«25 февраля 2017 г.

Я до последнего пыталась справляться самостоятельно, без чьей-либо помощи, и тем более без этого дневника. Но так уж вышло, что это последнее, что может помочь мне не сойти с ума. Да… я схожу с ума. Уже не знаю, где прошлое, где настоящее, где правда, а где мои нездоровые фантазии. Чему верить?.. Вряд ли груда исписанных страниц сможет как-то заполнить тёмную пустоту внутри меня, но… я хотя бы приведу свои мысли в порядок.

С чего начать…

Прошло уже почти четыре месяца, как я вернулась домой, и пять, как очнулась в своём мире. Было тяжело привыкать к тем вещам и удобствам, которые я знала всю свою жизнь и которых долгое время была лишена. (Однако привыкла быстро. К хорошему ведь быстро привыкаешь. Так говорят?) Горячий душ несколько раз в день уже не кажется мне роскошью. Удобная обувь, а не стирающие ноги в кровь сапоги, автобусы и такси вместо вонючих, затхлых экипажей, которые трясёт на каждом камешке, сытная еда, пусть временами и вредная, а не чёрствый хлеб днями напролёт. Я почти забыла вкус пиццы, и каково было попробовать её вновь! Я почти трепетала от блаженства!

Пытаюсь шутить, потому что ничего другого мне не остаётся. Я ничего не чувствую, ничему не радуюсь, практически не улыбаюсь, и моих дражайших родителей это очень беспокоит. Ладно, если бы лишь это… Уже как два месяца, или немногим больше, меня мучают сны. Страшные, реальные сны из моего прошлого. Я вскакиваю посреди ночи с такими дикими, неистовыми криками, что каждый раз папа вбегает в мою комнату с чем-нибудь тяжёлым в руке, потому что думает, что на меня кто-то напал.

Совсем как Котов. Котов… был ли он вообще? Не знаю, что кричу, но сама просыпаюсь от оглушительного своего голоса. Каждый раз меня обдаёт холодным потом. После третьего такого припадка мама не выдержала, накапала себе капель для успокоения, а на следующий день почти силком привела меня к психологу. Почти за руку, как ребёнка. Унизительно, право. Мне ничего не оставалось, как со всей покорностью подчиниться её прихоти.

Мной занялись основательно. Сперва говорили, что моё состояние не что иное, как депрессия, вызванная, вероятно, адаптацией после длительного летаргического сна. С господином Андреем Павловичем мы встречались сначала раз в неделю, затем чаще и чаще, но это лишь после того, как он заметил моё странное поведение. Да, родители, узнав меня получше, тоже в голос запричитали, будто я стала говорить так же странно и манерно, как всегда говорила бабушка Элжира. И как объяснить им, что я училась так говорить и говорила целый год? (Кстати, хочу воспользоваться случаем и отметить, что люди нашего времени говорят прескверно, безобразно и примитивно. Теперь, когда в двух предложениях больше одного «типа», меня жуть как коробит… Стала ли я прихотливее или просто не замечала бедности современной речи?..)

Я отвлеклась. Андрей Павлович – один из лучших психологов Петербурга, о чём мама сказала мне уже раз сто. Думает, что от этого знания мне сделается легче? Вздор!..

Конечно, я не могла рассказать своему врачу обо всём, что со мной произошло. О том, где и с кем я была, и что видела, и что делала. Представляю, как скоро он поместит меня в дом для душевнобольных. Сколько таких, рассказывающих об императорах и дворцах… За последние месяцы я совсем иначе стала смотреть на тех, кто тронулся умом («психи» – слишком грубое слово). Каждый раз вспоминаю потерянные, бегающие от страха глаза Исая… Малыш Исай. Что с ним стало? Смерть для него была бы спасением. Как, впрочем, и для меня.

Судьба со всеми нами обошлась чересчур жестоко. Но надо мной и Исаем она просто издевательски посмеялась.

Андрею Павловичу рассказала о том, что мне снится. Что вижу во снах поля сражений и людей не нашей эпохи. Я описывала их с такой ясностью и горячностью, со всеми возможными подробностями, что на одном из наших сеансов он не выдержал и организовал целое расследование. Он связался с бывшими пациентами, которые работали на исторических кафедрах в университетах, и утомительно долго мучил их расспросами, а меня – ожиданием. Сложив все свои доводы и имеющиеся на руках факты, он объяснил моё состояние так:

Отправной точкой для меня стала смерть бабушки и её похороны. Эти события оказали сильное впечатление на мою слабую психику. Потом мы встретились с Катей у Дома Зингера и некоторое время стояли напротив Казанского собора. Как известно, его строительство официально закончилось в 1811 г., а немногим позже он стал символом победы русского народа над Наполеоном. Перед ним, по правой стороне и по левой, стоят памятники Кутузову и Барклаю де Толли. (Не могу сейчас вспомнить, действительно ли я останавливала взгляд на этих деталях.) Потом я отправилась в Зимний. Портреты русских императоров и императриц, высокая Александровская колонна, на которой… Впрочем, нужно своими глазами увидеть, чтобы делать окончательные выводы.

Доктор предположил, что некоторое время я цеплялась глазами за все эти цифры, имена, даты, образы, а мой разум уже выстроил в голове яркие и запоминающиеся ассоциации, похожие на настоящие. Мне показалось, что Андрей Павлович окончательно убедился в том, что мои сны – это действительно сны, и ничто больше, когда кто-то из его пациентов-историков стал опровергать некоторые мои наблюдения и знания. Не берусь судить… может, они не такие уж и хорошие историки, а может, история действительно переменчива и далеко не всё смогло дойти до наших дней.

Как бы сильно все вокруг ни убеждали меня в том, что это последствия лекарств, адаптации и, в конце концов, мои собственные фантазии, я знаю! Точно знаю, что всё случившееся было на самом деле. Иначе как бы я писала всё это на французском так, словно этот язык всегда был моим родным? Прежде я и двух слов связать нормально не могла, за что выслушивала от бабушки нотации. Теперь же пишу грамотно, без ошибок. (Конечно, делаю это для того, чтобы никто не смог прочесть мою исповедь. Папа знает язык непростительно плохо для человека, чья мать коренная француженка, а мама не знает и вовсе.)

С того момента, как в мои руки попал телефон, я стала искать. Наивная, глупая… Я стала вбивать в поиск каждое имя, чтобы узнать хоть толику о его носителе. Нашла немногих… Тучковых, Маргариту и её мужа Александра. (Навзрыд плакала, уткнувшись в подушку, когда узнала, что Александр Алексеевич погиб в Бородинской битве, которая случилась немногим позже нашего Смоленска. Маргарита… эта великодушная и порядочная женщина стала вдовой в тридцать два года. Помню её доброту ко мне по сей день.) Маркиза Коленкура и Поля де Сегюр, его отца и старшего брата; министров и фрейлин императора Александра и его супруги; Александра Чернышёва; князя Багратиона; Иоахима и Каролину Мюрат и даже господина Дюрока, воспоминания о котором у меня уже не такие яркие, но тем не менее совершенно неприятные. О каждом из них нашлось хотя бы слово. Каждый оставил свой след на страницах истории.

Глаза уже слипаются от слёз и усталости (никуда не выхожу, сижу дома и прочёсываю интернет), но я не оставляю надежды отыскать хоть какое-нибудь упоминание о Мишеле, о моих названых братьях. О нём… Я помню улыбку каждого. Их голоса до сих пор звучат в моей голове… Не могу даже описать, какая это пытка.

Когда мою грудь поразила вражеская пуля, было не страшно умирать. Я знала, что, расставшись с этой жизнью, обрету новую. Рядом с Никитой. Видимо, я так упорно и долго бежала от чувств к нему, что забрела слишком далеко… туда, откуда возврата уже нет.

Во мне непроглядная пустота… Я не чувствую больше ничего. Во мне не осталось и крупицы от прежней Клэр. Там, где раньше стучало пылкое, влюблённое сердце, сейчас глухо. Мертвенная тишина. Нет больше сердца! Его выкорчевали, вырвали с корнем, с нечеловеческой жестокостью.

В ушах ещё слышен клокочущий, разрушительный крик войны. На зубах отчаянием хрустит зола от пылающего города. И какой-то психолог с кучей дипломов на стене своего большого кабинета пытается навязать мне, что это лишь игра богатого воображения и что очень скоро всё это забудется? Моя меланхолия начинает соперничать с возмущением.

Горечь тех дней ужом скрутилась на моей груди, не позволяя полноценно вдохнуть. Не имею и малейшего понятия, как долго смогу держаться…

Не знаю, как долго смогу жить без него».

– Милая? – обеспокоенный голос мамы прозвучал так твёрдо, что заставил Клэр замереть у входной двери, когда девушка уже была одета в пуховик. В лёгкий и тёплый пуховик, а не в тулуп поверх мундира, что своей тяжестью вечно тянул к земле.

– Да?

– Сегодня не вторник, не среда и даже не пятница.

– Верно. Сегодня суббота.

– Андрей Павлович теперь принимает по субботам?

– Я и не говорила, что иду на приём, мам. – Клэр снисходительно улыбнулась, словно она достаточно взрослая для того, чтобы не отчитываться о каждом своём шаге перед мамой. Да, для самой себя она была именно такой, но не для мамы, что испуганно цеплялась за своего единственного ребёнка, которого была лишена целый год.

– Клэри… не закрывайся от меня. Знаю, я не всегда была тебе той мамой, о которой ты мечтала. На все твои соревнования по фехтованию, на все занятия по этим скачкам тебя водила Элжира. В какой-то момент я даже из ревности к ней не хотела мешать вашей компании. – В голосе матери зазвенели обида и горечь. В горле встал ком, но она не прекращала говорить, а потому слова стали вылетать рвано и жалко. – Я не была рядом, но теперь… после того, что с тобой случилось, мне вообще не хочется тебя отпускать. Ты сильно изменилась. Это вижу не только я, папа тоже заметил! Тебя что-то сломало, но я не вижу, не знаю, что могло послужить тому причиной. Моя девочка… а эти твои кошмары.

Клэр подняла на неё глаза. Они постепенно наполнялись слезами, и она чувствовала, что находится в шаге от того, чтобы броситься в мамины объятия и рассказать всё. Всё. Всё! Пересохшие от волнения губы дёрнулись, грудь наполнилась воздухом и уже готова была с криком и болью выпустить его наружу, но Клэр сдержалась.

– Ты можешь довериться. Хочешь рассказать мне?..

Холодная, тонкая, влажная от волнения рука потянулась к её, сплела пальцы в замок. Ещё недавно эти руки держали клинок. Они были грубыми, безжалостными и сильными. Они убивали, а мама касалась их так робко, словно они были выточены из хрусталя.

– Нечего рассказывать, мам. Это последствия адаптации после моего долгого отсутствия. – Это были не её слова. Врачей, психолога, знакомых, чьи угодно, но только не её.

Она солгала.

Без ропота и сомнений. Глядя маме прямо в глаза своими холодными глазами и даже не заливаясь краской от стыда. Клэр не смогла ответить даже самой себе… зачем? Зачем она солгала? Мама мгновенно распознала её ложь, раскусила, точно зрелый орех, но допытываться не стала. Взгляд стеклянных глаз стал потерянным, почти обречённым и разочарованным. Хотела ли Клэр уберечь маму от новых потрясений или просто не верила, что она способна её понять? За всю её жизнь мало кто понимал и принимал её такую, какой она была на самом деле. И все они сейчас были мертвы.

– Могу я спросить хотя бы, куда ты пойдёшь?

– Катя приехала и уже измучила меня своими звонками. Нужно уважить. – Клэр заметила, как губы матери изогнулись в сомнении. – В смысле встретиться, – поправила она и чуть отстранилась, так, что её рука выскользнула из маминых рук.

– Последний раз, когда вы собирались с ней, я потеряла тебя на целый год. – Строгий женский голос вновь задрожал, но Клэр виртуозно сделала вид, что не расслышала. Мысли занимало потерянное кольцо бабушки, без него Клэр больше не окажется в прошлом. Талисман нашёл своего владельца, и он проиграл войну, которую так величественно начал.

– Никто и ничто мне больше не угрожает, мам. Я никуда не пропаду и не исчезну. Ни на год, ни даже на день, даю слово.

– Могу я попросить тебя заехать в больницу? Ту, в которой ты лежала?

– Зачем это?

– У твоего врача несколько дней назад был день рождения. Он так заботился о тебе, так помогал нам с твоим папой. Поддерживал, когда отчаяние перевесило всякую надежду. Будет правильным, если ты поздравишь его.

– Я куплю цветов. И конфет. Это ведь стандартный набор для врачей? – В ответ нарочито медленно закивали.

– Хорошая идея. – Мама никогда не любила дарить кому-либо цветы, не любила получать их, так как считала это бессмысленной тратой денег. И сейчас она кривила душой лишь потому, что боялась неосторожным словом ранить дочь.

Клэр прищурилась и выжидающе посмотрела на маму, зная наперёд, что та должна начать всячески отговаривать её от такого рода подарка. Но та молчала. Скрестила руки на груди и будто бы стала ждать, когда Клэр шагнёт за порог. Может быть, она знала свою маму так же плохо, как мама знала её…

* * *

Ветер гулял, свистел в ушах и нещадно бился о порозовевшие щёки. Клэр опускала лицо каждый раз, когда крошки снега устремлялись прямо в глаза. Она шла вдоль канала Грибоедова и временами поднимала взгляд на здания. В прошлом этот канал именовался Екатерининским. Вместе с товарищами они проходили здесь несколько раз то ли после бала у Тумасовых, то ли возвращаясь с очередной попойки. Тогда эти улицы казались темнее, шире, а здания ярче и выше. Они говорили, перешёптывались меж собой, пропуская через щели в кладке промозглый необузданный ветер, и рассказывали всяческие истории о людях, которых видели на своём веку. Теперь они безмолвствовали. Спали вечным сном и утратили прежний вид и блеск. Всё было другим. Здания, улицы, город, прохожие и Клэр. Смирение давалось ей с трудом. Жизнь в этом мире, после всего пережитого, давалась с трудом!

Клэр увидела справа от себя более-менее привлекательный цветочный и, смахнув со лба выбившиеся из причёски пряди волос, рывком толкнула стеклянную дверь. Над головой шумно, пискляво, звонко запел колокольчик. Она вскинула голову и вспомнила, как похожий колокольчик звенел на входе магазина в Вильне, там, где Фёдор купил брошь своей невесте и где Константин нашёл проданное его братом фамильное кольцо. Клэр на мгновение оцепенела, предаваясь воспоминаниям. Снова перед глазами возникли их лица. Снова Клэр глядела в пустоту, точно на стоящих перед ней призраков.

– Вам что-нибудь подсказать? – голос девушки прозвучал так пронзительно и внезапно, что Клэр вмиг очнулась, как если бы ей отвесили оплеуху.

– Что? – переспросила она рассеянно, но в ответ увидела лишь улыбку. – Да, будьте любезны, мне нужен букет для мужчины.

– Вашего парня? – игриво хихикая, поинтересовалась флористка и несколько раз приподняла изогнутую бровь. Девушка была не особо старше Клэр, если не младше, а потому последняя стерпела её глупую развязность.

– Нет. Моего лечащего врача, – как можно серьёзнее ответила ей Клэр и заметила, что лицо девушки тут же смущённо помрачнело.

– Врача-а-а… Так-с. – Девушка задумалась и подпёрла щёку рукой, стоя за прилавком. – У меня врачи ассоциируются с белым.

«Как оригинально», – подумала Клэр и едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

Флористка принялась оглядываться, а затем суетливо заметалась от одной вазы к другой. Она перебирала цветок за цветком, подолгу стояла над каждым с вдумчивым видом и что-то бормотала себе под нос. Клэр смерила незнакомку взглядом, достала телефон из кармана и взглянула на время: 18:11.

– Ну сколько можно… – обессиленно произнесла она чересчур громко, и, разумеется, девушка возмущённо фыркнула, решив, что это недовольство предназначалось ей.

От подобных совпадений делалось не по себе. Письмо бабушки не дало конкретных объяснений, Элжира всегда ходила вокруг да около. Но даже из его содержания Клэр поняла, что всё произошедшее отнюдь не плод её воспалённого воображения. Она не сумасшедшая! Однако каждое новое совпадение, каждое новое разъяснение её видений порождали сомнения. Отравляющее, мерзкое, липкое, такое, что крепко цепляется за самое крохотное беспокойное предположение и взращивает его до исполинских размеров.

– Из белого остались только розы, гипсофилы и лилии. Объединять бы не стала. На мой взгляд, вычурно. Но если хотите…

– Нет. Лилии вполне подойдут. Заверните, пожалуйста, хорошенько, чтобы ветер не растрепал по дороге.

– Да без проблем. Сейчас сделаю.

Лилии пахли слишком блёкло, даже несмотря на то, что выглядели пышными и свежими. Клэр уткнулась в них носом, и на его кончике осталась рыжеватая пыльца. Она аккуратно смахнула её подушечками пальцев, как только заметила.

Клэр сидела за маленьким столиком в кофейне, расположенной в здании Дома Зингера, и тоскливо глядела на Казанский собор через толстое стекло и собственное отражение в нём. По дороге стремительно текла река машин. Жёлтый свет от фар мелькал и оказывал какой-то умиротворяющий эффект. Все и всё вокруг шумело, суетилось, жило в привычном своём ритме. И только Клэр самой себе казалась медленной, спокойной, а каждое её движение тягучим и взвешенным. Современная жизнь ничем не была похожа на ту, что она вела весь прошлый год. Многое в ней было простым и бессмысленным. Люди – бесцветные, развлечения – безвкусные. Всё такое… такое чуждое. Такое не её.

Совсем рядом, через два столика от Клэр, сидела молодая пара. Школьники или студенты, что только-только зачислились в университет. Они заказали стеклянный чайничек с розовым чаем на двоих и, ожидая, когда тот наконец остынет, смотрели друг на друга искренним, бесконечно влюблённым взглядом. Клэр тайком глядела на них из-за плеча. А они и не замечали. Казалось, они вообще никого вокруг не замечали.

«Лучше бы неизменной оставалась любовь…» – кажется, именно так некогда сказала Клэр сестра императора Александра.

Любовь Клэр была мертва. А может, её и вовсе никогда не было. Сложно однозначно сказать, какая из этих двух истин ранила сильнее. Стоило серо-голубым глазам вспыхнуть от умиления и радости за чужую любовь, как практически сразу в них разгорелась тоска по своей собственной, потерянной навсегда и исчезнувшей бесследно.

– Клэр! Боже мой! – Она была так сильно погружена в себя, что совсем не заметила возникшую рядом подругу и то, как её руки крепко обвили худое тело. Клэр перевела на неё рассеянный взгляд. – Моя дорогая! Какое счастье! Я уже и не надеялась когда-либо ещё увидеть тебя. Ах! Какие очаровательные цветы! Кто он, я сейчас же должна узнать, кто этот твой поклонник, что подарил тебе этот букет.

– Здравствуй, Кать. Прошу, садись, – прервала её возгласы Клэр, вскинула руку и указала подруге на свободный стул, который стоял напротив. Радость мгновенно сошла на нет, и Катя второпях принялась снимать с себя верхнюю одежду.

– Ого, так официально… Что ж… Ну расскажи мне, как ты? Ты совсем не отвечала мне на сообщения и звонки. Твоя мама сказала, что тебе нужно время, чтобы привыкнуть ко всему после случившегося, но… я не думала, что всё настолько плохо.

В голосе Кати слышались обеспокоенность и что-то напоминающее сочувствие. Но Клэр даже не дёрнула уголками губ, ни малейшего намёка на взаимную улыбку. Она смотрела в упор, решительно и строго, практически с осуждением. Катя поёжилась, перекинула светлые волосы с одного плеча назад, накрыла одну руку другой и трусливо замигала глазами.

– Клэр, мне становится не по себе от твоего взгляда!

Клэр точно и ждала этого. Точно для этого и молчала так неприлично долго. Ради одного-единственного упрёка, так неосторожно брошенного в неё подругой. Лесов как-то рассказывал ей, что молчание и прямой взгляд глаза в глаза практически всегда выводят людей на чистую воду. Если человек осознаёт свою неправоту, то наверняка занервничает и сам разоблачит себя.

– Я пришла попрощаться, Кать.

Лицо подруги осунулось и стало бледнеть на глазах. Она заметно сглотнула и, казалось, захлопала накрашенными ресницами ещё быстрее.

– В каком смысле?

– Нам больше незачем видеться. Всё, что с тобой связано, я сохраню в своей памяти, – мягким беззлобным голосом продолжила она, – но дальше наши дороги расходятся. Той Клэр, что ты знала, больше нет.

– Что ты несёшь?! – Девушка нахмурилась, красивые губы изогнулись в насмешливой улыбке, а голос вспыхнул так вызывающе громко, что сидящие рядом посетители оглянулись на них с пристальным вниманием. – Говоришь, как сбрендившая героиня из сериала. Объясни толком, что случилось?.. – последнее предложение Катя проговорила на одном дыхании. – Весь этот чёртов год я не находила себе места. Без конца думала о тебе, звонила твоей маме, узнавала о твоём состоянии. Да когда мне позвонили и сказали, что ты пришла в себя, я была на седьмом небе от счастья! Я считала дни до встречи с тобой. А теперь, после всего этого, после долгих лет нашей дружбы ты говоришь, что я приехала к тебе из Москвы, только чтобы ты со мной попрощалась?

Клэр не хотелось ничего объяснять, ничего говорить. У неё просто не осталось сил. Степан Аркадьевич частенько говорил, что умного человека отличает молчание. Можно было догадаться, что без объяснений Катя её в покое не оставит. Но даже если бы Клэр поведала ей о том, что за последние шесть месяцев своей жизни она узнала наконец, что собой представляет настоящая дружба; даже если бы рассказала о самопожертвовании, о любви, о доброте и преданности, с какими столкнулась, пока находилась в полку, этого всё равно было бы недостаточно, поскольку слова никогда не заменят реальных поступков. Катя всегда болтала много, ни о чём и редко когда делала что-то для Клэр поистине бескорыстно. И она никогда бы не смогла понять её по-настоящему, потому что сама не испытывала подобного. Раньше Клэр называла её подругой, поскольку у каждого непременно должен быть друг. Хоть один. Иначе ты сделаешься совсем одиноким и рискуешь стать изгоем. Сейчас Клэр и так была одинока. Она и так была изгоем, и бояться этого не имело смысла.

– Мои слова покажутся тебе бредом. Наверняка… – неторопливо начала Клэр, улыбнулась с горькой тоской и посмотрела серьёзной, поджавшей губы девушке прямо в лицо. – Однако совсем недавно я, к своему счастью, поняла одну очень важную вещь о дружбе. Не имеет значения, сколько времени она длится, сколько праздников вы встретили вместе, сколько надарили друг другу всевозможных подарков и сколько часов проболтали якобы о важном. Без жертвы, без помощи, без поддержки, без принятия человека таким, какой он есть, со всеми его недостатками и скверным характером, без любви и готовности отдать своему другу самое дорогое, что у вас есть, – время, долгая дружба в один миг рискует стать всего-навсего длительным знакомством. Я знаю, что ты переехала учиться в Москву и что тебе не с руки было бы ездить ко мне постоянно, чтобы навестить. Но скажи мне, когда ты приезжала в Петербург к родителям, когда проводила здесь все летние каникулы, неужели ты не нашла времени навестить меня в больнице хотя бы раз?

Катя ничего не ответила. Её недоумённый взгляд остановился и уткнулся в стопку салфеток, стоящих на столе. Слова застыли комом в горле. Клэр было неприятно смотреть, как лицо девушки багровело от стыда. Это не приносило никакого удовольствия. Ей было искренне жаль.

– Со слов моей мамы я узнала, что ты лишь первую пару месяцев писала ей и справлялась о моём самочувствии. Я ни в коем случае не осуждаю тебя. Я понимаю, что такие события, как поступление в университет, переезд в столицу и знакомство с новыми людьми, затмевают спящую в другом городе подругу. – Клэр коснулась своей рукой её зажатых и дрожащих. Катя отпрянула, точно прикосновение Клэр пробудило в ней что-то, что она сама в себе презирала. – Мы стали с тобой знакомыми за этот год, Кать. Я не собираюсь вычёркивать тебя из своей жизни и надеюсь, что ты тоже не захочешь вычеркнуть меня из своей. Но называть тебя лучшей подругой, не чувствуя ровным счётом ничего, я не стану.

Клэр коротко вздохнула и медленно встала из-за стола, опираясь на него рукой.

– Мы не виделись с тобой год, Клэр…

Стены вокруг них сжимались, и тихие слова меркли в гудящем, точно пчелиный улей, пространстве. Слёзы от обид застили глаза, а по ещё румяным от мороза щекам прокатилась чернильная линия. Катя так и продолжила сидеть, смотря в пустоту. – Я ехала к чудом пробудившейся подруге, а нашла человека, которого как будто не знала никогда. Твоя мама предупредила, что тебе сейчас очень непросто, но я не думала, что… Что у тебя настолько поехала крыша.

– Мне действительно очень жаль.

Клэр накинула на плечи куртку. Не застегнула, торопясь поскорее сбежать. Рука потянулась к букету на столе, и взгляд мельком скользнул по деревянной столешнице, задержался на телефоне Кати, который лежал экраном вверх.

– Кто это? – озадаченно спросила Клэр, обратив внимание на фотографию, что стояла на экране блокировки. Катя праздно оглянулась на Клэр.

– Ты о чём?

– На фотографии, кто это?

– Издеваешься? У тебя точно не все дома, – выпалила она со злостью, но взяла в руки телефон, чтобы показать Клэр фотографию получше. – Это мой парень! Майкл. И ты должна быть ему благодарна, ведь это он тогда с Колей нашёл тебя на площади и помог отнести в ближайшую больницу, – всё не унималась девушка, а Клэр никак не могла оторвать взгляд от яркого экрана.

На фотографии был изображён невероятно красивый юноша. Черноволосый, голубоглазый, с правильными чертами лица. В такого просто невозможно не влюбиться, но Клэр привлекла далеко не его очевидная красота, а особенность, которая бросилась в глаза сильнее всего прочего.

– У него усы? – спросила она не своим голосом. Катя зачем-то взглянула на фото. Не могла же она в самом деле забыть, как он выглядит.

– О, слава богу, уже нет. Я попросила их сбрить. Таким он приехал к нам, в Россию. Это француз, о котором я тебе рассказывала в тот самый день. Красивый, да?

– Красивый… – промолвила она, едва шевеля онемевшими губами.

У юноши было незнакомое лицо. Прежде Клэр нигде его не видела, но эти черты, эти синие глаза, эти роскошные усы… Всё в нём напоминало князя Равнина. И именно его после Майи Клэр встретила в прошлом. Именно эти черты! Неужели она зацепилась за них в последние мгновения и перенесла в прошлое? От этих предположений стало не по себе.

Все насмехаются над ней!

Всё насмехается! Даже её собственное сознание. Внутри всё сжалось, сердце готово было с рокотом вырваться наружу, упасть к ногам и навсегда затихнуть.

– Ты чего? Тебе плохо? – Катя хотела было подняться, но Клэр остановила её резким движением, положа крепкую руку на хрупкое плечо.

– Нет. Всё хорошо. Не провожай меня… и будь счастлива. – Это пожелание прозвучало так кисло, но извиняться Клэр не стала.

* * *

Не страшно было прощаться с прошлым, когда того не было. Но как же больно. Клэр шла в распахнутой куртке, которую так и забыла застегнуть. Безжалостный промозглый ветер пробирался под свитер, однако девушка даже не спешила укрыться. Она шла ему навстречу и им же гонимая. Фонарей вокруг было такое множество, что вечер в это время суток казался днём. Но Клэр ничего не видела перед собой, шла на ощупь, точно слепой котёнок. Туда, куда ведут её звуки ночного города и голоса в голове. Их голоса, всех, кого она оставила и кто погиб из-за неё.

Она придумала призраков. Тех, кого никогда не существовало. Даже Мишель всего лишь плод её воображения. Андрей Павлович был прав… И от этого осознания на душе делалось ещё поганее.

Она сумасшедшая. Она всё это придумала.

Из глаз брызнули горячие слёзы. Покатились по ледяной коже, зашипели. Клэр и оглянуться не успела, как оказалась там, где всё началось. Там, где было положено начало её странствию, её страданиям и её любви. В месте, где чувство прекрасного кружится в танце со смертью и где начинается её удивительная история.

Она стояла одна в центре большой, величественной площади перед тем самым Зимним дворцом, в котором некоторое время жила. Теперь всё это выглядело таким ненастоящим, таким ошибочным. Выдуманным.

С тёмно-сизого неба срывались белоснежные хлопья снега. Ветер медленно поднимал их в вихре, нехотя отрывая от влажной каменной кладки. Никто не слышал истошный, обессиленный плач девушки. И к лучшему. Иначе её принялись бы тут же жалеть.

– От жалости до презрения… один… шаг, – проговорила она как можно увереннее, а затем вскинула голову и подставила красное влажное лицо ночному полотну.

Над головой серебром сияли звёзды. Далёкие, безмолвные. Они были теми же, что и тогда, когда они с Никитой любовались ими, лёжа на телеге. Вместе.

– Никита, – прошептала она в вечернюю пустоту. – «Ведь человек не жил, коль не любил, и не был жив, коль не познал несчастья…».

Теперь эти слова звучали жестоко, как приговор.

Ведь в этой жизни только ему она не давала никаких клятв, только от его чувств вечно бежала, только его намеренно нарекала другом, чтобы тот держался от неё подальше. И лишь о нём одном теперь молила. Лишь за его любовь была готова сделать что угодно.

* * *

– Выглядите просто чудесно, Клэр!

Доктор манерно всплеснул руками в каком-то показательном восхищении. Клэр опустила голову и недовольно вздохнула от такой неприкрытой лести. Её лицо было опухшим от слёз и красным, точно она шлёпнулась им на заиндевелую землю. Стоило задуматься, насколько ужасно она выглядела во время своего сна, если сейчас её внешний вид мог зваться чудесным.

– Благодарю, – несмотря на осуждение, комплимент она всё же поощрила, – А это вам. – Она хотела назвать его по имени, но запнулась, поняла, что забыла труднопроизносимое отчество, а обращаться к своему лечащему врачу лишь по одному имени крайне грубо.

Клэр протянула букет с лилиями, который одним лишь чудом уцелел и не облетел на сильном ветру.

– Ох, надо же! Премного благодарен. Какой очаровательный букет. – Врач приблизился и наполнил свои лёгкие ароматом цветов. – Не поможете мне отнести его в ординаторскую? Там как раз сейчас сидят мои интерны, преимущественно девушки, – сказал он игриво и сложил руки в мольбе. Клэр покорно кивнула.

– А ваза есть?

– Ваза-а-а?.. – протянул он и принялся прочёсывать взглядом уголки кабинета. – Где-то должна быть.

Он некоторое время искал хоть что-нибудь, во что можно поставить букет, семенил по крохотной комнатке, открывал и закрывал скрипучие шкафчики один за другим, но смог найти только несчастную стеклянную банку. Клэр не стала спрашивать, откуда она у него, но ей вдруг захотелось рассмеяться. Что можно в ней хранить?

– Давайте вы, Клэр, понесёте цветы, а я перенесу карточки, чтобы не ходить туда-сюда дважды?

– Конечно.

– Замечательно! – Мужчина поправил на себе халат, передал банку Клэр, а сам взял внушительную стопку документов. Затем кряхтя закрыл за ними дверь и медленным, неуверенным шагом направился по коридору. – Так как вы живёте? Вернулись к привычным занятиям?

Клэр пожала плечами.

– Я почти никуда не выхожу. Адаптация даётся мне с большим трудом.

– Меланхолия, значит.

– Угу.

– Не беспокойтесь. У многих такое случается. Со временем станет легче. Попробуйте сменить обстановку. Отправьтесь куда-нибудь.

– Я подумаю.

– Ваша тревога и печаль вполне объяснимы. Не знаю, как я себя вёл бы на вашем месте… Ну вот мы и пришли.

За стеклянной дверью едва лился тусклый свет. То ли его не включали в помещении вовсе и использовали настольные лампы, то ли все лампочки разом решили перегореть.

Клэр пропустила доктора вперёд. Почти на пороге с ним успели обменяться парой фраз его интерны. Кто-то подошёл, и, не проявляя даже малейшего терпения, обрушил на него шквал вопросов, требующих немедленного разрешения; кто-то стал поздравлять с прошедшим днём рождения, а кто-то сидел у окна, утомлённо заполняя какие-то бумаги.

– Батюшки, вот это у нас гости! Снова в интерны? Какими судьбами в наших краях-то? – Голос доктора прозвучал так радостно и так по-доброму, словно он встретил доброго друга, а не своего ученика. Он шлёпнул стопкой по столу, придержал руками, чтобы та не развалилась.

– Бросьте, мы с вами в соседних корпусах, а не на другом конце света.

Этот голос…

Клэр замерла. Оцепенела. Забыла, как дышать, как моргать, как говорить. Губы побледнели и приоткрылись от удивления. Опора, которая всё это время держала её ноги, предательски ускользала. Девушка хотела было ухватиться за что-нибудь руками, лишь бы не упасть, но вдруг вспомнила, что те самые руки были заняты проклятой банкой с цветами.

Сердце забилось быстрее. Быстрее. Так быстро, что она не слышала больше ничего, кроме его дикого, оглушающе громкого стука и этого голоса. Грудь заныла от боли, от тоски, от надежды, которая не давала Клэр ничего, кроме мучений. Тело бил озноб, и вместе с тем совершенно нечем было дышать. Она думала обо всём сразу и не думала ни о чём конкретном. Хотела опустить глаза, но против собственной воли уставилась прямо и всё пыталась разглядеть молодого человека, чьё лицо будто намеренно пряталось за высокой фигурой её врача.

Клэр сделала шаг. Медленно, неуверенно, и встала прямо за спиной в белом халате. Она вслушивалась в каждое слово, и незнакомый прежде голос всё отчётливее напоминал ей его голос. Она готова была расплакаться снова. Вмиг помрачневшее девичье лицо скрылось за изогнутыми белыми лепестками, и остались лишь глаза. Тоскливые, жалостливые, отчаянные и обезумевшие.

Миг обратился в вечность. Просторная ординаторская вдруг сделалась крайне тесной, душной, и всё пространство, весь мир вокруг сомкнулись на этих двух беседующих врачах.

– Клэр, вам сегодня очень и очень повезло! – с тончайшей деликатностью и задорной улыбкой обратился к ней доктор, но Клэр всё ещё была в забытьи. Ни единого слова не сорвалось с её губ. Она заметно дрожала и боялась того, что и на сей раз ей просто кажется. Что это снова всего лишь её грёзы. – Клэр? Мадемуазель, вы ещё с нами? – Дразнящий смешок повис в воздухе.

Доктор обернулся на неё через плечо и сделал шаг в сторону. Занавес поднялся, и она встретилась взглядом со знакомыми орехово-карими глазами.

– Это мой лучший интерн, и так уж вышло, что…

Не успел доктор договорить, как раздался резкий звон битого стекла. Тонкие исхудавшие руки вдруг обмякли и выпустили банку с водой. Бутоны белых цветов рассыпались на пол. Неожиданный звук, точно по щелчку, выдернул её из транса. Две девушки стремглав вылетели из ординаторской за шваброй, совком и веником. Доктор по инерции сделал шаг в сторону, чтобы его тапочек не коснулась растекающаяся лужа. Клэр испуганно заморгала и присела, чтобы поскорее убрать следы своей нерасторопности, и уже готова была собирать острую светло-зелёную крошку голыми руками, как вдруг увидела, как чья-то мужская рука бережно легла на её, не позволяя притронуться к стеклу.

– Постой! Что ж ты… Не надо ничего убирать. А то ещё поранишься.

Сердце снова сжалось.

Клэр, не отрываясь, смотрела в лицо молодого человека и никак не могла поверить тому, что видела.

Она умерла? Сошла с ума? Или это отвратительное освещение играет с ней злую шутку?

– Никита?.. – прошептала она наконец искусанными от волнения губами. Молодой человек изумлённо оглянулся на доктора.

– Очень любопытно, – протянул он, почёсывая правой рукой затылок, – не помню, чтобы говорил вам имя вашего спасителя.

– Спасителя? – Клэр почти перестала дышать, но пристального, лишённого всякого стеснения взгляда по-прежнему не сводила.

– Как я и говорил, Никита – мой лучший интерн… Был интерном, пока вы, Клэр, лежали без сознания. Весь этот год он следил за вашим состоянием. Он приходил в вашу палату чуть ли не каждый день. Так ведь?

– Каждый рабочий день, – уверенно поправил твёрдый голос.

Это был он. Его лицо. Это был Никита. Но теперь, когда они были так близко, Клэр не знала, что чувствовать. Не знала, радоваться или горевать, не знала, тот ли перед ней человек, которого она всем сердцем полюбила, или же у него просто его лицо.

Безусое, молодое, родное лицо.

Поначалу он смотрел на девушку перед собой открыто и решительно. Но вскоре холод в его голосе исчез, а тёмные глаза стали всё чаще опускаться в неприкрытом смущении. Даже сейчас Клэр выглядела красавицей, как бы ни ругала свой внешний вид. Вряд ли когда-либо такие девушки, как она, смотрели на него с таким жаром и любопытством.

– Каждый так каждый, – продолжил доктор после недолгой паузы. – Самое главное, он дважды спас вам жизнь, Клэр. Меня не было уже в больнице, когда неожиданно у вас перестало биться сердце. Причину этого мы так выявить и не смогли… Какая-то мистика! Мало того, что Никита в нужное время оказался рядом с вашей палатой и услышал писк приборов, так вдобавок он самостоятельно сделал вам прямой массаж сердца. Через меня прошло множество интернов, и все они зачастую теряются в таких критических ситуациях.

– Выходит, я перед вами в долгу… – обратилась к нему Клэр всё ещё сбивчивым голосом.

– Думается, что Никите будет приятно пригласить вас на свидание. Верите, однажды я зашёл в палату, а он такие истории вам рассказывал!

– Иштван Андорович! – В негодовании вспыхнул молодой человек и вскочил на ноги.

Тот в шутку поднял руки, точно сдавался.

– Это правда? – спросила Клэр так тихо, чтобы её услышал только он.

Никита посмотрел на неё, всё ещё сидящую у разбитого стекла, и снова опустился рядом.

– Я действительно много времени проводил с вами. – Он кивнул с мальчишеской застенчивостью. – Мне хотелось вам чем-нибудь помочь. И да, я рассказывал много историй из своей жизни, о моих друзьях и увлечениях, но только потому, что есть теория, что некоторые люди, находясь в состоянии, схожем с вашим, слышат окружающий мир. Да и вы не были против, – вдруг добавил он, и в его прежде строгом взгляде неожиданно блеснуло веселье.

Клэр не могла больше сдерживать своих чувств. Расплакалась, как глупая девчонка, а после рассмеялась так громко, что всё горе, вся печаль и тоска растаяли на её лице, подобно весенней капели.

Никому из присутствующих в комнате не под силу было разгадать причину её внезапной радости и печали. Все глядели на Клэр как на умалишённую. И только он смотрел на неё с искренней нежностью, так, словно всё, что проживала сейчас она, было неотделимой частью его самого. Всегда.

КОНЕЦ