помощь?.. Я не давлю. Нет-нет, не смотри так, пожалуйста. Я просто… просто не знаю, что нужно таким людям, как ты. Тем, кто так долго лежал без сознания и потерял столько времени. Даже представить не могу, как тебе сейчас трудно.

Клэр хотела сказать, что всё это время не было просто потрачено. Что все эти дни она жила, страдала, любила, боялась, храбрилась, пыталась выжить, защищала себя и других. Что за один год своей пропавшей, потраченной зря жизни она узнала, пережила и почувствовала столько, сколько никогда бы не узнала, не пережила и не почувствовала за всю прошлую и всю будущую жизнь здесь. Сколько она видела, где была, с какими людьми говорила… И всё это было лишь сном? Её выдумкой? Нет! Нет…

Обескровленные губы дёрнулись, чтобы возразить, чтобы сказать маме, что всё это время её драгоценная дочь жила по-настоящему! Но с них не сорвалось ни звука. Они сжались в тонкую линию и уголками потянулись вверх в попытке изобразить признательность за проявленное сочувствие.

Они оказались на улице. Стоял прекрасный солнечный октябрьский день. Весьма редкое явление для этого времени года. Солнце, ещё по-летнему тёплое и яркое, светило вопреки скорым холодам, точно для неё. Белый свет ослепил. Клэр зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Лучи мелькали на сухих жёлтых листочках, которые чудесным образом ещё сохранились на ветвях деревьев, а не опали под натиском безжалостного северного ветра.

Парадный вход больницы украшали высокие колонны. Клэр не сразу обратила на них внимание. Она всё никак не могла надышаться этим пропитанным бензином, газами и прочими вредными отходами воздухом. Он тяжело опускался в лёгкие, и девушка несколько раз даже сорвалась на кашель. Когда отдышалась, то наконец спустилась по каменным ступеням и оглянулась через правое плечо на здание. Вспышкой промелькнуло воспоминание о её первом дне в 1811-м. О том, как она попала в поместье Милановых после того, как её на дороге подобрала Мари. Фасад и внешний вид больницы, в которой она находилась больше года, так сильно напомнил ей полюбившееся имение, имение, где всё началось. Сердце застонало, точно ржавая дверь, сжалось до боли, а ослабшие руки чуть не выронили крохотную сумочку с личными вещами. Она долго стояла со вскинутой головой, поражённая, а была бы чуть сильнее, то и вовсе разрыдалась бы от накатившей тоски. Неужели она действительно всё это выдумала?.. Неужели ей только показалось…

Мама почти настороженно позвала дочь за собой. Клэр рывком оторвали от болезненных, терзающих душу переживаний. Будь её воля, так бы и простояла вечность, сокрушаясь о том, что было уже прожито, что любой ценой нужно забыть. Нет, она не хотела вернуться. Не хотела снова взяться за оружие или стать марионеткой одного из императоров. Но и в этом мире для неё, казалось, места уже нет. Теперь она и в нём сделалась чужой, непрошеной, забытой. Ей было место только там, где был он. Никита и стал для неё тем домом, в котором вопреки всему ждут и будут ждать.

* * *

Клэр открыла дверь самостоятельно, не стала дожидаться, пока отец обойдёт машину и доберётся до грязной ручки. Прошёл целый год, а машина отца была такой же пыльной, что и в её последний день здесь. Ничего не изменилось. Ни благородные манеры её отца, о которых Клэр прежде никогда не задумывалась и на которые не обращала должного внимания, ни внешний облик их машины, ни сдержанность матери, ни дом, кирпич которого, всё так же был укрыт простынёй из плюща. Всё в этом мире осталось прежним. Всё и все, кроме неё.

– Мы так готовились к твоему возвращению. Даже плющ успели подстричь, – с детским трепетом пролепетала мама, от волнения сцепив пальцы рук на груди.

– Да? А мне казалось, что он таким и был. В день, когда я… – Клэр потупила взгляд.

– Повезло ещё, что рядом оказалась Катя с этими своими приятелями. Если бы не они, если бы тебя привезли в больницу чуть позже…

За спиной раздался всхлип. Клэр оторвала взгляд от своего дома и со всем вниманием уставилась на маму. Броня суровости, стальной взгляд – от всего этого не осталось и следа. Женщина жалобно заплакала, спрятав лицо в ладонях. Клэр встрепенулась, тут же подошла к маме и накрыла её руками, точно тёплым уютным пледом. Мама зарыдала ещё громче. Не желая видеть женских слёз, отец отвёл взгляд в сторону. Ему всегда от них делалось не по себе, а от слёз супруги и вовсе становилось плохо. Мама уткнулась в дочь носом. Влажным, посапывающим, хлюпающим. Клэр не помнила, когда последний раз её мама так плакала. Когда последний раз позволяла себе слабость. В этом мире Клэр всегда была слабой, всегда была бабушкиной любимицей, с которой все сдували пылинки. Если бы она увидела мамины слёзы прежде, то в тот же миг расплакалась бы сама. Но не теперь. У неё не осталось ни слёз, ни нежности, ни ласки, ни чистой заливистой радости в голосе, ни беззаботного блеска в глазах, лишь сочувствие… гордое, одинокое. Теперь она знала цену человеческих чувств и силу человеческого горя.

Клэр медленно гладила маму по голове, чтобы унять её плач. На удивление, женщина очень быстро взяла себя в руки. Поднялась, переглянулась с дочерью, выпрямилась так гордо, точно и не плакала мгновение назад. Слёзы остались на тыльной стороне ладони, и через несколько минут никто и не догадается, что они вообще были.

– Ты в порядке? – спросила Клэр, заглядывая в мамино лицо.

– Да, милая. Просто столько всего разом нахлынуло. Не бери в голову.

Ох уж эта чистосердечная жертвенность. Вот у кого Клэр её набралась.

По дороге совсем рядом с ними проехал мотоциклист. Клэр вздрогнула от странного резкого звука. Даже не сразу поняла, что это за звук. В какой-то момент её перестали пугать разрывающиеся в воздухе ядра, а прерывистое похрюкивание двухколёсной рухляди напугать смогло. Всё!.. Всё вокруг казалось таким страшным и чужим, таким странным и неизвестным, что ко всему приходилось привыкать заново. К запахам, к словам, к одежде, к людям. К себе.

Рыжие волосы были прежней длины. Несколько раз девичья рука по-особому поправляла спадающие на лоб пряди, как если бы они всё ещё были короткими. В конечном счёте Клэр шла взлохмаченной, и взгляд щепетильной к таким вещам мамы временами становился растерянным и даже удручённым.

Дом. Он тоже остался прежним. Дверь с зеркалом, вешалка, нагромождённая куртками и пальто. Клэр зацепилась блуждающим взглядом за кожаную куртку, в которой была в тот день, затем неторопливо огляделась по сторонам. Она прошлась по хорошо знакомым вещам, но так внимательно, так детально, словно видела их первый раз в жизни.

– Так что же с кольцом? – спросила Клэр точно невзначай, разуваясь и ставя непривычно удобные ботинки в угол к прочей обуви.

– Кольцо? – озадаченно переспросила мама.

– То, которое мне завещала бабушка. Ты сказала, что не видела его. Так и не нашла?

– Все украшения с тебя сняли ещё в первый день, как только ты поступила в больницу. Я посмотрю ещё, – пообещала мама. – Повтори, пожалуйста, как именно оно выглядело?

– Напоминает перстень. Такое старое, потёртое. А в середине зелёный камень, кажется, – вдруг ответил папа, и Клэр с матерью удивлённо на него оглянулись.

– Ты видел его, пап?

– Прежде твоя бабушка вообще его никогда не снимала. Носила каждый день. А потом… не помню, когда это произошло, но однажды она сняла его с пальца, и больше я этого кольца не видел. Да и забыл о нём совсем, пока ты в больнице про него не спросила.

– Старое, серебро, зелёный камень, – проговорила мама сама себе, чтобы не забыть, что ей предстоит искать.

– Есть ли вероятность, что ты обронила его на площади?

Клэр равнодушно пожала плечами. Она ни за что на свете не надела бы его вновь, и всё же от его таинственной пропажи внутри распирало любопытство.

– Если тебе что-нибудь будет нужно, сразу говори! – Мама крутилась вокруг дочери, точно курочка над своим цыплёнком, что едва успел появиться на свет.

Клэр была признательна, она всё понимала и каждой частичкой души благодарила родителей за такое особое внимание к ней. Но это ничуть не умаляло того факта, что эта чрезмерная забота её душила. Она не могла объяснить родителям, что она юнкер лейб-гвардии гусарского полка, что она ценой своей жизни защищала страну от великого вторжения, что она видела смерть и что несла смерть другим. Ничего не осталось от их нежной хрупкой девочки. Её не было. Клэр больше не было.

– Спасибо. Мам… – Девушка решительно переступила порог своей маленькой комнаты, внезапно показавшейся ей чужой, давящей и совершенно незнакомой. – Вы оставили всё на своих местах? – спросила она с налётом недоверия.

– Разумеется! – заверила мама и ужом прошмыгнула внутрь, обойдя дочь. – Только поменяла постельное бельё и сделала лёгкую уборку. Все вещи на своих местах, а в твои шкафчики я и вовсе не лазила.

– Благодарю.

Мама покосилась на дочь, и в глазах первой застыл не то вопрос, не то немая растерянность.

– Зови, если что.

* * *

Она осталась одна. Впервые за долгое время. Без врачей, без медперсонала, без родителей. Только она и её мысли. Странные, пугающие, необъяснимые. Мысли из вопросов, на которые никто не мог дать ответов. Нет ни кольца, ни её прошлого. Лишь образы… яркие, живые, похожие на настоящие. И голоса! Их голоса. Неумолкающие, говорящие один за другим или и вовсе разом.

Зеркало на персиковой стене поймало усталое отражение. Клэр повернулась к нему и заметила тёмные синяки и впалые щёки на болезненно-сером лице. Нахмурилась ещё сильнее и сделала несколько шагов вперёд, прячась от самой себя. Взгляд погладил каждую полку, каждую книгу на ней, каждый кубок. Кубок за соревнования по фехтованию… Она судорожно заморгала. Она отчётливо увидела окровавленную саблю в своей крепкой руке. От таких, пугающе точных, картин замутило. Клэр встряхнула плечами, точно пытаясь сбросить с кожи ледяную дрожь. Взгляд сделался запуганным, как у загнанного зверя. Один за другим она сняла с полки кубки, грамоты и медали и закинула их в первый шкаф, в котором оказалось достаточно места, чтобы все их вместить. Колёсики у дверцы шкафа надрывно заскрипели, но под напором всё же прокатились до конца.

Клэр с облегчением села на кровать и прикрыла от усталости глаза.

– Письмо!.. – воскликнула она, точно в бреду, и сама испугалась того, как громко прозвучал её голос. Девушка посмотрела на дверь. Тихо. Родители её не услышали.

Мама сказала, что не заглядывала в её шкафчики. Тем лучше. Значит, письмо всё ещё лежало в прикроватной тумбочке и о нём всё ещё никто, кроме Клэр, не знает. Рука потянулась к тумбочке, скользнула под шкатулку, в которой хранилась фотография бабушки Элжиры, и наконец нащупала сложенный пополам листок.

Ответы. Ей были нужны ответы! Всё это время Клэр мучилась предположениями, догадками, о чём всё-таки она так и не успела прочесть, что всё же было в недочитанном письме? Могло ли оно предупредить её о будущем?

Когда мандраж отступил, пальцы сами собой развернули листок, прошлись мягкими подушечками по шершавой бумаге и родному почерку. Сверху вниз, справа налево. Взгляд жадно всматривался в тонкие витиеватые буквы, и Клэр могла поклясться, что до сих пор не замечала в почерке бабушки такой утончённости, такой красоты и изящества. Каждая подписанная открытка на день её рождения и Рождество, каждая записочка, которыми они обменивались, точно оставляя друг другу тайные послания, понятные лишь им одним. Клэр точно прозрела и знакомилась со своей бабушкой вновь, и уже по новой отзывался внутри её голос.

«Моя любимая Клэр, если ты получила эту коробку, значит, меня уже нет в живых. Но прошу тебя, мой лучик, не терзай душу горем и воспоминаниями обо мне. Я счастлива, так как моя просьба исполнена и ты держишь в руках это кольцо. Для меня нет и никогда не было человека более доброго и чистого, чем ты. Это кольцо изменило всю мою жизнь. С ним связано столько воспоминаний, что обо всех я точно никогда тебе не успела бы рассказать. Я многое узнала о себе, о любви и дружбе. Главное – помни, что, куда бы оно ни завело тебя, что бы ни показало, какие таинства бы ни открыло и через какие испытания ни заставило пройти твоё юное нежное сердце, у тебя всегда есть твой дом, в который нужно, понимаешь… нужно вернуться, несмотря ни на что! И говоря о доме, конечно, я не имею в виду кирпичное строение в два и более этажей. Нет. Я говорю о тех людях, что по милости судьбы уже стали тебе тем самым домом. Вдали от них ты постепенно потеряешь саму себя. В моём времени мне не было места. Никто не держал меня, и я приняла решение остаться здесь. В этом странном, диком мире, не менее жестоком и опасном, чем место, из которого я сбежала. Твой дедушка стал причиной, благодаря которой я перестала искать пути назад, туда, где жила с самого своего рождения и до того рокового дня, когда моя жизнь невообразимым образом изменилась навсегда. Скрепя сердце сознаюсь в том, что я оказалась слабой и хотела вернуться, когда твоего дедушки уже не стало. Думала, что сниму кольцо – и всё забудется, точно страшный сон. Но на той стороне меня больше не ждали. Слишком много я провела времени здесь. Так долго, что стала этому миру своей больше, чем тому, которому была изначально уготована.

Знаю, что ты давным-давно свыклась с моими чудачествами, но тем не менее я уже вижу твои распахнутые в изумлении глазки после всех этих слов. Кто знает, может, в твоих ласковых ручках это кольцо окажется самым обыкновенным. Но вдруг… вдруг и тебя оно приведёт к той чудесной и счастливой жизни, которую довелось вкусить мне, пусть и продлилась она не так долго, как я себе грезила.

Возможно, сейчас мы с твоим дедушкой уже стоим за небольшим перелеском у тоненькой, мерцающей в закатных лучах реки, которая отделяет нас от опьяняюще-ароматных виноградников на юге Франции, и проживаем всё, что когда-то уже прожили, заново. Так, словно и не жили до сих пор.

Однажды мы встретимся с тобой, моя дорогая, но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы эта встреча произошла как можно позже.

Люблю тебя, ma chèrie.

Твоя Элжира».