– Прежде чем я потребую объяснения от вас, – произнёс Мишель низким угрожающим голосом и с укором посмотрел на Клэр, а она в ответ, в каком-то необъяснимом волнении, лишь опустила покрасневшее то ли от солнца, то ли от стыда лицо, – мне бы хотелось послушать вас, господа! О чём вы думали, когда принимали в свои ряды девицу?

Габаев, Соболевы и Лесов озадаченно переглянулись. Мишель заметил их смятение и снизошёл до объяснений, из которых гвардейцы узнали, что обо всём рассказал ему Пётр Миланов. Он же и поведал, где теперь находится Клэр.

– Михаил Александрович, голубчик… Мы понимаем твоё негодование, но прошу, пока всё не расскажем сплеча не руби, – как можно спокойнее начал Константин Соболев, решивший взять на себя роль козла отпущения.

– Негодование?.. Я испытываю сейчас, любезный Константин, чувства гораздо сильнее, чем обыкновенное негодование. Я в ярости! Я просто не могу вообразить себе причины, по которым совсем юная барышня с оружием в руках находится среди грязных и грубых солдат, в их казармах, в их одежде!

– Уверяю вас, что подвергалась среди этих, как вы только что смели выразиться: «грязных и грубых солдат», опасности в разы меньше, чем подвергалась опасности во дворцах, в которых сплошь и рядом были люди исключительного ума, воспитания и статуса! – Тонкий голос подействовал, точно оплеуха.

Мишель перевёл на Клэр внимательный взгляд и заметил, как её щёки побледнели от волнения.

– До сих пор я говорил не с вами, мадемуазель! – произнёс он с ледяным спокойствием.

Сразу после неожиданной встречи они ушли вглубь города. Долго поднимались по каменной лестнице, ведущей в густой парк, в котором не было ни души. Мишель словно знал здесь каждый кустик, каждую тропу и улицу, что с такой уверенностью и в короткий срок нашёл столь уединённое, скрытое от посторонних глаз место.

– Константин… Кх-м, я имел в виду… – Соболев всё пытался выражаться яснее и деликатнее, однако от волнения выходило это с большим трудом. – Она прекрасный боец. Одна из лучших.

– Да ещё и везучая, – подхватил брата Исай. – Вон сколько наших погибло. Среди них и Фёдор, и Гриша, а её и пуля не берёт, и сабля стороной обходит. – Мишель взглянул на юношу исподлобья, поправил кончиками пальцев усы, точно это действие должно было хоть немного охладить его пыл. Исай, встретив такой отпор, больше к князю не обращался.

– Они здесь ни при чём…

– Вы хоть понимаете, что когда её убьют, то кровь её будет на ваших руках? Не на руках французов, на ваших! На руках каждого.

– Я погибла бы ещё раньше, если бы не они… – Клэр старательно пыталась достучаться до него, но ни одна её попытка не имела успеха.

– Мы и сами долгое время не знали о ней, Михаил. Ну… что она не мужчина. А когда узнали, то было поздно. Либо гнать прочь тайно, либо с позором под трибунал или на милость царя.

– Сколько, оказывается, было вариантов решить её судьбу, не подвергая неминуемой гибели! – уколол Мишель, и Клэр, вопреки всем доводам рассудка, услышала в его словах отголосок слов Никиты. Она украдкой посмотрела на друга и заметила, что тот уже не может хранить молчание.

– К чему сейчас этот разговор? – Его голос прозвучал решительно, а каждое слово разило, подобно острому кинжалу. Мишель, точно превозмогая себя, повернул голову к Лесову, тут же выпрямился, и неожиданно исчезла вся суровая хмурость при виде старинного друга. – Если мне не изменяет память, именно ты оставил её одну. Бросил на произвол судьбы. А теперь вдруг объявляешься и читаешь нам всем нотации о том, что мы должны были делать и какие наши действия справедливы, а какие нет? – Поручик сделал несколько шагов к нему навстречу и, оказавшись почти у самого лица, продолжил с горячим возмущением: – То обстоятельство, что она до сих пор дышит, говорит о том, что мы всё сделали верно. Нравится ли вам это, ротмистр, или нет.

– Перед тобой временно исполняющий обязанности покойного генерал-майора Кульнева, – процедил Мишель с крайней надменностью, прицельно вглядываясь в реакцию друга. Однако Никита и бровью не повёл. – Как-то раз, дорогой друг, я уже пошёл у тебя на поводу.

Казалось, что мысли этих двоих понимают только они сами. Мишель впивался глазами в Никиту, а тот так же упорно смотрел на него. Между ними разразилась буря, прогремела гроза, извергся вулкан.

– Твоё стремление обходить всевозможные нормы, законы и предписания привело к тому, что я вызвал на дуэль не юнкера, а беззащитную девушку. Которая, как я погляжу, не изменяет своим привычкам устраивать маскарады.

– Ох, в этом мы с вами, любезный князь, очень похожи, – Клэр не желала останавливаться, всё продолжала защищать свою уязвлённую гордость. – Клянусь, я совершенно не так представляла нашу с вами встречу.

– Ещё скажите, что вы разочарованы.

– Не просто разочарована… Я злюсь так сильно, что, боюсь, моё негодование не позволит мне как следует подготовиться к завтрашней обороне.

Мишель со всей учтивостью, какую мог проявить в сложившейся ситуации, попросил давних друзей оставить их с Клэр наедине. Если Габаев и Соболевы без колебаний практически сразу направились прочь, то Лесов ещё некоторое время стоял неподвижно, точно даже не думая уходить. Он смотрел на Клэр таким умоляющим взглядом, словно их с Равниным тет-а-тет мог её погубить, и его вместе с ней; словно в минуту, когда она прогонит его, то прогонит навсегда. Молодой человек терпеливо ждал, когда она вновь возьмёт своего верного друга за руку, когда покинет это место с ним, оставив Мишеля, который её не достоин, который ни разу не выбирал её, когда стоило, а предпочитал долг, честь и службу императору.

– Поручик, вам требуется личное приглашение? – гордо отчеканил Мишель. Сперва он посмотрел на графа с ледяным равнодушием, однако, заметив с каким жаром и чувством тот не сводит глаз с Клэр, тут же загорелся ужасной ревностью. – Сударыня, не желаете ли объясниться?

– Объясниться, мне?.. В чём же? Не кажется ли вам, что ваш черёд давать объяснения?

– Даже боюсь представить, какие у вас двоих отношения, однако поручик явно ждёт, когда вы сами изъявите желание поговорить со мной без посторонних.

– Прошу тебя, – обратилась она к Никите, с глазами, полными сожаления, почти умоляющими.

Юноша упрямо простоял ещё несколько долгих минут в полном молчании, словно надеясь, что она вот-вот изменит своё решение, словно прогонит не его, а того, кто причинял им обоим одну лишь боль. Человека, который вечно разбивает судьбы других о свою собственную.

Клэр колебалась, бегала по его мрачному разбитому лицу рассеянным взором, но слова назад не забирала. Наконец Лесов склонил тяжёлый взгляд к земле, неглубоко поклонился и медленно, точно каждый шаг давался ему с невообразимой болью, направился вниз по каменным ступеням. Не успел его силуэт до конца раствориться в зыбкой синеватой ночной мгле, как всё ещё глядящую ему вслед Клэр неожиданно прижали к себе крепкие руки. Она по девичьи вздрогнула и из груди, из самой её глубины, наружу вырвался короткий, едва различимый, жалобный стон. Уже давно никто не обнимал её с таким чувством, с таким жаром.

– Я думал, что потерял тебя навсегда!

– Куда же делась твоя строгость? Твоё разочарование во мне?

– Не понимаю, какие мотивы могли подтолкнуть тебя к такому необдуманному шагу. Переодеться в гусарский мундир, вступить в гвардейский полк, быть среди множества мужчин ежеминутно и, вдобавок ко всему, нести службу наравне с опытными офицерами, подвергать свою жизнь смертельной опасности… Немыслимо!

– Не хочу хвастать, – с лукавой улыбкой отвечала Клэр, – но мой опыт не уступает опыту самых лихих офицеров нашего полка.

– Quelle absurdité![32]

Клэр неохотно, скорее из гордости выпорхнула из его объятий.

– А что до того, почему я оказалась в таком положении. Думаю, тебе лучше других известно, как император отблагодарил меня за службу. Не говори, будто не знаешь, что стоило мне вернуться в Петербург, не прошло и нескольких часов, как он заточил меня в крепость. По глазам вижу, что знаешь. А знаешь, что самое забавное? – Клэр сделала несколько лихорадочных шагов назад и, перебирая в памяти события тех дней, едва ли не разразилась горьким смехом. – Самое забавное, что, намереваясь запугать меня, посадив в одну камеру с мужчиной, ещё одним невинным заключённым, он тем самым дал мне в руки ключ к свободе. Поскольку этим самым заключённым оказался Степан Аркадьевич! – Безупречное, красивое лицо Мишеля сделалось ещё утончённее, когда на смену суровости пришли мягкость и изумление.

– Ты сказала – Степан?..

– Да, вахмистр лейб-гвардии гусарского полка. Я умоляла его взять меня в полк после того, как мы вместе с ним бежали из крепости. Он некоторое время сопротивлялся, говорил, что всё это неправильно. Но мне нигде не было места. Никуда я пойти не могла, а если бы и попыталась укрыться в городе, уверена, что люди Александра тут же меня обнаружили бы. Степан Аркадьевич обучил меня всему, что знал сам. Со временем я перестала уступать другим офицерам в военном искусстве. Этот святой человек спас меня… ценой своей жизни.

– Степан погиб? Как давно?

– Он и Филя погибли под Островно. А сегодня днём мы узнали, что в Смоленске скончался и Корницкий. Полагаю, что их ты тоже хорошо знал.

Мишель помрачнел и тяжело вздохнул. А затем замотал головой, словно отгоняя от себя дурные вести и мысли.

Он рассказал, как долго он знал всех троих и сколько всего им пришлось преодолеть вместе. Князь также поведал Клэр, как двое молодых людей, которых она только что назвала, присутствовали и в день глупого пари с Лесовым, и в день маскарада у Милановых. Он рассказал о том, как объяснялся друзьям в чувствах к таинственной незнакомке ещё задолго до того, как сама виновница услышала это признание, и как они со всей искренностью радовались за него.

Стоило этим именам прозвучать, как тут же к глазам Клэр подступили слёзы, а дрожащие губы искривились в улыбке. Едва утихшая от потери боль вновь напомнила о себе. Девушка отвернулась, боясь показаться жалкой в глазах Мишеля.

– Перестань, – прошептал он со всей ласковостью и, подойдя к ней, осторожно коснулся руками плеч. – Скорбь – это показатель доброго сердца. И я не собираюсь принимать твою доброту за слабость.

– Скажи, почему ты не искал меня всё это время? Почему допустил, чтобы я оказалась причастна ко всем этим смертям? К этой войне, от которой мне уже деться некуда. К этим людям, что по Божьей милости всё ещё дышат. Я так долго ждала тебя, так долго надеялась увидеть…

Мишелю понадобилось время, чтобы собраться с силами для ответа.

– Когда я вернулся ко двору Александра Павловича, то всё, что мне сказали о тебе, заключалось в нескольких словах: «Изменница, сбежавшая из крепости». Клянусь, что второй раз в твоё предательство я не поверил. Я сам видел, при каких обстоятельствах ты покидала Францию. Я стал расспрашивать о тебе в городе, разослал близких мне людей с твоим словесным портретом, но спустя месяц поисков я был переведён в полк к покойному Якову Петровичу Кульневу. Каждый день с раннего утра и до глубокой ночи, а порой и сутки напролёт, я отдавал всего себя своим людям, армии, императору, стране… Я не мог ставить личное благо выше блага, необходимого для русского народа. Не жду, что ты поймёшь меня.

– Всего месяц? – отрезвляюще громко вскрикнула Клэр, и слёзы по погибшим друзьям вмиг высохли на её щеках.

– Что?

– Ты искал меня всего месяц? Такого срока тебе было достаточно, чтобы забыть меня?

– Я не пытался забыть тебя. Я же сказал… Если бы был хоть какой-то след, хоть что-нибудь, что могло продвинуть меня в поисках. Как только Миланов рассказал мне о том, что видел тебя в отряде гвардейцев, то сначала решил, будто он либо бредит, либо зло шутит. Наши полки пересекались однажды, но тогда я ещё даже не подозревал, что ты можешь быть где-то рядом. Сейчас я здесь! – твёрдо сказал он и, точно уверенный в её прежней любви к нему, подошёл ближе и накрыл её губы своими.

Клэр не понимала, что волнует её сердце сильнее прочего: страх того, что их кто-нибудь увидит, или же безрассудное поведение Мишеля, для которого репутация была важнее всего на свете. Она сомневалась, но, поддавшись давнему желанию прикоснуться к этим губам, покорно отдалась трепетному чувству.

– Пусть я не нашёл тебя, но клянусь, думал о тебе каждый день. Каждый день молил Бога, чтобы он уберёг тебя от опасности. Кхм… А ты солгала мне, – вдруг сказал он, и руки стремительно потянулись вниз.

– Солгала?

– Однажды, ты поведала мне, будто пришла из другого времени. Не скажу, что я поверил твоему чудачеству, хоть и сделал вид, что поверил. Однако сейчас полностью убежден в том, что это был или твой женский каприз, или злая шутка. Не имеет значения. Но… – Он хмуро отвёл взгляд и нарочито громко добавил: – Если бы ты и в самом деле была из будущего, то наверняка бы знала, какой воистину дикий ужас происходит в этой кровавой и жестокой войне.

* * *

Обратно они шли раздельно. Клэр обхватила себя руками, сжимаясь от холода, который неожиданно нагрянул этой ночью. Она неторопливо, точно в туманной дрёме, спускалась по каменным ступеням длинной лестницы, обрамлённой с обеих сторон ночным лесом, и ей всё казалось, что эти тяжёлые мохнатые еловые лапы тянутся к ней своими иглами. Губы пылали от страсти, которую только что испили, а в голове мешались самые разные мысли. Девушка вновь и вновь проговаривала про себя слова Мишеля, сказанные с такой мольбой, какую она уже и не предполагала от него услышать в нынешнем её положении. Князь со всей серьёзностью просил немедленно покинуть город, говорил, что его покинул даже вице-губернатор Алымов. Говорил, что не сможет защитить её, поскольку целый полк сейчас находится под его командованием. Судьбы тысячи человек были для него важнее одной её жизни, и он даже не пытался это скрыть. Да и могла ли она упрекнуть его? Разумеется, нет. Любой в здравом уме поступил бы так же. Однако, даже не принимая во внимание это обстоятельство, душа пребывала в странном и необъяснимом смятении.

Клэр уверила себя в том, что всему виной неожиданность встречи, приближающийся бой и полная неизвестность, которая не давала возможности строить хоть какие-нибудь планы на будущее, поскольку это самое будущее настанет далеко не для всех. Да, всему виной война! Если бы не Смоленск, если бы они встретились раньше, то она бы снова ощутила от его объятий былое волнение, снова расцвела и наполнилась нежностью. И как ни ужасно было признавать, но ничего из этого Клэр не чувствовала.

* * *

Животный страх сковал тело, когда Клэр вновь услышала грозный, величественный гул пушек и дикий, безумный, невообразимо жуткий звук от удара ядер по каменным стенам Смоленской крепости. Лишь раз, ещё на рассвете, она поднялась по крутым ступеням на высокую стену к бойницам[33] и, взглянув вниз, увидела в глубинах окружающего город рва теснящихся друг к дружке солдат, а за рвом вдоль дороги блестящие штыки пехотного корпуса генерал-лейтенанта Раевского. Звуки полковой музыки гасли под натиском пушек. Там, внизу, вдалеке бесстрашно шли на врага даже барабанщики, а впереди них развевались потрёпанные штандарты – то, что от них осталось.

После нескольких часов ожидания с начала боевых действий Литовскому уланскому полку было велено идти на неприятеля. Сколько радости и мужества было в этих смуглых лицах. Жители города провожали их со всеми почестями и благодарностью, от которой временами становилось не по себе. Только Клэр и успела увидеть, как уланский полк построился по обеим сторонам дороги, как тут же новый аккорд оглушительной смертельной песни раздался совсем рядом. Клэр заткнула уши, пригнулась и торопливо сбежала вниз по ступеням.

Крики внутри крепости нескончаемым потоком тянулись по извилистым улицам, доносились из каждого дома, а детский плач не смолкал даже на минуту, хотя матери и няньки изо всех сил старались успокоить своих любимых чад.

Кругом бушевал пожар. Горели не отдельные здания, сараи или дома. Пылали улицы и целые кварталы.

Красные мотыльки резво поднимались вверх, в чёрное от дыма небо. Мужики и бабы покрепче без отдыха таскали воду из колодцев, делали всё возможное, чтобы спасти город и свои дома. Огонь получилось унять лишь к четырём часам, да и то на короткое время. Земля под ногами превратилась в грязную вязкую кашу.

За стенами крепости стало нечем дышать. Всё в молочной пелене, куда ни посмотри. Небо было настолько чёрным от буйных пылающих костров, что день за короткое время превратился в ночь. Дым… Кругом клубы густого едкого дыма. Лёгкие болели каждый раз, когда Клэр пыталась сделать новый вдох. Горящая плоть, порох, дерево… даже камни горели, а яблоки на деревьях, которые росли, казалось бы, вдали от всего этого бедствия, спеклись и уже размякшие, шипящие осыпались на землю.

С верхушек Королевского бастиона кто-то во всё горло закричал о новых пушечных выстрелах. Французы уже зарядили орудия и с нетерпением ждали приказа открыть огонь. Клэр заметила рядом с собой мечущихся женщин и детей. Они были потеряны, напуганы, не знали, куда деться, поскольку дома их уже были сожженны и разрушены, как и большая часть города.

Неподалёку возвышалась белая церковь с башенкой. На её макушке тускнел массивный медный колокол. В самом начале осады в него постоянно звонили, пытаясь этим божественным звуком то ли придать сил, то ли предупредить об опасности. Сейчас колокол молчал, однако, взглянув на него, Клэр тут же решила, что это место, пожалуй, одно из немногих, где ещё можно укрыться. Девушка оживлённо замахала руками топчущимся на месте женщинам и, надрывая горло, принялась зазывать их укрыться за башней. Женщины переглянулись, оглядели с материнской озабоченностью своих деток и, недолго думая, направились к храму.

Не успели они пройти и четырёх метров, как в воздухе раздался жуткий свист. Заметив, как они все небольшой своей кучкой остановились и пригнулись, Клэр тоже вжала голову и подняла глаза на тёмное небо. Матери прижимали своих детей к груди, нависали над ними, закрывая тонкими руками, точно их руки были непробиваемым кованым щитом, который мог уберечь от губительной мощи ядра.

– Мамочка, – сорвалось с губ Клэр, и сердце в то же мгновение замерло.

Пушечный рёв прогремел так близко, что девушка уже не сомневалась, снаряд точно упадёт рядом с ней. Оставалось лишь смиренно ждать. Вымощенная круглым булыжником тропинка, затряслась под ногами, и после оглушительного удара, от которого Клэр отбросило в сторону, наступила тишина.

Откуда-то с неба сыпались каменные громадины. Клэр не могла вдохнуть. Не могла даже пошевелиться. Она лежала под кучей мелких камней и досок, которые ещё минуту назад были частью красивой церкви. Девушка закашлялась, и её лёгкие наполнились пылью и пеплом. Глаза заслезились. Впереди, на другой стороне улицы, лежал сорванный с башни и расколотый надвое колокол. Клэр смотрела на него и в этом ужасающем безмолвии слышала его протяжный глухой звон.

Она попыталась выползти из-под завала, но сил не хватило. Кто-то из рядовых заметил дёргающийся султан на её кивере, который одним только чудом уцелел в этой свирепой буре. Мужчина наспех разобрал груду кирпичей и помог выбраться. Клэр даже не успела поблагодарить его за это. Даже не разглядела лица своего спасителя, поскольку тот уже кинулся помогать остальным.

Она осталась одна. Одна в умирающем городе. В городе, в котором звуки взрывов и душераздирающие, нечеловеческие голоса раненых за короткое время стали чем-то привычным.

Трупы. Всюду трупы, куда ни посмотри. Изувеченные, обожжённые, раздавленные камнями, досками и ядрами, без ног, без половины тела, солдаты, женщины, дети, бедные и богатые. Смерть не различала добро и зло. Ей было всё равно. Мертвецов было так много, что даже если бы Клэр закрыла глаза, то они всё равно бы ей мерещились.

Она шла по улице, вдоль горящих домов. На некоторых из них уже обвалились крыши. Языки шипящего пламени вырывались из окон, как змеи, извиваясь и норовя укусить любого, кто к ним приблизится. От жары лопались стёкла. Клэр заметила это, только когда наступила на стеклянную крошку. Она повернула голову, взглянула на один из таких уничтоженных домов и на миг восхитилась этим зрелищем. Губы приоткрылись и из гортани вырвался безумный, горький смешок. Только девушка его не услышала. Лишь тогда Клэр осознала, что уже давно ничего не слышит. Ни взрывов, ни грохота, ни криков. Один лишь тонкий, сводящий с ума звук. Ощущение было сродни тому, которое Клэр испытала, провалившись под лёд на реке. Огромный, непроницаемый, плотный пузырь, в пределах которого не слышно ничего из того, что происходит снаружи.

Она испуганно схватилась за голову, приложила ладони к ушам и сжала с такой силой, что череп заныл. Раздался пронзительный писк, пробравший до мурашек. С каждой секундой он нарастал, и Клэр не могла сказать однозначно, когда именно он появился, только что или, быть может, в момент, когда её вытащили из-под завала. Чувствует! Боль есть! Она всё ещё жива! Но звук… где же звук?!

Клэр отняла руки от висков и увидела на них кровь. Алую. Такую красивую и чистую на испачканной порохом и землёй коже. Она продолжила идти, шаг за шагом. К месту, где всё ещё должны были стоять её друзья. Одна. Совсем одна в немом, разрушенном Смоленске.

Впереди мелькнул красный мундир. Ещё один. И ещё. Клэр шла медленно, точно слепая, прощупывала каждую ямку и камень перед собой. Ноги почти не отрывались от земли, подошва сапога устало шаркала, поднимая облако пыли почти до колен.

Навстречу ей бежал Лесов. Лицо его вытянулось, стало испуганным и растерянным. С минуту он что-то говорил ей, размахивал руками, касался лица, но Клэр молчала, словно вместе со способностью слышать потеряла и дар речи.

– Ты слш… ты слышишь… слышишь меня?! – Вдруг его голос стал постепенно прорываться через толщу тишины, и в конце концов Клэр вновь обрела слух. Пусть в ушах трещало, свистело и булькало, но она слышала! Никита повторил свой вопрос ещё несколько раз, пока по выражению её лица не понял, что она его понимает.

– Я слышу, – произнесла она дрожащим голосом, и губ коснулась облегчённая улыбка. – Меня… Я стояла… стояла под колокольней, когда на меня обрушилась башня или вся церковь, не знаю. – Клэр пыталась перевести дух. Пересохшее горло хрипело, и звуки из него вылетали рваные, тяжёлые.

– Тебя контузило. Как ты оказалась на той стороне?

– Я была наверху, потом пошла помогать жителям.

– Ты и себе помочь не можешь! – процедил он с негодованием, раздражением и какой-то обидой.

Клэр попыталась заглянуть другу в глаза, но тот без конца мотал головой, точно нарочно пряча свой взгляд от её внимания.

– Где он?

– Кто? – переспросила Клэр с искренним непониманием.

– Тот, кто должен беречь тебя. Тот, кому ты вверила свою жизнь. Где он?! – Никита задавал вопрос за вопросом и всё вёл, вёл её к стенам, где было немного безопаснее.

– Никита, ты же знаешь, что…

– Что? Что он командир, что главная его задача отдавать приказы? Сейчас он готовит своих людей к отступлению. Из города уже несколько часов выводятся силы действующих армий. Так почему ты здесь?!

В Никите гремели ярость и злость, но ни единой капли осуждения или презрения. В своей сокрушительной силе его гнев не уступал пушечным снарядам и гранатам. Это было извержение Везувия, это был последний крик славного города Помпеи, что стал жертвой величайшей трагедии. Его чёрные глаза налились кровью, лицо побагровело, а со словами в пылу волнения летела слюна. Он глубоко задышал, затоптался на месте, вскинув лицо и всячески пытался сдержать неконтролируемый горький смех. Со стороны казалось, что он вышел на борьбу с самим собой – со своими мыслями, терзаниями и страхами. Он спорил, пытаясь отыскать правильный ответ, а когда, казалось, нашёл, то резко замер, опустил голову и обречённым голосом произнёс:

– Если ты действительно любишь… Если ты действительно любишь его так, что безрассудно отдаёшь ему не только своё сердце, но и жизнь, прошу, уезжай с ним. Немедленно! Я не могу стать свидетелем твоей гибели. И если князю Равнину не достало времени помочь тебе выбраться, то это сделаю я.

* * *

Силы французов под командованием Нея, Мюрата и Даву были временно отброшены русскими. С приближением ночи стихли пушечные выстрелы, и лишь свист пуль в предместьях никак не прекращался до конца. Крики горожан сменились криками раненых рядовых и офицеров, которых приносили с фронта. Их вопли раздражали слух. Желание ударить Гликерию по бокам, чтобы та немедленно сорвалась с места и перешла на бег, было неистовым. Два гусарских эскадрона лейб-гвардии вышли за стены Смоленска через Днепровские ворота.

Клэр шла в колонне в окружении незнакомцев. Складывалось ощущение, что этих мужских лиц она не видела ни разу за всё время службы, хотя, возможно, это война изменила их до неузнаваемости. Поблизости она не замечала никого из товарищей. Лишь раз рядом послышался голос Сергея, но его самого девушка так и не увидела. В побитых колоннах больше не пели весёлых песен, не говорили о мощи и величии армии, не славили царя. В теле каждого медленно, беззвучно, почти как у покойника, постукивало тяжёлое сердце. Грудь ныла от этой боли, и хотелось вовсе вырвать разбитый, израненный, бесполезный орган, который причинял столько страданий. Пожар от Смоленска виднелся за несколько вёрст. Ни луны, ни звёзд… не было ничего, что бы озарило затянутый едким дымом небосвод. Ночь казалась бы мрачнее обычного, если бы не ярко-красное пламя повсюду. Солдаты, беженцы, пленные, все оборачивались в сторону полыхающего города с едва уловимой надеждой в слезящихся от отчаяния глазах. Что, если они взглянут в сторону дома и там не окажется алого зарева и дыма? Что, если всё это страшный сон? Они смотрели тоскливо, со слезами, всхлипывая и сожалея.

Не уберегли…

– Ротмистр? Ротмистр?! – оживлённо вскрикнула Клэр, обращаясь к Габаеву.

По его внимательному виду было заметно, что он и сам разыскивал её. Слишком уж быстро его прищуренный взгляд остановился на ней, выделяя из толпы. Она чуть не подавилась водой, которую жадно пила. Бросила флягу на траву и привстала, поравнявшись с ним.

– Ефременко, я искал тебя, – начал он осторожным тоном, ему не присущим, но не успел закончить мысль, как тут же бесцеремонно был прерван.

– Искали меня? Сергей!.. – Клэр осеклась. Прикусила язык, заметив, как строго, точно старший брат, взглянул на неё дорогой товарищ. – Ротмистр Габаев, – поправила она, оглядываясь по сторонам, точно нашкодивший ребёнок. – Где Соболевы? Где поручик Лесов? Я уже несколько часов не могу никого из них найти. Последний раз видел аккурат перед самым отъездом из крепости.

– И не найдёшь. Все трое остались в Смоленске.

Клэр застыла. На лице её страх смешался с непониманием. Глаза широко раскрылись, а по позвоночнику пробежал такой неприятный холод, что она вздрогнула. – Это было их личное решение. Сами вызвались.

– То есть как в Смоленске? Все же эскадроны гвардии отступили, разве нет?

– Нет, не все. Лесов возглавит отряд, который будет прикрывать двадцать четвёртую дивизию Лихачёва. Его солдат сегодня знатно потрепали. Они не утратили мужества, но… Короче говоря, Соболевы, как узнали про его затею, тоже решили остаться. Признаюсь, – Габаев понизил голос и запрокинул голову, уводя от Клэр стыдливый взгляд, – я и сам бы… Но мой долг и святая обязанность сделать всё, чтобы сохранить силы для дальнейшего боя.

– Конечно, – с пониманием согласилась она. – Почему не сказали мне? Тогда и я бы…

– Именно поэтому и не сказали. Я слышал, что тебя сегодня сильно контузило?

Клэр упрямо замотала головой.

– Не сильно, – выдавила она сквозь зубы и обиженно поджала губу.

– Не серчай. Даст бог, ещё повоюем. Но я искал тебя не за этим. Мне было поручено предать тебе это.

Габаев вытянул вперёд руку, в которой лежала небольшая книга в тёмном кожаном переплёте. Клэр не сразу поняла, что это. Мешали ночь и вспыхивающие одна за другой мысли. Она прищурилась, пригляделась внимательно и, лишь приняв это из рук товарища, наконец увидела, что книга на самом деле дневник. Его дневник. Дневник Никиты.

– Это же?.. – Сергей утвердительно склонил голову. – Я не понимаю. Зачем?

– Лесов ничего толком не объяснил. Сказал лишь, чтобы я передал его тебе, а дальше можешь делать с ним всё, что заблагорассудится.

– Мне прочесть его? – недоверчиво спросила она и заметила, как отчего-то её руки вместе с дневником задрожали.

– Решать тебе, – пожал плечами Габаев. – Не буду мешать. Если захочешь найти меня, я расположился с офицерами вон за теми палатками, – сказал ротмистр и длинным пальцем указал нужное направление.

* * *

Клэр нашла себе место у костра. Никому задумчивый и усталый юнкер знаком не был, оттого и особый интерес не вызывал. Кроме неё перед огнём грелись двое казаков, гусар лейб-гвардии и улан. Все четверо без особой оживлённости разговаривали между собой, делились пережитым и тревогами о потерянном Смоленске.

Клэр молчала, переводила потупленный взгляд с танцующего пламени на дневник, с дневника на трещащие белые поленья у самых ног. Снова и снова. И никак не решалась заглянуть внутрь. Она всё думала зачем? Зачем другу впускать её в свою голову, в свои мысли, в душу. Зачем? Что она найдёт там такого, чего он не мог бы сказать ей лично?

И среди долгих, томительных и изнуряющих душу размышлений неожиданно пришло чудовищное, горькое и невообразимое осознание того, что Никита вовсе не переживает о том, что за какие-то свои мысли и слова в будущем придётся краснеть перед ней. Потому что будущего у него нет. Что, если он и не собирается возвращаться? Что, если это его последние слова к ней?..

Клэр вдруг задрожала. Сердце застучало так быстро, с такой дикой силой, что стало больно дышать. Внутри всё опустело, сломалось, рухнуло. Лицо сделалось белым, как саван, а если бы она в ту минуту стояла на ногах, то наверняка бы упала как подкошенная. К тому моменту у костра она осталась одна. Мужчины, утомлённые длительным походом, отправились на покой.

Ещё час назад Клэр тоже хотела забыться. Она хотела найти своих друзей и, удостоверившись в том, что с ними всё в порядке, отправилась бы спать, чтобы с новыми силами продолжать отступление. Но не теперь. Сейчас она ни о чём больше не могла думать, кроме как о дневнике, который тяжело лежал у неё на руках.

«1812. Наступил наконец. Ох, с каким нетерпением мы все ждали момента, когда разрешится судьба империй. Уже не секрет, что война будет, и будет скоро. Сергей предположил, что Наполеон вступит в границы наши не раньше, чем наступит тёплая погода, а значит, не раньше конца весны. Ну подождём! До этого ждали достаточно.

Маюсь от скуки… Стихи писать забросил.

Лень.

Ничего меня не радует, даже бабушкины сто рублей, что она отправила с денщиком, не вызвали положенных восторгов. Есть в присутствии Равнина хоть одна польза. Не думал, что так скоро соскучусь по соперничеству с ним. Ненавижу…»

«Сегодня наконец вернулся пропавший на несколько недель Степан Аркадьевич, добрый наш вахмистр. Страсть, как рад его приезду. Он один из немногих, кто не требует от меня этой показной нравственности, что в благородном обществе стали выдавать за высшую степень добропорядочности. В юности я не всегда понимал, что чистая и добродушная улыбка может скрывать такую ненависть, такую неприязнь, что не к каждому врагу испытываешь подобную.

Лицемеры… Ну ничего, напишу про парочку таких злые и унизительные эпиграммы. Всегда испытывал невероятное удовольствие, наблюдая, как представители самых правильных и влиятельных фамилий покидают залу с пунцовыми мордами, стоит им лишь мельком узнать себя в моих колких строках. Ох, самолюбие! Ох, гордость!

Однако я отошёл от своих мыслей. Вместе со Степаном в полк приехал его племянник. Не под стать своему дядюшке. Лишь однажды я слышал о родственнике вахмистра, но, признаться, представлял его тогда совсем иначе. Выглядит крайне глупым. Глаза огромные, светлые, как у ребёнка, усов нет. Несуразный, боязливый до ужаса. Ко всему прочему рыжий, точно тыква. Charmant… Гриша что-то сказал ему в шутливой своей манере, а он и обиделся. Чудной, но ничем не примечательный. С ним будет скучно».

«…От третьих лиц узнал, что Катрин обручена. Старик Тумасов задумал избавиться от старшей дочери? Для чего?

Поговаривают, что партия блестящая, однако мне захотелось самому узнать от неё, что за человек её супруг. Сегодня представился случай поговорить с ней наедине. Разумеется, она расхваливала своего N., да вот только все её доводы сводились к его красоте, богатству и влиянию, которое имеет отец этого самого N. Я не выдержал и спросил прямо: «Любите ли вы его? Питаете ли более трепетные чувства, чем чувство уважения и преклонения перед его положением в свете?» На что она кокетливо усмехнулась, скрыла залитые краской щёки за веером и сказала, что я, как поэт, слишком всё усложняю и драматизирую. Из этого я сделал вывод, что ни красивое лицо, ни деньги, ни власть не способны вызвать даже нежных чувств, не говоря уже о высшей, божественной любви. Расчёт… опять старый добрый брак по расчёту. Конечно же, брак с таким, как я, она бы сочла мезальянсом.

Я узнал всё, что хотел. Думал, что этот вечер у Тумасовых не принесёт мне никаких развлечений. А нет! Кажется, приятель по университету знаком с этим её женихом. Быть может, и это очередное недоразумение мне удастся расстроить. (Помолвкой никак назвать не могу.)

Дописываю уже утром. Ночью долго не мог заснуть. Навалилась такая ужасная бессонница, что даже не припомню, когда в последний раз такая со мной случалась. Одно дело, когда я не ложусь спать намеренно, а другое, когда и усталость с ног сбивает и спать хочется, а сон как не шёл, так и не идёт…

Я вышел в гостиную, ибо хоровой храп и похрюкивания окончательно вывели из себя. В шкафу нашёл бутылку мадеры. Пил медленно, наслаждаясь этим живым, вяжущим вкусом. Наверно, простоял так очень долго, потому как от содержимого бутылки осталась лишь половина, а в комнату пришёл этот глупый, раздражающий одним своим видом, услужливый юнкер. Не могу сказать, что конкретно мне в нём противно. Может, даже тот факт, что он уж слишком напоминает мне меня самого в лучшие детские мои годы. Говорит странности, ведёт себя подозрительно. Надеюсь, со временем разберусь.

Так я думал, пока не вывел его этой ночью на разговор.

Выпивка быстро развязала Константину язык. При каждом удобном случае я посылал ему знак, что пора пригубить, а он и слушался. Мальчишка… Сыграл на его чувстве уважения к старшему.

Положа руку на сердце, признаюсь, у нас вышел поистине славный, душевный разговор. Кажется, последний раз я так изливал душу его дядьке, да и то было давно. Сразу после отъезда Равнина из полка. Вот же родственнички!

Не помню зачем, в пьяном порыве или в избытке чувств от нашего с юнкером разговора, я его обнял. Забылся и долго не отпускал, пока он уже в смущении сам не отпрянул от меня. Тут мы оба услышали крики Котова. Да, двадцатое… и у него, у несчастного, снова случился припадок. Мы оба кинулись к Глебу, а более и не разговаривали.

Ничего объяснить не могу. Поживём – увидим.

Не покидает странное, навязанное чувство, словно этот безусый юнец ещё сыграет со мной злую шутку. Ждать ли подвоха?»

«…Вчера вечером Сергея вновь упросили пошвырять свои ножи. В живую мишень, разумеется. А князь-то и рад! Не припомню, когда он вообще отказывался от этого занятия, а если и отказывался, то лишь для того, чтобы подогреть интерес.

Снова пришлось идти мне… признаться, не хотел, да и был слишком пьян для такой храбрости. А всему виной этот мальчишка, Константин. Только я стал думать о нём лучше, и вот, пожалуйста! Не зря с первой же встречи я приметил в нём эту юношескую, провинциальную глупость. Не знаю, чем он располагал и чего хотел добиться своим показушным геройством, только абсолютно уверен, что, окажись он прижатым спиной к стене перед летящими прямо на него ножами, так тут же и дёрнулся бы, не совладав со своим страхом. А потом объясняй начальству, что и ротмистр ни при чём и что малец по своему желанию вызвался. Но кто бы поверил? Верно бабка моя говорит, что все несчастья случаются в основном из-за отсутствия мозгов у одних и потакания глупостям у других.

Нет… считаю, что в гляделки со смертью играть может лишь тот, кто уже был с ней знаком. А до тех пор страшно.

Короче говоря, Сергей сегодня метал ножи лучше, нежели в прошлый раз. Труда мне не составило.

На племянника Степана злюсь. Снова! Однажды подцеплю его, найду слабую сторону и отплачу той же монетой за моё беспокойство»

«…До сих пор лишь я один в нашем отряде славился высшей степенью безрассудства. Но Гриша переплюнул всех нас, вместе взятых. Дурак Корницкий чуть не отдал богу душу. Ухлёстывал за женой Пашковского и даже состоял с ней в связи. Муженёк её о том прознал, да и вызвал Гришу на дуэль. И кто бы мог подумать, но волею судьбы своим секундантом последний взял нашего рыжего юнкера. Как я понял, малец оказался не в том месте и не в то время.

Сейчас уже пишу и припоминаю, как поутру, заметив его растерянный и мрачный взгляд, я предложил ему помощь. А он не только отказался, но ещё и крайне неучтиво отозвался о моём внимании. Именно поэтому я уже очень давно никому ничем не содействую. Зачем, если в каждом моём стремлении причинить добро ищут подвох?

Но сейчас не о том! Константин ничего не рассказал. Это было глупо, с одной стороны, и крайне честно – с другой. Вдобавок он не только сохранил тайну Гриши, но ещё и его жизнь. Да, на вид этот юнкер маленький, щупленький, однако дотащить на себе высокого Корницкого всё-таки сумел.

Долго думал, писать или нет… не знаю, как объяснить. Но с племянником Степана явно что-то не то. Я подозреваю такое, что в здравом уме и не представится. Право, скоро сойду с ума от своих догадок.

Завтра расспрошу у вахмистра немного о здоровье его родственника, а также о том, когда и как он поступил на службу».

«Март. 1812. Гриша снова радуется и поёт песни, точно уличный кот под забором. Весна всегда вызывала в моём сердце чувства необыкновенные, почти что мечтательные и сказочные, однако в этот раз всё не так. Совсем не так, как раньше.

Уже пару недель я сообщник одного странного события. (Равнин непременно назвал бы это преступлением.) Мне стала известна одна тайна. Писать подробно не буду, поскольку хранить чужие секреты в своих дневниках крайне опасно, прежде всего для того, кому тайна эта принадлежит. Могу сказать одно, мои догадки относительно К. подтвердились. Вот сейчас пишу это, а всё как наяву! Руки мои дрожат от свежести воспоминаний. Прежде мне казалось, что память моя чертовски дурно устроена и я не способен запомнить ничего полезного и важного. А тот вечер, те несколько часов, проведённых в разговоре с К., отчётливы в моём сознании настолько, что я будто переживаю тот день снова и снова.

Я полагал, что несчастнее меня на этом свете и не найти. Сколько страданий я пережил ещё в младенчестве и отрочестве… А всё же нашёл человека, девушку, очаровательную, милую, обворожительную девушку, которая переживает такие перипетии судьбы, что и представить страшно. И ведь живёт, не сетует, не жалуется и, что самое непостижимое… благодарна за всё!

Право, восхищён! И если бы не её связь с Равниным, о коей я узнал лично с её слов, то быть мне ей верным другом. Но я не могу. Мишель ещё недостаточно испил горя, чтобы я смог забыть его предательство.

С девчонкой я планирую сблизиться. Хочу заверить её в своей поддержке, а после и вовсе влюбить. Представляю лицо её возлюбленного князя, когда он узнает, что она предпочла его мне, его старинному другу.

Хочу увидеть его ярость, гнев, слёзы. Если, конечно, он способен плакать. Всё кончится дуэлью, а там уж пусть Господь Бог решает, кто из нас двоих больший мерзавец».

«Всё чаще остаюсь с К. тет-а-тет. Мы находим такие удивительные темы для общения, что я невольно убеждаюсь в том, что отнюдь не все женщины – глупые жеманницы. Среди них ещё можно отыскать редкие бриллианты. Мы спорим, как самые настоящие приятели. И мне даже немного совестно, что именно она встала между мной и Мишелем. Почему… почему именно она?

Никто, кроме меня, не знает о ней. И я искренне делаю всё возможное, чтобы помочь ей. Хотя она та ещё гордячка! Такая своенравная и дерзкая на глазах у всей честной компании нашей, а по ночам, когда все спят, я слышу её тихие всхлипы от бессилия и тяжести той жизни, что она теперь ведёт.

Жаль… мне её, правда жаль.

Странно, но даже моё бесчувственное свинцовое сердце болезненно сжимается всякий раз, стоит мне увидеть её мучения. Не знаю, как вести себя. Все существующие правила приличий она обходит. Ну что за сумасбродство!

Пытается дразнить меня… делаю вид, что не слышу».

«…Сначала этот вызов Котову, теперь ещё и французский лазутчик в лесу. Что К. выкинет в следующий раз? Чем храбрее пытается казаться, тем больше своим безрассудством подвергает себя опасности. И меня. Хранить тайну становится всё тяжелее. Один её потупленный взгляд на проходящего без штанов Корницкого чего стоит…

Merde! Как мне ей помочь?..

Сегодня она убила человека. Как мог, старался успокоить. Я хорошо помню первого убитого мною солдата и знаю, что в таких случаях переживает мужчина, но… Что чувствует она? Насколько ей хуже, чем было мне в первый раз? Страшно представить.

Она удивляет меня с каждым днём. Прежде даже вообразить не мог, что эти нежные создания способны быть такими сильными. Женщины воистину удивительны. Иной раз они бранятся и жалуются по самым нелепым пустякам; зато когда испытывают по-настоящему сильную душевную или физическую боль, то ты ни за что на свете не узнаешь об этом. Кажется, всякую женщину природа наделила этим непокорным духом. Оттого им нравится казаться слабыми, когда они сильны, и сильными, когда слишком беспомощны.

Дописываю от следующего дня. Сижу один в поле.

Был с визитом у доброй В.

Не так давно получал от неё письмо с просьбой приехать, и так уж вышло, что полк наш сейчас проходит аккурат мимо дома, который она снимает со своим стариком-мужем. Пишу это дрожащими, точно у зелёного юнца, руками, поскольку порвал с ней. В. сперва была очень рада меня видеть, а уже через четверть часа гнала прочь со всеми возможными оскорблениями, слезами и истериками. Я хотел было пожалеть её, только мне стало дурно от её мокрого, красного от гнева лица. От неё я уже ехал с лёгкой душой и свободным сердцем. Свободным от прежних обязательств. Более нас с ней ничего не связывает.

Причина?

Не знаю, как сказать. С чего начать… с того, что, кажется, мой коварный и блестящий план мести вдребезги разбился или что я по-настоящему испытываю те чувства, в которые до сих пор лишь играл? Невольно я стал заложником собственных фантазий.

Задыхаюсь, пока пишу это. Вот пролил на землю почти все чернила, а потому писать долго не смогу.

Она поцеловала меня. Сама! Первая! Так чувственно. Ничего подобного я ни с кем не испытывал. Уж не знаю, что на неё так повлияло… наша дружба? События минувшего дня? Выпивка? Сгоряча решив, что речь в последнем, я остановил её, когда мы оба стояли наполовину обнажённые. Сколько усилий мне понадобилось, чтобы оторвать свои губы от её… таких горячих, сладких, манящих. Я был счастлив. Пусть миг, пусть несколько минут, растворившихся в вечности. Но. Я. Был. Счастлив!

Увидел на её шее кулон с гербом Равниных. Этот чёртов клевер с четырьмя листочками. Он отрезвил мою голову ещё сильнее.

Передо мной встал выбор. Исполнить желание, которому я едва ли противлюсь и которое навсегда погубит моего злейшего врага, и не просто погубит! Унизит, уничтожит! А с другой стороны, она. Совершенная, отважная, пленительная, нежная… такая прекрасная, что и не подправить фантазией.

Я не смог. Не смог воспользоваться её беспамятством и горем, которое она так отчаянно хотела заместить хоть чем-нибудь. Пусть даже мной… человеком, которого она не любит и, вероятно, презирает.

Я пал в своих же глазах… выходит, что на роль злодея и негодяя я всё-таки не пригоден. Хорошо, что она, по крайней мере, никому об этом не расскажет. Буду благородным лишь для неё.

Дурак!

В жгучий холод бросает лишь от одной мысли, что после случившегося придётся объясняться. Молюсь, чтобы она и не вспомнила.

Ох, чёрт! Скачет…»

«…Прошло уже несколько дней, а я до сих пор мучаюсь, что так ужасно поступил с Филей. Mon Dieu… ведь я чуть не погубил лучшего человека на всём свете! Надеюсь, что однажды перестану себя за это ненавидеть. Эта добрая душа без всяких сомнений простила меня. А что мне до его прощения, когда я сам себе и судья и палач? К тому же из тех палачей, которые секут головы исключительно ради удовольствия, а не по причине достойной оплаты.

(Вспомнил покойных мать и отца. Попытался вспомнить и их голоса, но не смог. Лишь какие-то общие очертания и запахи, что от них исходили. Сделалось ещё тоскливее. Если бы были живы, я радовался, как наш Филя. Его отец, равно как и мой, человек не самый приятный, а всё же… что-то тянет даже к такому отцу. Что-то первородное, над чем ни я, ни Филя не властны.)

За одно лишь благодарен. Случай этот сильнее сблизил меня с К.

Недавно я обозлился на неё за то, что она признала поцелуй тот ошибкой, за то, что поклялась мне лишь в одной своей любви… к Мишелю. Я был выставлен полным дураком. На миг дал волю горячности и молодому сердцу и пожалел о том, что не взял предлагаемое мне с таким рвением в момент, когда это было доступно. Гнев мой застил мне глаза, и я вновь возжелал причинить страдания и ей, и её возлюбленному. Но то, что случилось с нами несколько дней назад… Быть может, навсегда… нет. НАВСЕГДА! Точно навсегда обрекло меня на безотчётное, бесконтрольное и всецелое преклонение перед ней.

Я уже давно не лил слёз, не так. И уж точно не в обществе кого-либо. То, чему К. стала свидетельницей, и то, как сидела со мной, как обнимала, как ласкала, пытаясь утешить, изменили моё отношение к ней. Никогда бы не подумал, что буду уважать женщину настолько, что захочу вечность лежать в её ногах. Что не побоюсь казаться жалким, поступиться своей честью и своей гордостью ради мгновения в её объятиях. Ради возможности слышать её заливистый смех. Ради права наблюдать её ясную улыбку и чувствовать запах солнца, исходящий от этих пламенных волос даже в суровую, непроглядную, серую зиму.

О да, если бы солнце имело запах, то оно бы непременно пахло ею. Она не ушла и не осудила в то время, когда любой другой уже вытер бы об меня ноги.

Я так долго старался понравиться всем вокруг, что перестал нравиться самому себе.

А она… она вернула мне меня прежнего; вернула покой, который моё сердце искало очень-очень давно.

Я испытываю счастье. Но не знаю, как теперь с ним жить».

«…Когда всё было позади, я вскочил на Парадёра и погнал его прочь. Куда – не знаю. Он нёс меня и задыхался, то устало подавая голос, то и вовсе останавливаясь, когда идти уже не доставало сил.

Я соскочил с него. Остался совершенно один в бескрайнем, глухом поле. Закричал. Так громко, что голос мой почти сразу оборвался. Горло неприятно засаднило, но тогда я этого даже не почувствовал.

Тайна раскрыта.

Она провалилась под лёд. Только Степан сказал мне о том, что она направилась к реке, то я сразу почувствовал неладное. Сердце моё бесконтрольно заныло, но от чего, я так и не смог понять. Чуть позже я уже догадался, что всему виной тревога. Моё чутьё вновь меня не подвело. Я не стал дожидаться Степана, сразу погнал Парадёра к реке.

Ещё немного – и я бы опоздал… Что греха таить, я практически опоздал. Ещё одна минута, ещё короткое мгновение – и её уже было не спасти.

Не помню, как оказался на льду. Не помню, как разбил руку о его крепкую броню. Она была подо мной. Тянулась руками и билась ими о ледяную стену. Когда я смог наконец достать её, то уже ничего не помнил, не чувствовал и не понимал. Весь мир сомкнулся, сосредоточился лишь на ней одной. Белой, мокрой, недвижимой.

Сергей смог спасти её. Уж он-то умеет возвращать людей с того света. Сам не раз был тому свидетелем.

Сейчас с ней Степан. Пока ещё с ним не говорили о том, как будем объяснять её секрет другим. Но… сейчас это уже не кажется таким важным. Главное то, что она жива. Она жива, хоть и очень слаба.

О мой Бог… Клянусь! Если бы она умерла сегодня, я и сам бы утопился в этой чёртовой речке!

Почерк мой неважен, поскольку временно лишён своей правой руки.

Пытаются отослать в госпиталь. Как могу противлюсь этому».

«…Не могу скрывать более своей радости! С К. всё хорошо. Поправилась быстрее, чем я надеялся. Никогда не перестану удивляться тому, какая сила духа заключена в этом нежном Божьем творении. Вопрос о нахождении К. в полку тоже решился весьма благополучно. Против оказались лишь Габаев и Котов. Насчёт последнего я даже не удивлён. Буду за ним приглядывать, чтобы от своей неприязни или по пьяни не проболтался.

К. выглядит слишком уставшей и больной. Хотел бы я сделать для неё ещё что-то, а не просто сидеть у её кровати, пока она спит. Вот бы она поскорее улыбнулась. Вот бы вновь просияла детской наивной радостью.

Всеми силами пытался весь вечер не выдавать своих тревог. А чтобы в ней не осталось и малейших подозрений относительно меня, я всячески старался её раздразнить. Ох, как скучал я по её свирепому личику, задранному носику и серьёзным надутым губкам!

Она с такой нежностью поблагодарила меня за своё спасение и, конечно же, поинтересовалась, что может сделать для меня. Кажется, неприлично долго задержал взгляд на её приоткрытых губах… Хорошо, что мы стояли вдали от бивачных огней, и она навряд ли обратила на это внимание. Я не посмел превратить свои сокровенные мысли в слова. Не посмел сказать, что самой дорогой наградой на всём белом свете мне был бы её поцелуй.

Мы лежали вдвоём на скрипучей телеге в стоге сена и смотрели в ночное ясное небо.

Я бессовестно наврал ей о том, что часто уединяюсь под ночным сводом. Хотел показаться ей лучше, чем есть? Наверное.

Со стороны могло показаться, что это она смотрит на звёзды, но нет! Клянусь! Это звёзды смотрели на неё и точно любовались. Озаряли своим серебряным, холодным, божественным светом. Эти безжизненные стёклышки никогда прежде не казались мне столь выразительными и манящими, как в эту ночь. В ночь, когда она была рядом со мной».

«…Мысли мои занимает лишь она одна. Её голос непрерывно звучит в моей дурной голове даже в минуты её полного молчания. Её бледно-васильковые глаза мерещатся пред моими такими тёмными и некрасивыми, даже когда они прикрыты во сне и вовсе на меня не смотрят. Встаю ещё раньше обычного, чтобы, проходя мимо неё спящей, иметь возможность мельком полюбоваться. Иногда во сне она хмурится, но поутру я не могу спросить у ней, что же её так беспокоило.

Сейчас уже не скажу, с чего и как, с какого взгляда, с какого слова, действия, момента родилось во мне это нежное чувство к ней. Однако знаю, что этот человек стал мне нужнее крыши над головой, нужнее воздуха, нужнее воды и куска хлеба. Я живу только ради её слова, её упрямого взгляда, касания её руки и минуты, проведённой рядом. В ней вся моя суть, ясность моих мыслей и покой моей души.

Всегда во мне была нерушимая уверенность в том, что после стольких страданий, стольких мук, что выпали на мою долю, я никогда… никогда больше не сделаюсь ничьим рабом! Но я рад. Рад всему, что сейчас происходит внутри меня, ибо уже очень давно я не чувствовал себя настолько живым и счастливым. Долгие годы мне приходилось подставлять грудь под пули и рисковать понапрасну жизнью, чтобы испытать хоть толику того, что я ощущаю теперь. В один из дней мне просто захотелось жить для неё, стать причиной её счастья. Мне так спокойно становится, когда я уверен в том, что ей ничего не грозит, что она в безопасности. И большего словно и не надо. Я долго искал этому объяснение, какую-то логику. Не нашёл.

Мы подолгу разговариваем, но я никак не могу её наслушаться. Боже мой… я слушаю женщину и совершенно этим наслаждаюсь. Омрачает только то, что она без конца называет меня этим ужасным и ранящим сердце словом… «друг».

Я странно устроен. Одно из самых доброжелательных и искренних слов на свете для меня звучит хуже самого бесчестного оскорбления и причиняет невыносимые муки.

…Дописываю утром. Приснился сон. Я проснулся в холодном поту. Надеюсь, что хоть не кричал, как это обычно бывает у Котова. Я умирал. Умирал медленно, долго, один… но даже во сне перед смертью думал о ней. Чувствую, что судьба ещё сыграет со мной на своих правилах и я по воле рока умру из-за неё…»

«…После ужасных событий в Вильне К. стала менее разговорчивой. Что-то потухло в ней, сломалось. И пусть другие видят лишь её радостную улыбку, я не могу перестать обращать внимание на глубокую тоску во взгляде её озёрных глаз. Эта тоска так хорошо мне знакома, что я почти что считаю её своей. С годами мы утрачиваем способность к некоторым чувствам и ощущениям. Ей пришлось быть слишком сильной… Хотел сегодня в порыве сказать ей о своих чувствах, но она опять заговорила о Равнине.

После знакомства с ней я стал ненавидеть его ещё больше! И её… На неё тоже злюсь каждый раз, когда она хвалит своего обожаемого князя. Знала ли она, какую жизнь он вёл до встречи с ней? Ни одной юбки не пропускал. Помнится мне, даже с мальчишкой Милановым, братом нашего Дениса, хотел стреляться. Подробностей не помню, но точно знаю, что Равнин обольстил хорошенькую девушку, а когда та попала в его руки, то недолго ещё пробыл с ней и стал ухлёстывать за состоятельной и весьма образованной вдовой. Осуждать я не вправе. Сам не лучше. Однако в отличие от него я не дурю девушкам головы пламенными клятвами в любви. Они влюбляются в меня из интереса, потому что я с ними груб и к их персонам безразличен. А этот… самый настоящий лгун, который даже сам себе не может признаться в своей лжи.

Сильнее всего мою гордыню рвёт на куски то обстоятельство, что лишь благодаря моей заносчивости и желанию насолить Мишелю я своими собственными руками свёл его с ней. Не с кем-либо ещё. С ним! Сотню раз уже вспоминал я тот вечер, когда спровоцировал князя на дуэль с кем-то, кто ниже его по званию.

Я всегда играл с судьбой. Всегда был той секирой, которую палач заносит над шеями своих жертв. Но никогда мне не приходилось вставать на их место. Судьба мне более не благоволит. Скоро и монетку бросать станет опасно.

Из хорошего: много пишу. Муза не покидает меня ни на миг. Кто знает, быть может, смогу придумать что-то дельное».

«…Столько всего случилось за минувший месяц. Даже не знаю, с чего начать.

Войска неприятеля перешли Неман и вторглись в границы наши. То, что мы с такой горячностью и нетерпением ждали, обрушилось на нас страшной неудержимой лавиной. Мы с позором отступаем. Не знаю, как выразить все те настроения, что гуляют в армии. С начала этой войны едва прошёл месяц, как не стало наших Степана и Фёдора. Большое горе для всего мира.

К. очень тяжело переживает гибель своего названого дядюшки; да, признаться, я тоже. О! Как же мне хотелось убежать, лишь бы той ночью не слышать её истошных криков, лишь бы не видеть эти нескончаемые горькие слёзы. Но разве я мог? Разве мог оставить её? Нет! Как бы невыносимо мне ни было, как бы ни разрывалась моя грудь на части при виде её страданий, как бы у самого ни щипало глаза от слёз, я всё равно сидел рядом, точно к ней приросший. Терпел, ждал и молился, чтобы боль её унялась хотя бы немного.

После невозможно было подолгу смотреть в её глаза. В их глубине чувствовалась такая печаль, такая трагедия. Они тайно плакали, а губы растягивались в улыбке. Да… она улыбалась и точно делала это наперекор тому ужасу, что с ней произошёл. Наперекор своему горю и своей судьбе.

Сразу после смерти Фили я отписал его молодой жене. Скорее всего, из-за частых маршей никто, кроме меня, об этом и не подумал. Я счёл лучшим, если она узнает об этом горе от кого-то, кто всей душой любил Фёдора так же, как, без сомнения, любит его она. Я выразил свою скорбь в двух листах и просил о любой помощи писать лично моему денщику. Тот всё сделает. Тяжелее всего было объяснить, что тело её дорогого мужа навеки осталось в безымянном месте, которое навряд ли можно теперь отыскать, и что она никогда не сможет пролить слёз над его могилой.

Анастасия Фелицина оказалась стойкой и мудрой не по своим годам. На свадьбе я мало говорил с нею, потому никаких выводов делать не смел. Но в том письме, что она послала мне в ответ, было всё! И достоинство, и мужество, и бесконечная любовь к моему дорогому товарищу, о которой без слёз я читать не мог. Она, не тая, рассказала мне, что уже некоторое время носит под сердцем дитя. И хотя срок ещё невелик, маленькая графиня полагает, что Господь наградит её сыном. После недолгих размышлений дала себе и мне слово, что, если действительно будет мальчик, назовёт его Никитой.

Я не сдержал чувств своих и разрыдался, точно сопливый студент. Вот и сейчас, пока пишу, всё ещё смахиваю непрошеные слёзы. Хорошо, что сейчас я один. Хорошо, что ранимость моего сердца никто не видит.

Бесконечно рад за доброго друга. То, чего он так страшился, уже не случится. Род его будет жить, а я, пока жив, буду за это молиться.

Тяжело воюется, когда она тоже идёт в бой с нашим эскадроном. Я не свожу с неё глаз и совершенно не слежу за саблями и пулями, что летят прямиком в меня. Хожу с другими и лишь тогда наслаждаюсь этим».

«Август 1812. Смоленск.

Случилось то, чего я ждал своим закалённым сомнениями и тревогами сердцем и чего всячески старался не допустить. Совсем недавно она практически встретилась с ним. С Равниным.

Там, на поле, я заметил князя в окружении его людей. Он был сама стать, сама красота и само мужество. Прямым воплощением всех идеалов нашей славной эпохи. Я увёл её после сражения и намеренно пошёл дорогой, на которой они бы точно не пересеклись. И хоть меня терзала совесть за то, что я делал всё вопреки её стремлению увидеться с ним (я заметил это по её расстроенным глазам), тем не менее я всей душой радовался тому, что моё дело увенчалось успехом.

Но надолго ли?..

Они встретились сегодня. Мальчишка Миланов рассказал ему о том, что нашёл Клэр здесь, в нашем полку. Не успели мы оплакать Гришу, которого похоронили за несколько дней до нашего прибытия в Смоленск, все уже о нём позабыли и с распростёртыми объятиями встречали прославленного героя.

Как он разговаривал с ней… Как только смел обращаться к ней с таким пренебрежением! А она… Она смотрела на него так… С таким обожанием. С таким трепетом. С каким никогда не смотрела и не посмотрит на меня.

До сих пор я не был уверен в силе её чувств к нему. Но то, как она стерпела все его нападки, то, с какой нежностью говорила с ним после того, как все мы ушли. Признаюсь… бесчестно с моей стороны. Но я остался даже после того, как она велела уйти. Я был недалеко, прятался среди перешёптывающихся деревьев и слышал каждое слово этих двоих. И с каждым её неровным вздохом у его лица я чувствовал такую боль, точно сердце моё вырывали стальными клещами из груди. Душа кровоточила. Глаза заболели, предвещая слёзы, коих я так и не проронил.

«Твоя несбывшаяся мечта не причинит тебе столько же боли, сколько твоя мечта, сбывшаяся у другого».

Не помню, где прочёл я эти строки или кто сказывал мне их прежде, однако их истинное значение я понял только сейчас.

Одна часть меня всегда презирала её. Проклинала. Когда я не видел её, когда она была далеко, я ненавидел всё то, чем она была; лёгкой походкой, заливистым смехом, нежным взглядом и запахом солнца в волосах. Но стоило ей появиться, как сразу же лёд ненависти во мне таял и на его месте, подобно ранним, весенним цветам, прорастала нежность. Удивительная, искренняя нежность, которую прежде я ни к кому не питал. Эта нежность затмевала собой горечь от неразделённых чувств, и я готов был утопать в ней так долго, насколько позволяло мне её общество.

Так продолжалось не один месяц и начиналось по новой, стоило ей уйти и возвратиться вновь. Видеть её каждый день было величайшей радостью и ещё большей мукой для меня. Теперь я точно это знаю и наконец могу себе признаться.

Я люблю её. Люблю! Люблю! Люблю такой безмерной, всеобъемлющей любовью, какую можно испытывать лишь к Богу. Из всех женщин мира не найдётся и одной, похожей на неё хоть чем-то. Такой же гордой, самовольной, взбалмошной, дикой, сильной, отважной, мудрой и справедливой. В ней робость без конца соперничала со страстью, а пламенный, прожигающий до самых костей взгляд ласкал нежнее бархатистого июльского ветра.

Я полюбил её за огромное доброе сердце, которое столько всего пережило, но осталось верным себе, не ожесточилось, а, наоборот, сделалось ещё больше и ещё добрее.

Снова и снова я предпринимал тщетные попытки выкинуть её из головы, даже не подозревая, что она уже давно была в сердце. Я ждал взаимности. Мечтал, чтобы она полюбила меня не только как друга, но и как мужчину. Глупец… наивный, жалкий глупец. Зачем поверил её глазам?..

Равнин самый настоящий счастливчик, но, даже будучи таковым, он ни капли не заслуживает её. Он любит лишь себя, а ей необходим рядом человек, который сможет о ней позаботиться. В иных условиях моя гордость не позволила бы заговорить с ним о ней. Но я смог задушить её у истоков, чтобы иметь возможность высказать ему всё, что лежит у меня на душе. Он спросил, можем ли мы с ним забыть все прошлые обиды и вновь стать друзьями. Я ответил, что для умения дружить и быть другом нужно быть честным и достойным доверия. А он, Мишель, не таков. Он сказал, что иного ответа от меня и не ждал.

По его холодному враждебному взгляду я понял, что угрожать смысла нет. Только не сейчас. Не пойдём же мы в самом деле стреляться, когда не сегодня, так завтра оба можем погибнуть в этом хаосе. Потому я попросил… со всей учтивостью, со всей беспристрастностью. Я попросил его уберечь её от войны. Попросил ни в коем случае не пускать больше в бой. Знаю, что у него одного может это получиться, поскольку он один может оказать на неё влияние. Сделал вид, что не вижу радостного, победоносного блеска в его синих глазах и злорадной улыбки.

Ничего мне не осталось. Я не в силах составить её счастье, хотя и желаю этого всей своей грешной душой. Не сказал Равнину о том, как она страдала, что пережила и как ждала его. Впервые не хотелось вступать с ним в спор. Если он сделает её счастливой, значит, он не такой уж и безнадёжный.

Знаю, многие моей смерти обрадуются. «Этого мерзавца больше нет!» – прогремят они во весь голос. Я никогда не угождал людям, и любить меня не за что. Но вопреки всему, если она одна на всём свете хоть изредка будет вспоминать обо мне, то каждый раз я буду воскрешён.

Лишь её я люблю больше, чем себя. Лишь она одна поверила, что я лучше того, чем пытаюсь всем казаться. Она наполнила собой мою душу, заменила мне всех живших ранее и живущих теперь. О большем и желать не смею.

Когда мы последний раз говорили с ней по душам, её лёгкая рука протянула мне цветок. Белую маргаритку. Тогда я не смог сдержать улыбки от тех мыслей и фантазий, что набежали на меня, как муравьи на сахар.

Белая маргаритка – символ простоты, надежды и любви».

* * *

Земля уходила из-под ног. Дрожащие не от холода, но от чувств, тонкие пальцы осторожно перевернули последнюю исписанную страницу и едва поймали что-то выпавшее из дневника. Что-то хрупкое, маленькое. Клэр разжала руку и увидела, лежащий на ладони цветок.

Она не могла дышать. Стояла ни жива ни мертва. Поражённая, безмолвная. Грудь сдавило от боли.

Теперь всё прояснилось. Теперь все крохотные пазлы сложились в одну полную картину. Каждый прожитый в полку день, каждое слово, каждый взгляд Никиты обрёл истинный смысл.

Слёзы лились одна за другой огромными каплями. Текли по бумаге, размывая слова, написанные самым обычным почерком. Самым обычным. Такой почерк не мог претендовать на звание филигранного, лучшего или хотя бы красивого. Он был простым. Простым, как огромное сердце и глубокая чистая душа мужчины, который всё это писал. Который за своим непримечательным видом, своей несуразной наружностью имел столько, сколько не имел никто из живущих на этой земле. Он один из немногих жил по-настоящему. Он боролся с миром, светом и самим собой, чтобы не потакать окружающему его тщеславию. Самый беспринципный подлец, так его называли в обществе, оказался человеком чести и совести.

Клэр вытерла влажное лицо тыльной стороной ладони, оглянулась и обнаружила, что стоит на другом конце лагеря. Она не заметила ни как донесли её сюда ослабевшие ноги, ни как она прочла весь дневник от корки до корки, страницу за страницей, ни как на востоке стала прорисовываться бледно-розовая линия утренней зари.

Ночь закончилась. Вместе с мыслями, вместе со слезами радости и печали. Клэр стояла посреди расставленных палаток, посреди прогоревших за это время костров. Одна, в окружении стелящегося густого тумана. Белого, точно горная река. Столько мыслей кружилось в голове, столько слов, и все они были связаны с одним-единственным человеком.

Она вскинула голову. Небо было таким по-утреннему сонным, чистым, спокойным, что взгляд на нём невольно задержался.

– Столько времени… –  произнесла она вслух нежным голосом, не слыша ничего вокруг, кроме завывающих, о чём-то шепчущихся меж собой деревьев.

На плечо опустилась рука, но Клэр даже не вздрогнула. Слишком глубоко она погрузилась в свои думы.

– Всё хорошо? – спросил озабоченный голос, и, лишь узнав в нём голос Мишеля, Клэр оглянулась на него через плечо. Посмотрела проплаканными болезненными красными глазами. Словно заворожёнными. – Что? Что стряслось?

Клэр не знала, что сказать. Слова разбежались, а те, что и приходили в голову, казались ей такими пустыми. Да и навряд ли она знала, какими словами можно объяснить человеку, которому некогда клялась в любви и который клялся в любви ей, что всё произошедшее между ними было одной огромной ошибкой. Влюблённостью, страстью, наваждением, судьбой, злой шуткой. Чем угодно, но только не любовью. Что всё, чем болела её душа прежде, сейчас уже ничего не значило.

Она заглянула в эти прекрасные, сводящие с ума штормовые глаза, хмурые, как чёрное, пенящееся море, и не увидела в них ничего, кроме своего крохотного отражения.

Всё прошло. Никаких чувств. Ничего.

Клэр опустила взгляд на кожаный переплёт дневника, и Мишель сделал то же самое. Он узнал его. Понял, кто был его владельцем. Клэр прочла это по подозрительному выражению его строгого лица. Он хотел было взять его, точно в её лёгких, как пёрышко, ручках этот исписанный дневник был непосильно тяжёлым. Но стоило ему потянуться пальцами к собственности Лесова, как Клэр тут же отпрянула и лишь сильнее сжала его в руках, прижала к груди, как родное дитя.

– Не нужно, Мишель! – возразила она.

– Нам пора выдвигаться. – Его голос сделался жёстким и зазвенел, как сталь.

– Я возвращаюсь.

– Что? О чём ты?

– Я возвращаюсь в Смоленск. К нему. – Виноватый взгляд снова упал на дневник.

– К кому ты возвращаешься? Не понимаю. – Из груди Мишеля вырвалась горькая усмешка. Лицо Клэр было как никогда серьёзным, но от чего-то ему по-прежнему казалось, что она над ним подшучивает. – К Лесову?

Она не отвечала. И Мишель с каждой минутой её молчания всё сильнее хмурился, всё сильнее не походил на себя обыкновенного. На глазах таяли его стать, сила, достоинство, и теперь он ничем не отличался от остальных. Его гордость, его самолюбие были уязвлены. Впервые его чувствами играли.

– Прошу, объяснись. Я имею право знать!

Она решительно подняла на него свои глаза и посмотрела так пристально, точно пыталась через них докричаться до души.

– Боже мой… Ты решила таким образом отомстить мне? За то, что я не смог отправиться за тобой вдогонку? Ты поэтому так поступаешь? Это очередные твои шутки?

– У нас с тобой не задалось с самого начала, – произнесла она ровно, с невесомой улыбкой и покачала головой. – С той самой дуэли. С того вечера, когда ты впервые бросил меня на балу. С того момента, как начал лгать о своей смерти. С того, как мы попрощались в порту у корабля, следовавшего в Петербург… Ты всегда бросал меня, ты всегда предпочитал меня долгу, не понимая, что долг и есть самый опасный враг любви. Никита был рядом всегда. Как бы я ни гнала его, что бы он ни знал о моих чувствах к тебе, он никогда не оставлял меня. Ты даже представить не можешь, через что нам с ним пришлось пройти. И лишь сейчас, лишь благодаря этому дневнику я наконец прозрела. Нет смысла… да и нет времени прятать теперь свои чувства к нему.

– Лесов всю свою жизнь только и делал, что плакался на судьбу. Думал, что если не может заслужить внимание и любовь кого-либо при помощи своих умений и талантов, то можно поступиться гордостью и излить водопад слёз.

– А чем заслуживали любовь вы, князь? – Клэр прищурилась, нахмурила тонкие рыжие брови и через нос глубоко вдохнула, точно собираясь с силами, чтобы противостоять ему. – Доносами на лучших друзей? – Мишель нервно ухмыльнулся. Посмотрел растерянно, словно и не ожидал услышать эту часть своей истории.

– Не знаю, что он уже успел рассказать обо мне, но явно это не то, чем…

– Он любил тебя! – Клэр перебила его, больше не в силах совладать с одолевающей её досадой. – Ты заменил ему брата! Он боготворил тебя и никогда не завидовал тому, что ты лучше его практически во всём, хотя знал это! Любить кого-то, Мишель, значит поступаться своими принципами. А ты ради своего положения, ради своей чести предал единственного настоящего друга, что имел. Знаешь ли ты, как искалечил его этим предательством? Думаю, что ты предпочёл об этом даже не беспокоиться… Одного никак не пойму. Зачем ты спас меня тогда в Тюильри? Зачем поставил будущее нашей страны под удар?

– Иначе я не мог. Но душой кривить не стану. При дворе Наполеона я слишком часто давал волю своим чувствам… глупо и опрометчиво. О некоторых своих поступках я сожалею.

Ответ Мишеля прозвучал ещё горше её вопроса. После прочитанного в дневнике Никиты у Клэр больше не было сомнений в том, что её спасение во Франции – это не что иное, как воля случая и удачное стечение обстоятельств.

Клэр сделала от него несколько пугливых шагов назад. Положила дневник на землю и, расстегнув верхние пуговицы на красном доломане, засунула руку под рубаху.

– Что ты делаешь? – спросил он, поражённый до крайности. Стоило ему договорить, как Клэр уже держала в руке его кулон.

– Вот. Забери его! Однажды ты сказал, чтобы я носила герб твоего рода, пока мои чувства к тебе верны и неизменны.

– Значит, теперь вы любите его? – отчеканил он каждое слово. К прекрасному, загорелому в пылу сражений и в походах лицу тем временем прилила кровь.

Казалось, что он вот-вот яростно закричит, всплеснёт руками, сорвётся с места и забегает вокруг Клэр, как дикий и свирепый хищник по запертой клети. Но что-то строгое, невыносимое не позволяло даже немного показать уязвлённости его самолюбия. Он врос ногами в землю и, хотя внешне оставался практически так же спокоен, всё же Клэр чувствовала нависшее над ним облако ненависти и презрения к ней.

– Я говорила это тебе, и я не врала! Говорила князю Равнину, от которого потеряла голову, точно легкомысленная девчонка от первой своей влюблённости. Говорила таинственному М., к которому бросилась в объятия только потому, что была слабой, безвольной и всего на свете боялась… Как можно после всего этого назвать мои чувства к нему этими словами? Но, да… – немного поразмыслив, добавила она уже уверенным, ранящим Мишеля, тоном. – Если это слово ещё хоть что-то значит, то да. Я люблю его.

– Он ведь никто… – процедил Мишель сквозь зубы, глядя на неё с издёвкой. – Всё его состояние держится на его бабке. Он некрасив, неталантлив, без связей, без имени. Вдобавок имеет репутацию столь скверную, что ни одна достойная семья Петербурга или Москвы не сосватает за него свою дочь!

– Пусть так. Он почти во всём уступает тебе. – Клэр снова приблизилась к нему. Кулон, который князь упорно отказывался принимать, всё ещё болтался у неё в руке. Девушка нежно взяла его мозолистую ладонь и вложила в неё четырёхлистный клевер. – Тебе нужна любовь их всех, – она окинула взглядом стоящие вокруг них палатки с солдатами, которые за время их разговора уже повыползали наружу, – тебе нужны любовь и уважение твоих людей; тех, что служат во дворце, и, конечно же, любовь императора… А ему нужна лишь моя любовь. Но, видишь ли, когда любишь всех вокруг, на самом деле не получается любить никого по-настоящему. Я слишком долго шла на поводу у своего рассудка, доверяя тому, что видят глаза… Я полагалась на ваши обещания. За всем этим я совершенно не слышала шёпота собственного сердца.

Клэр твёрдо смотрела прямо в глаза Мишеля, решительно, честно. Не лукавя, не отводя взгляда в сторону. Не сомневаясь. Лицо князя исказилось, а на лбу выступила испарина. Слова ранили его гордость куда сильнее, чем Клэр казалось. Он ждал, думал о чём-то и ждал, точно предоставляя ей шанс самой одуматься и принести извинения за эту вспышку.

– Хочешь сказать, что это конец? А если бы я не встретил тебя сейчас… зашла бы ты со мной проститься?

– Не каждое прощание произносится вслух, Мишель. С тобой мы простились уже очень давно.

– Твоя воля, – выдохнул он и сжал кулон в кулаке. – Но все мои чувства к тебе были самыми настоящими. Иначе любить я не могу.

– Я знаю. Прости меня и прощай.

Клэр не решилась обнять его. Сочла это неправильным. Она молча засунула дневник Никиты в ташку и уже сделала первые шаги в сторону, где оставила Гликерию, как вдруг рука Мишеля крепко ухватила её за запястье.

– Ты можешь любить кого угодно… Как бы тяжело мне ни было с этим смириться. Но в Смоленск тебя не отпущу. Да и в какое-либо ещё сражение тоже. Пусть это будет последним, что я сделаю для Лесова, но своего слова не нарушу.

– Я сама распоряжаюсь своей жизнью, и если мне уготовано умереть сегодня, завтра или через год, то я предпочту умереть с ним.

Клэр метнула в Мишеля гневный взгляд, думая, что этого будет достаточно, чтобы он позволил ей уйти. Но её руки он так и не отпустил. Напротив, впился пальцами в кожу, сжимая ещё сильнее.

– Пусти-и-и! – прорычала она угрожающе и свободной рукой потянулась к эфесу. Золотые шнуры беспокойно закачались, и Мишель медленно наклонил голову в их сторону.

– Осмелишься? Поднимешь руку на командира? – спросил он с негодованием так, словно его вопрос не требовал никакого ответа.

– Дай мне уйти! Это всё, чего прошу.

Князь подозвал к себе своих людей. В это время вокруг них уже ходили из стороны в сторону любопытные гусары и егеря; молча, лишь косясь с интересом на то, как их командир ругает какого-то юнкера с заплаканным, опухшим лицом. На его клич подбежали сразу трое, и всем им он поручил взять молодого гусара под конвой.

– Всё оружие, что есть у юнкера, изъять силой, если не сдаст добровольно. Пистолеты, саблю, всё! Вести в конце и не спускать глаз до дальнейших указаний. Убежит, со всех по три шкуры спущу!

Клэр лишь раз попробовала вырваться из кольца окруживших её солдат, но безуспешно. Оружие отняли. Мишель с печальным видом обвёл её взглядом и, не сказав более ничего, развернулся и пошёл в противоположную сторону.

– История повторяется, не правда ли, князь?! – в досаде крикнула она низким, не своим голосом ему в спину.

Мишель не остановился, не возразил, даже не оглянулся на неё больше.

* * *

Солнце уже было в зените, палило нещадно, со всей своей силой, и видно было, как раскалённый от зноя воздух дрожал. Невыплаканные и невысказанные чувства и слова душили своими свинцовыми руками, причиняя нестерпимую боль. Клэр ругала себя, злилась на Мишеля и с отчаянием молилась о том, чтобы ещё хоть раз увидеть Никиту.

Он отдал ей свой дневник. Он не представляет своей жизни без неё, а значит, цели жить у него тоже больше не осталось. Он и не думал возвращаться. Не думал, что когда-то ещё посмотрит в её глаза. Эти мысли не давали покоя. Мысли, что он отправился умирать.

Над головой расползалось сизое облако. Точно пятно от пролитых на бумагу чернил. Клэр обратила на него взор и не сразу поняла, что это и не облако вовсе, а тянущийся от Смоленска дым. За ночь удалось потушить пожары, но тёмное небо всё никак не желало уносить память о минувшем дне вместе со своими неудержимыми вольными ветрами туда, где никто и никогда не узнает о том, что произошло.

Клэр нахмурилась и получила грубый толчок в спину.

– Иди давай, а не небо разглядывай! – повелел недовольный голос.

– Стой! Стой, кому сказал! – Все, включая Клэр, обернулись и замерли.

Клэр не смогла скрыть своей радости. Хоть она и пыталась сохранять равнодушие, а всё-таки чуть задранные уголки губ по-свойски выдавали в ней радость от приезда друга. Но, казалось, никто из ведущих её солдат, так и не обратил на это внимания. Их недовольные физиономии в мгновение переменились, стали угодливыми и услужливыми. Кажется, они уже и позабыли про юнкера, которого им было велено стеречь любой ценой. Клэр с интересом ждала.

– У меня приказ от вашего командира, князя Михаила Александровича Равнина. – Габаев демонстративно помахал бумагой перед любопытными носами гусар и со всей важностью продолжил: – Кто из вас прочтёт? – Все трое переглянулись и потупили взгляд. – Что, никто?

– Никто, ваше благородие… Не обучены.

– В сей бумаге сказано, что требуется незамедлительно отпустить юнкера, чтобы тот в моём сопровождении был доставлен лично к князю.

– Но был приказ…

– Так поступил новый приказ! – нетерпеливо, с напором настаивал ротмистр. – Вам что, троим, было велено?

– Стеречь до следующих указаний.

Сергей довольно развёл руками и снова покрутил поручением у их озадаченных лиц. Конь под ним тоже был недоволен столь долгим ожиданием. Он волновался, отбивал ногами громкую раскатистую дробь и своим угрожающим видом заставил рядовых сильнее вжаться руками в карабины.

– Верните юнкеру его оружие и расходитесь по своим эскадронам.

– Так мы все из одного эскадрона и будем. – Габаев изобразил ту гримасу, которая появлялась на лице Корницкого каждый раз, когда штабс-ротмистра кто-то крайне раздражал своей бестолковостью. Он нахмурил чёрные брови, ещё сильнее прищурился и, слегка наклонясь к ним, произнёс, сохраняя последние крупицы своего спокойствия:

– Мне нет дела до того, из каких вы эскадронов, соколики. Главное, чтобы на поле дело своё знали. Всё, ступайте! А вы, юнкер, пройдите со мной.

Клэр отдали всё оружие, даже ташку с патронами и дневником Никиты. Пока Габаев не сводил тёмных вишнёвых глаз с рядовых гродненцев, девушка со всем вниманием смотрела на него. Он спешился и, ничего не объясняя, протянул ей поводья своего коня. Клэр замерла и встретилась своим озадаченным взглядом с его, гордым, строгим, но заботливым.

– Что это значит? – спросила она, никак не решаясь принять его лошадь.

– Я всё знаю о случившемся. Знаю, что Мишель приказал взять тебя под стражу. Пока никто не узнал, пока эти дурни не донесли своему командиру о выполненном приказе, заклинаю, торопись!

– Ты не обязан, Сергей! Ты и так много сделал для меня. Не хочу, чтобы мой побег стал для тебя губительным.

– Не знаю, чем руководствовался князь, но лишать тебя права быть сейчас там, – Габаев кинул взгляд в сторону Смоленска, – он не смел. Ты вправе сама решать. Однажды мне не дали возможности решить так, как велело сердце. Я послушал разум, послушал советы других и сделал то, что сделал… Ты можешь погибнуть там… с ним. Но если ты чувствуешь в себе достаточно силы, чтобы спасти его, то ступай! Никто тебя более не сдерживает.

Клэр закончила привязывать саблю к портупее, забрала пистолеты и с благодарностью приняла коня Сергея. Она не обняла напоследок ни Фёдора, ни Степана Аркадьевича, ни Корницкого. Потому с ещё большей жадностью вцепилась в плечи ротмистра. Грузинский князь сперва было опешил, но затем подобрел, смягчился в лице и прижался к Клэр в ответ.

– Для меня было честью, служить рядом с тобой, – произнёс он у самого уха, и его горячее дыхание обдало лицо.

– Мы прощаемся так, словно навсегда, – попыталась пошутить Клэр, только шутка эта вышла на редкость горькой, а на глаза набежали непрошеные слёзы. – Для меня было ещё большей честью! За всё благодарю вас, князь.

* * *

Вороной, грозный конь Габаева сорвался на бег практически сразу, как только Клэр оторвалась от отступающих колонн. Дорога ей была одна – вперёд, к дикому рёву пушек и чёрному куполу, нависшему над крепостью, и к красному пожарищу.

Она задыхалась. Пыталась перевести дух, но только больше глотала разгорячённый воздух. Увидеть его. Найти живым. Обнять. Поцеловать. Прожить с ним целую жизнь вдали от всего этого безумия. Он, верно, согласится. Он, вне всяких сомнений, оставит полк ради неё. Ради простого человеческого счастья, для которого не нужны титулы, звания, гордость, победы и награды.

Лишь бы найти его! Лишь бы успеть!

Через Днепровские ворота всё ещё выходили люди. В их числе и отступающая армия, и мирные, и раненые… Клэр заглядывала в лицо каждого, надеясь увидеть то единственное, родное. Его лицо. Но не находила. Конь под ней жалобно простонал. Девушка и сама была без сил. Заметив, как животное страдает, как рекой течёт слюна по его красивой чёрной морде, как тяжело раздуваются мокрые мохнатые бока, она незамедлительно соскочила и едва не упала на подкошенных ногах. Никто не осудил юнкера за нерасторопность. Никто даже не посмотрел в его сторону.

Город снова пылал, хотя казалось, что и гореть уже было просто нечему. За одну ночь исчезло практически всё. Все деревянные постройки, сараи, парки, сады, дома местной знати и некоторые храмы. Предместья тоже были разрушены. Широкие высокие стены крепости в некоторых местах были чудовищным образом стёрты до основания. Клэр шла по улицам, охваченным пламенем, заворожённая ужасом, что открылся глазам.

Какое варварство. Какая дикость.

Было темно, точно ночью, и Клэр не могла сказать наверняка, было это громоздившейся над головой тучей или в действительности день подошёл к своему концу. Она упёрлась во что-то ногой, заметила, как сапог зачерпнул вспаханную землю с золой, и тут же подняла голову. С содрогающегося от человеческой жестокости гранитного неба вниз опускались крупные хлопья белого пепла. Такого белого, что сперва могло показаться, точно это самый настоящий снег. Девушка остановилась между уцелевшим в этом хаосе деревом и палаткой, в которой всё ещё над тяжело раненными трудились врачи. Стянула с одной руки перчатку, со второй и, бросив их под ноги, выставила ладони перед собой. Не прошло и нескольких секунд, как на них упали ненастоящие снежинки. Крупные, серые вблизи, остывшие.

Одна, две, три… Они сыпались и сыпались, и продолжали бы сыпаться дальше, если бы Клэр не встряхнула руками, словно отбрасывая, как кошмарный сон. В памяти мелькнули картинки из прошлого. Почудилось, словно она находится на званом вечере у знатных господ, что рядом с ней сидят её живые и радостные друзья, а на сцене небольшого домашнего театра стоит певица в греческом одеянии. И женщина эта пела о горе, о разрушении, о том, как могучий Везувий обрушился на несчастный город Помпеи.

Совсем рядом с ней кто-то дико и пронзительно закричал. Завыл, совсем как одичалое лесное животное. Клэр уже не различала среди большого количества других таких же звуков какие-то отдельные крики. Все они были чем-то одним. Одним оглушительным, пробирающим до самой души шумом. Они сливались в единый утробный плач и принадлежали всем и каждому, даже тем, кто плакать уже не мог.

Однако этот вопль выбился из общего хора звуков, стал различимым, и поэтому Клэр прошла ему навстречу, сама не понимая для чего. Плач этот был странным. Не похожим на те, что Клэр слышала прежде. Он словно прорывался из земли.

– Что за крики? – спросила она у первого встретившегося ей солдата.

Мужчина встрепенулся. Вероятно, уже давно слушал этот жуткий крик. Он посмотрел на Клэр настороженно, с пестрящей в серых уставших глазах дикостью.

– Лучше не смотреть, – неохотно ответил он. – Ступайте, юнкер. Армии в городе почти не осталось. Ступайте, пока ещё можете.

– Бой окончен?

– Да разве это зовётся боем? Так, самоубийство… Город пал. Не в наших силах его спасти. Всё разрушили, черти! Даже королевский бастион захватили. Ах… сколько там трупов. За все жизни столько не увидишь, сколько лежит там сейчас у оврагов, – прохрипел он с неисцелимой горечью.

– Я ищу друга. Он поручик лейб-гвардии гусарского полка.

Сам мужчина был одет в форму казачьего полка, а потому вряд ли знал, где сейчас были гусары в красных мундирах. Однако он облизнул пересохшие губы, помолчал с полминуты и лишь потом махнул рукой, подавая сигнал.

– А мундир у твоего друга, я так понимаю, как и у тебя, красный? – Клэр утвердительно кивнула, и шаг мужчины сделался ещё более мрачным, нервным. – Есть у нас один такой.

С каждым сделанным шагом Клэр всё с большей силой чувствовала, как сжимается в тисках её грудь, как ноги вязнут в насыпанных кучах пепла и как разрывается сердце от нарастающего нечеловеческого крика. Ей больше не хотелось идти за незнакомцем. Но ноги сами, уже по инерции, вели по дороге, которую Клэр указывали. Догадки сменялись одна другой, но за один короткий миг все они обрушились, точно карточный домик под непреодолимой силой бури.

На земле, то поджав ноги, то встав на четвереньки раскачивался взад-вперёд молодой гвардеец. Он бесконтрольно смеялся, плакал, кричал, выл, тявкал, словно он собака, утыкался носом в землю, кусал свои грязные руки и скалился. Из его рта не вышло ни одного внятного слова, и ничто не выдавало в нём человека, кроме внешнего сходства. Он кривлялся, и лицо его, испачканное землёй, копотью и кровью, выглядело странным, пугающим. Точно у монстра.

– Умом тронулся. Ещё два часа назад в бой за крепость ходил, а теперь вот что…

– Его контузило? – спросила она из вежливости, но сама отшатнулась, точно от прокажённого, даже не желая вглядываться в лицо гусара. Мужчина заметил её подозрительность.

– Верно делаете, что остерегаетесь. Это он с виду худенький, а как вцепился в одного из наших, так еле оттащили. Всё лицо исцарапал, да и ухо пытался откусить. – Клэр распахнула глаза и прикрыла искривившийся в отвращении рот рукой.

– Чудовищно… Так что же с ним стало?

– Да, говорят, брат с ним был. Занесло его к врагу, а остановиться вовремя не смог. Изрубили на части прямо у него на глазах. Только он это увидел, как тут же рассудок его и покинул. Жалко мальчишку. Совсем ребёнок ещё.

– Что вы сказали? Брат? – переспросила она с таким искренним удивлением, точно и правда не расслышала всего, что сказал казак. – Как его фамилия?

– Хм. Полагаете, этот бедолага может назвать своё имя? Почему бы вам не расспросить его самому?

Клэр свела брови на переносице, присела, стала приглядываться. Неопрятное тело в дорогом, изорванном гвардейском мундире продолжало валяться в земле, корчиться, поднимая над собой облако пыли. Крик был прерывистым, несвязным и неразборчивым. Девушка подошла ближе, чтобы в сгущающемся сумраке разглядеть лицо сумасшедшего.

Они встретились глазами. Посмотрели друг на друга в упор и узнали.

Это был Исай. То, что от него осталось. Клэр в ледяном ужасе разлепила склеенные сухие губы, но не смогла выдавить и звука. Из глаз брызнули тихие слёзы. Исай, напротив, стал мычать сильнее, с напором, точно пытался вспомнить язык, на котором всегда говорил. Глаза его метались, молили о помощи. Он бил себя в грудь, ломал руки. Он был напуган. Потерян. Мёртв. Ничего не осталось от Исая Соболева, так же как и от его брата. Понимал ли он это?

– Эт… этого… юношу… – попыталась произнести она сдавленным от слёз голосом. – Этого юношу зовут Исай Юрьевич Соболев, он портупей-юнкер лейб-гвардии гусарского полка. Прошу вас сообщить о нём и о его старшем брате Константине Соболеве их семье. Ручаюсь, что за ваше благородное содействие вас хорошенько отблагодарят.

– Что же вы, юнкер, сами не изволите? – с подозрительным прищуром поинтересовался мужчина.

– Потому что я иду туда.

Глаза незнакомца проследили за брошенным юнкером взглядом и уткнулись в разрушенную стену, слева от которой громоздился Королевский бастион. Он ничего более не сказал и ни о чём не спрашивал. Молча подошёл к лежащему на земле Исаю и с особой осторожностью попытался поднять его на ноги и немного отряхнуть.

* * *

На стене смолкли пушки. Смолкли они и внизу со стороны врага. Все живые русские уходили прочь из города, все уцелевшие солдаты наполеоновской армии временно отходили в тыл. За воротами раздавались протяжные стоны раненых, и к каждому Клэр подходила, сжавшись от страха, над каждым склонялась.

Она проглядела все глаза, так искала его среди этого жестокого, бессмысленного побоища. Сердце подсказывало, что Никита жив, что он рядом. Совсем рядом! Но он мог быть и под несметными грудами кровавых тел, которыми были усеяны предместья, ров и поле перед покосившейся деревянной мельницей. Чёрное солнце пряталось за клубами дыма либо вовсе уже зашло за горизонт. Было не разобрать. Клэр металась от одного к другому и с каждым незнакомым, изувеченным смертью лицом опускала руки. Она отчаянно заплакала; обессиленно, с надрывом, посреди разбитого поля, усеянного разбитыми судьбами. И ей, одинокой, потерянной, крохотной в сравнении с этим огромным горем вокруг, ничего больше не оставалось, как закричать. Крик вырвался вместе с плачем. Хриплый, громогласный, горький, и тут же потонул. Растворился, как дым от пороха, который стремительно уносил за собой ветер. Она выкрикивала его имя. Изо всех сил, что ещё у неё оставались. Не найти его заведомо приравнивалось к смерти. А потому её не волновали французы, что блуждали ещё где-то неподалёку, её не волновала собственная жизнь, поскольку без него она не стоила ничего. Найти! Только бы найти!..

Сколько минуло времени. В скольких лицах она распознала смерть. Сколько разорванных в клочья тел, коней и пушек повстречалось на её пути. А она всё шла. Не помня больше себя, не имея ни страха, ни души. За спиной возвышалась Смоленская крепость, то, что от неё осталось, и величавый Королевский бастион, а по правую руку лес, в котором наверняка был лагерь французов. И лишь тогда в отголосках её памяти она вспомнила сон, который снился ей очень-очень давно. Так же, как и сейчас, она медленно шла по полю битвы одна и искала его… В том сне был Мишель. Она нашла его и погибла с ним. Сон не мог быть пророческим, ведь теперь её мысли занимал совершенно другой человек. Но боже… как же холодила кровь эта картина. Та самая картина, что привиделась задолго до этого дня. После всего пережитого удивляться было бы странно. Но она всё равно удивилась и только успела погрузиться в эти непостижимые, страшные и мистические совпадения, как увидела знакомую лошадь.

– Па… Парадёр?.. – произнесла она, едва не задохнувшись от быстро бьющегося сердца. Это был его конь! Его! Благородную морду, с белым пятнышком в форме звезды, этого красавца она узнала бы из тысячи. – Никита! Никита! – завопила она, так громко, что голос её тут же охрип, а горло засаднило не то от крика, не то от едкого удушающего серого дыма вокруг. – Никита!..

Она смолкла и практически сразу метрах в десяти от Парадёра услышала едва уловимый, тяжёлый стон. Он позвал её, бессильно, тихо. По имени.

– Клэр…

Девушка не успела опомниться, не успела стереть с грязного лица солёные слёзы. Она стремглав кинулась к нему, одержимая желанием увидеть, прикоснуться к нему поскорее, помочь.

Он лежал один. Придерживал окровавленной рукой живот и содрогался от холода и страха приближающейся смерти. Клэр упала перед ним на колени. Трава под ней подмялась, а мёртвая, испившая крови земля уныло затрещала, пока девушка топталась перед Никитой на одном месте.

На лице выступила улыбка, но сложно было сказать, чего в ней было больше, радости или печали. Она снова заплакала. Слёзы полились ещё быстрее. Их стекало так много, а они всё не заканчивались и не заканчивались. Можно было подумать, что Клэр до этого момента совсем никогда не плакала.

Она взяла его руку своей дрожащей рукой и крепко сжала, будто боясь, что её вот-вот силой вырвут. Его ладонь была тёплой, родной, любимой. Долгое время она ничего не могла из себя выдавить, кроме слёз. Слова застревали в горле и даже с большим усилием никак не выбивались наружу.

– Ну тише, тише… Не плачь, прошу тебя, – ослабшим голосом прошептал он, и Клэр пришлось взять себя в руки, сдержать всхлипы, чтобы хоть немного услышать его.

– Прости меня! Прости меня, пожалуйста. За всё…

– Мне… – Он закряхтел, зажмурился, закусил губу от невыносимой боли. Каждое слово давалось Никите с огромным трудом, но он всё равно продолжал: – Мне не за… что прощать тебя!.. Я… благодарен за всё.

– Я вытащу тебя! – Клэр приподняла его багровую, липкую руку. Заметила глубокую рану от выстрела. Пуля не прошла навылет. Она жгла его и причиняла невообразимые муки. – Я вытащу тебя, как вытащила Корницкого! – заявила она и, собравшись с силами, попыталась приподнять Никиту с земли.

– Оставь это. Слишком… поздно. Я уже видел матушку с отцом. Они погладили меня по лбу. Они ждут, там. Жалею лишь об одном… – Он не успел кончить, закашлял, и изо рта его плеснула кровь. Клэр распахнула глаза и испуганно закачала головой.

– Нет! Я не позволю тебе умереть. Слышишь! Не позволю. Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста! – Клэр хотела подняться, броситься на поиски лекаря, но Никита остановил её, придержав за руку.

– Не уходи. Умоляю… Я жалею лишь о том, – продолжил он, когда она вновь склонилась над его бледным, поцелованным смертью лицом, – что так мало времени прожил рядом… с тобой! Из всех мирских благ я всегда бы выбирал твою… любовь. Останься со мной хотя бы сейчас. Не оставляй…

Клэр отпустила его руку, обхватила ладонями грязное, испачканное землёй, порохом и кровью лицо и поцеловала, так, как долгое время этого желала, так, как всегда хотела целовать. С любовью, жадностью, нежностью, страстностью. Он ответил и вложил в касание влажных горячих губ все свои последние силы.

Вокруг них царила убаюкивающая безмолвная тишина. Клэр лежала на груди Никиты, мокрой, напитанной кровью, и левая её щека очень быстро окрасилась в красный. Уже больше часа он молчал, не издавал стонов, не дышал. Уже больше часа его сердце перестало тихо постукивать внутри, а свет в устремлённых к небу глазах померк навсегда. На приоткрытых, испачканных кровью губах застыли последние слова, что он не успел ей сказать. Он всё ещё был тёплым. Всё ещё родным и любимым. Мир Клэр остановился вместе с его дыханием, канул в пропасть вместе с его жизнью.

Она не уходила. Не нашла в себе сил подняться. Или, быть может, не сил, а желания. Ни о чём не думала. Просто лежала без признаков жизни и тихо, едва уловимо напевала неизвестную мелодию без слов, горькую, забвенную и траурную. Душа её умерла вместе с ним, осталось лишь непослушное сердце, что всё билось вопреки яростному желанию остановиться. Она умерла, как умер Котов при Аустерлице. Но ему хватило силы духа продолжать жить. Клэр так не могла.

Руки гладили грязные, взъерошенные, тёмные кудри на висках, а глаза нежно водили по очертаниям затихших губ. Её губы тоже были в крови. В его крови. К смерти можно было привыкнуть. За эти месяцы она привыкла. Но нельзя было привыкнуть к смерти близких.

Рядом раздались шаги и разговоры на французском языке. Клэр перевела взгляд с любимых губ на свою руку, заметила кольцо на испачканном указательном пальце.

Время пришло. У неё ничего не осталось. Всё и все потеряны. Она одна.

Превозмогая себя, девушка поднялась, опираясь на руки. Застыла над глядевшим в пустоту лицом, прикрыла веки нежным касанием руки.

– Дождись меня, – прошептала она тяжело в его губы, коснувшись их ещё, последний раз.

На неё шёл отряд французов. Они прочёсывали метр за метром, стараясь найти либо кого-то из своих, либо добить уже раненных русских. Клэр жадно глотнула воздух, поднялась на ноги и очень скоро поняла, что они её совершенно не держат. Тело было воздушным, опустошённым, чужим. Медленно, волоча ноги и переваливая вес тела с одной на другую, она прошла так совсем немного, потом остановилась и прямо перед собой увидела его.

Наполеон настороженно направлялся вперёд на белой лошади и точно сам не верил, что этот ад кончился, что крепость удалось взять, пусть и такой кровавой ценой. Он ехал прямо, гордо, но медленно. Издалека он никогда бы не узнал в оборванном, сломленном горем и войной юнкере прекрасную девушку, которую некогда приветствовал в своей резиденции. Но Клэр его узнала. Ошибиться было попросту невозможно.

Она вскинула руки, чтобы разделяющее их расстояние позволило императору Франции заметить её. Клэр сделала шаг навстречу своей судьбе и своему долгу. Навстречу чудовищу, что допустило всё это.

Шаг. Ещё один. Без тени страха. Всё как в том сне, но теперь уже наяву. Клэр зажмурилась, приготовилась и не ошиблась. Тишину разорвал оглушительный звук выстрела, и она упала на землю.

Грудь коротко обожгло, и из раны тонкой струйкой поднялся дым. Ей не выбраться. Не теперь. Скоро всем страданиям наступит конец. Скоро Клэр снова обнимет его.

Она смотрела перед собой и не видела ничего. Лишь силуэты людей да пятна огней.

В ушах забулькало, запищало, затрещало, и тут показался он. Да… Она узнала его властный лик, пусть и не видела его чётко. С уст сорвался невнятный всхлип. Из последних сил, находясь между жизнью и смертью, она сняла кольцо со своего пальца и протянула императору.

Потрясённый, он ещё некоторое время вглядывался в её лицо, пытаясь отыскать прежде знакомые черты, от которых сейчас не осталось ни следа. Его пальцы коснулись её руки и цепко ухватились за то, что он так давно желал себе вернуть.