На следующий день, как и обещалось, завязался жаркий бой в семнадцати верстах от Витебска. Атаку начали ещё на рассвете, однако эскадроны лейб-гвардии вступили в бой только после того, как войска французов и Неаполитанского короля привели в расстройство впередистоящую пехоту. В ходе этих действий у русских было захвачено шесть орудий. Командование над кавалерией принял на себя сам Коновницын. Генерал-лейтенант отдал приказ двум гусарским эскадронам атаковать напирающего на пехоту неприятеля и отбить потерянные орудия. Приказ был в точности исполнен. Гусары, демонстрируя всю свою отвагу, бесстрашие, мстя за троянского коня, который особо искусно был днём ранее преподнесён им, не только опрокинули противника и отбили все шесть орудий, но и оттеснили его за овраг. В этот день пленных практически не брали. Это было не что иное, как хладнокровная расправа, в которой гвардейцы потеряли значительное число нижних чинов и лошадей. В ногу ранило и Корницкого, но, как он сам потом заверил, рана оказалась сущей царапиной. «Пуля-дура!» – отшутился штабс-ротмистр, не пожелавший показать ногу лекарю даже во время отступления.

После выполнения приказа гусары лейб-гвардии с прочими полками Первого кавалерийского корпуса присоединились к Первой западной армии и продолжили своё отступление к Смоленску. Раненых становилось всё больше, а их крики и мучительные стоны было просто невозможно слушать. Без рук, без ног… их количество росло с ужасающей скоростью.

* * *

Всю дорогу до Смоленска Клэр боялась, что если заснёт верхом на Гликерии, то её непременно будут мучать кошмары. Она боялась встретиться лицом к лицу с утопленницей Майей, этой бедной девушкой, которой Клэр была обязана всем, а вместо благодарности и заботы бросила несчастную на милость судьбы; боялась увидеть ласковые, бесхитростные глаза Фёдора, от которого не осталось даже праха и душа которого навряд ли обретёт заслуженный покой; боялась услышать голос Степана Аркадьевича, тот строгий голос, который больше выражал заботы, чем недовольства.

Почти задремав и представив всех разом, близко теснящихся друг к другу, Клэр вздрогнула и с вырвавшимся наружу непродолжительным криком едва не выпала из седла. Придержала чья-то твёрдая рука. Кто-то не только не дал ей свалиться вниз, но и помог вернуться обратно. Девичьи глаза недоумевающе уставились на своего спасителя.

– Что, покойники мерещатся? – высокомерным тоном, почти цинично спросил Глеб Котов, лишь раз взглянув на неё из вежливости и точно уже намеривавшийся сорваться с места, чтобы отправиться дальше вдоль движущейся колонны.

– Да, – то ли рябь в голосе, то ли потерянный взгляд, то ли удручённый вид вызвали в Котове жалость. Его лицо сделалось мягче, а в глазах появилось что-то вроде сочувствия.

– Сказал бы я, что к этому привыкнешь. Сказал бы, что со временем эти образы станут менее явственными. – Конь под ним недовольно заржал, и поручик ласково погладил его рукой по крепкой шее. Котов глубоко задумался, вероятнее всего, вспоминая, что скоро двадцатое число и что он опять проснётся от своего ужаса с криками, и снова все примутся его жалеть. – Я правда хотел бы это сказать. Да только вы, юнкер, и сами знаете о моём недуге. Надеюсь, что хотя бы вас это обойдёт.

– Не могу смириться, что их нет. Вы… вы ведь, поручик, тоже хорошо знали Степана Аркадьевича?

– Слишком хорошо.

– Боюсь увидеть его во снах. Их всех… – Она громко сглотнула. Вокруг стоял такой гул, что Котов этого не услышал, но всем своим видом дал понять, что нет нужды в объяснениях. – Боюсь, но в то же время ужасно желаю. Не думала, что так быстро стану по ним скучать.

– Вы, юнкер, скучаете не по погибшим, – продолжал он с той же строгостью, – а по себе. А если сказать ещё вернее, то по времени, когда были счастливы. Когда все люди, которых вы потеряли, составляли ваше счастье.

– Мне кажется, вы хотите дать какой-то совет.

– Душой я умер в тридцать. Потому, когда меня сразит вражеская пуля, люди всего лишь похоронят моё тело. Я мог себя спасти, но теперь для меня уже слишком поздно. Если не перестанешь жить прошлым, то чувство вины сожрёт тебя и не подавится. Ты сильный! – произнёс он с таким жаром и воодушевлением, что Клэр поневоле встрепенулась, и на влажных глазах мигом высохли слёзы. – Не хочешь быть живым мертвецом, так хватайся за мирские радости. Живи, точно этот день у тебя последний, и не думай о том, что подумают призраки, глядя на твоё счастье. Их упрёк живёт только в твоей голове.

– Скажите, откуда вы знали про закат? Вы сказали, что кровавый закат – предвестник смерти, ровно за день до той битвы.

– Моя наблюдательность. Я видел такой закат не раз перед тем, как терял своих солдат.

Клэр поблагодарила поручика со всей искренностью и со всем уважением, какие только можно было представить. После ухода Котова она ещё не раз проговаривала его слова про себя, и с каждой пройденной верстой израненное девичье сердце становилось всё менее восприимчивым к пережитому горю.

* * *

Двадцатое июля.

Наконец настало время долгожданного отдыха. В низине холмов уставшие гвардейцы наспех разбили лагерь, и теперь кто сновал с поручениями от командования, кто варил кашу, кто приводил в подобающий вид свою амуницию. Звучала торжественная музыка, от которой на душе становилось легко и радостно.

С наступлением ночи зажглось несметное количество бивачных огней, зашумели, заговорили, затопали солдаты, облегчённо и весело заржали кони, которых как следует накормили и напоили и которые теперь, равно как и их хозяева, могли славно отдохнуть.

Лесов выдернул Клэр из этой армейской суеты и увёл прочь. Она не задавала вопросов, но почти наверняка знала, что он покажет ей что-то необычайно красивое. Так и случилось.

Они перешли на другую сторону холмов, туда, где как на ладони лежала Смоленская крепость со всеми переплетёнными внутри неё улочками; туда, где Днепр превращался в тоненькую зеркальную линию без конца; туда, где не было слышно ни звука, точно войны не существовало. Оба молчали и, казалось, заново привыкали к покою. Шум сменился величественным безмолвием. От берега тянуло запахом речной воды, а перед лицом мешались то мошки, то назойливые комары.

– Как хорошо… – выдохнула Клэр, посчитав, что тишина затянулась. – Давно уже не было так спокойно. Как мне тебя отблагодарить?

Лесов пожал плечами, не найдя что ответить. Девушка пробежалась взглядом по зелёной, никем не стоптанной траве и заметила среди шёлковых листочков крохотный белый цветочек. – Надеюсь, ты любишь цветы! – воскликнула она с неподдельной радостью и наклонилась к земле.

Лесов посмотрел на цветок в её руках, улыбнулся и потянулся к нему рукой. Тонкие длинные пальцы, освобождённые от перчаток, неловко коснулись её пальцев, и если бы Никита не владел собой так искусно, то в эту секунду точно залился бы краской смущения. Тело содрогнулось в приятном волнении. Клэр попыталась сравнить это чувство с тем, что она чувствовала, оставаясь наедине с Мишелем, однако никакого сходства не нашла. Это было нечто иное, неизвестное. Что-то, что она давно искала.

– Что тебя так развеселило?

– Знаешь, как называется этот цветок? – Клэр присмотрелась к нежному растению и предположила, что это разновидность ромашки. – Это маргаритка. Она символизирует чистоту, красоту, надежду и… – Он смолк, застенчиво улыбнулся своим мыслям и продолжил, уже глядя Клэр в глаза: – Обычно её дарят на удачу и счастье.

– Рада, что этот цветок я подарила именно тебе, моему самому дорогому и преданному другу!

В оставшееся до возвращения в полк время они молчали. Каждый наслаждался одурманивающей тишиной, ради которой сюда и пришёл. Каждый благодарил другого за то, что был понят. Клэр представляла, как в её мире вся эта долина застроена домами и торговыми центрами, как тянутся по городу извилистые дороги с машинами и автобусами, а может, даже и поездами. Ей никогда прежде не приходилось бывать в Смоленске, оттого и сравнить было не с чем. Однако она так долго воображала его, стоя на этой возвышенности, так отчаянно хотела, чтобы в её времени сохранилась хоть толика этой живой природной красоты, что вместе с картинкой современного города представила и Никиту, стоящего подле неё и глядящего вниз, как он это делал теперь.

Если бы можно было рассказать ему, кто она, что пережила, показать другу, где её настоящий дом, познакомить с семьёй и друзьями… Но она не могла. В памяти мелькнуло то раннее утро в холодной карете, когда она рассказала о себе Мишелю. Хоть князь Равнин и сделал вид, что поверил, все его поступки говорили об обратном. Рисковать обществом Никиты ей совершенно не хотелось. Потеря ещё и его среди всего этого нависшего ужаса убила бы в ней и без того слабое желание жить.

* * *

– Вы, вы и вы, – приказал тяжёлый и властный голос командира, и Клэр из любопытства выглянула из-за расставленной палатки на тех счастливчиков, на которых указал генерал-лейтенант. – Давно ли кормили пленных? Можете не отвечать, знаю, что давно! Не по-людски. Справьтесь об их нуждах, да поживее.

Все трое мигом направились к полковой артели за хлебом и кашей.

– Что вам, юнкер? – обратился командир полка, заметив, как неотрывно юноша наблюдает за действиями нижних чинов.

– Готов помочь в уходе за пленными и ранеными.

Генерал-лейтенант наклонил голову, как бы давая добро.

Пленные не чувствовали себя обездоленными. К каждому солдату или офицеру относились уважительно. В глубине души Клэр надеялась при виде их испытать что-то схожее с ненавистью или хотя бы презрением, однако ничего из этого девушка не почувствовала. Напротив, ей было в какой-то степени жаль их. При обходе рядов она старалась уделить внимание всем. Вдобавок почти каждый пленный хоть немного, но говорил на французском, и это значительно облегчало работу.

– Merci du fond du coeur![29] – поблагодарил её французский офицер. Сначала Клэр привлекли внимание его благородные манеры и вежливый тон. Затем она обратила взгляд на него самого. На его лицо, глаза и руки, преисполненные изящества и грации. На вид ему было около тридцати. Стройный, не особо привлекательной наружности, однако, без сомнений, человек знатного происхождения.

– Si vous avez besoin d’autre chose, faites-le-moi savoir.

– Votre prononciation est excellente.

– Pas autant que je le souhaiterais. Mais, avec la guerre, on n’aime pas trop entendre le français dans l’armée. Donc, cela ne me gêne pas trop. Depuis combien de temps êtes-vous prisonnier de guerre?

– À peine avions-nous traversé le Niémen que nous avons rencontré vos troupes quelques jours plus tard. Il semble que depuis longtemps… Puis-je connaître votre nom?[30]

Казалось, мужчина не притронулся бы к своей еде без этого знания. Клэр это заметила и с добродушной улыбкой ответила ему.

– Octave-Henri-Gabriel de Sеgur[31], – представился он сразу после неё.

Потребовалось некоторое время, чтобы Клэр наконец вспомнила, где же слышала эту фамилию прежде. Налёт удивления отразился на её лице и в голосе. Офицер заметил это и не удержался, чтобы не спросить, что же вызвало у неё такую реакцию. Но затем почти сразу добавил, что, вероятно, фамилия их семьи стала известна и за пределами Франции. Клэр не стала рассказывать ему о том, что некогда ей посчастливилось лично познакомиться и с его отцом, и с младшим братом. Если он хотя бы наполовину так же великодушен и добр, как его родственники, то она просто не может оставаться в стороне…

* * *

– А значится: «…государь не удерживает более нашего мужества и даёт свободу отомстить неприятелю за скуку противувольного отступления, до сего…»

– Григорий Александрович! – обратилась Клэр к Корницкому, сидевшему за офицерским столом в компании командиров и читающему вслух донесение. Он извинился за свою отлучку с глубоким поклоном и подошёл к ней чуть прихрамывая. – Штабс-ротмистр, ваша нога?.. – забеспокоилась девушка и со всей озабоченностью стала уговаривать его показать рану лекарю.

– Полно! К чему уж так официально? Всё с моей ногой в порядке, небольшая царапина, и только. Пуля-дура мимо прошла, лишь кожу задела. Да, кстати, не дуйся, дорогой мой друг, за тот случай. Ещё там, перед Островно, ты спорил с моим решением на глазах у огромной толпы, – промурчал Гриша и наклонил голову, приготовившись слушать. Глаза его радостно блестели. Клэр этому обрадовалась, так как настроение друга располагало к тому, чтобы согласиться на то безумие, что она собиралась вот-вот предложить.

– Гриша… – она не знала, как к нему подступиться. Пробовала начинать и так и эдак, но всё никак не решалась озвучить просьбу.

Лишь когда Корницкий убедил её в том, что он с радостью поможет ей в любом деле, она наконец всё рассказала. И про пленного, и про то, что члены его семьи, с которыми она знакома, самые благородные и порядочные люди на свете. На лице Гриши изобразилась гримаса недовольства и высокомерия. Заметив смену его поведения, девушка уже собиралась отказаться от своей идеи, но внезапно нашла, как ей показалось, слова более убедительные.

– Ты выжила из ума?.. – прошептал он опешив и коснулся усами края её уха, – ты предлагаешь мне, русскому офицеру, штабс-ротмистру, рисковать своим положением ради французишки, которого я знать не знаю и который был взят в плен потому, что добровольно вступил на нашу землю убивать наших людей и разорять города?

– Ты прекрасно знаешь, что приказы свыше офицерами не обсуждаются. Разве он виноват, что оказался под властью Наполеона? Ты думаешь, что он действительно хочет всего этого? Он такой же слуга своего императора, как и мы с тобой.

– Хочет он того или нет, только он здесь!

– От одного сбежавшего пленного наша армия не потеряет своё величие. Даже наоборот! – Клэр засветилась, точно ясное утреннее солнце, когда в её рыжую головку вдруг пришла идея, которую можно было счесть гениальной хотя бы по одному её горящему взгляду. – Вернувшись к своим, он может рассказать о количестве наших войск и о наших планах!

– Ты намереваешься снабдить его ложной информацией и отпустить? – Гриша стал обдумывать её предложение. Он старался сохранить холодность рассудка, однако искрящийся взгляд стоящего перед ним юнкера всё не давал ему этого сделать.

– Наполеон уже наверняка знает о том, что со дня на день две наши армии встретятся у Смоленска. Но ведь никому, кроме своих людей, он не поверит, что нас здесь меньше, чем сто двадцать тысяч. Это отличный шанс!

Клэр была горда своей предприимчивостью и смекалкой. Но больше всего ей доставляло радости, что благодаря её содействию родного брата Поля де Сегюра, скорее всего, отпустят.

Гриша оставил её на время и направился с этой идеей к руководству. Прошло около часа, а Корницкий всё не возвращался с ответом. Быстро вспыхнувшая от мимолётной радости девушка снова сидела с понурой головой и ни с кем не разговаривала. Что ж, в этот раз она хоть попыталась кого-то спасти, пусть это и не обернулось успехом.

Клэр подняла голову с намерением встать и отправиться готовиться ко сну, как тут же увидела идущего к ней Корницкого. Гриша был тем человеком, мысли и чувства которого можно было без особых усилий разгадать, лишь взглянув на выражение его лица. Он не был таинственным, как те же Лесов и Габаев. Его грусть, как и его радость, можно было узнать по особому прищуру глаз и движениям губ.

– Удалось? – спросила с нетерпением Клэр, хотя уже сама видела ответ на свой вопрос.

– Остались детали. – Молодой человек хитро улыбнулся и жестом позвал за собой. – Сейчас возле него ходят болтливые и о-о-очень пьяные офицеры, которым страсть как вздумалось обсудить наши резервы и направление отступления. Знаю, знаю, кто бы ещё с этим справился, если бы не граф Корницкий! – с достоинством провозгласил он, перебив Клэр на полуслове.

– Вы так умны, граф! При других обстоятельствах я бы пропел вам хвалебную оду.

– Как намереваетесь меня отблагодарить?

Клэр скорчила такую мину, что Корницкий сдался и не стал больше развивать эту тему.

Когда граф де Сегюр услышал всё то, что ему нужно было услышать, и увидел всё то, что должен был увидеть, вокруг него не осталось никого, кроме таких же пленных, как и он. Теперь был черёд Клэр.

Пока Гриша давал распоряжение ведетам, чтобы беглецу дали возможность уйти, она, в свою очередь, помогала освободить ему руки. Французский офицер ничего не понимал, был крайне растерян и всё выпытывал у своего освободителя причину такой благосклонности к нему. Клэр повторяла лишь, что когда-то очень давно имела честь быть знакомой с его братом и что она это делает только из доброй памяти к нему.

Все посты в округе сняли, и девушке без труда удалось провести графа до границы примыкающего к их бивакам леса. Весь путь от обозов, рядом с которыми расположили пленных, старший из братьев де Сегюр неустанно благодарил Клэр за оказанную помощь, хотя и опасался, что их вот-вот поймают.

Вопреки всем ожиданиям, они невредимые добрались до опушки и остановились перед высокими тополями. Дул освежающий ветер, и кроны деревьев неторопливо покачивались, шурша сочной зелёной листвой. В небе громыхнуло. Раз, другой, и постепенно на русский лагерь обрушился долгожданный дождь. Капли били в лицо, а Клэр лишь сильнее подставляла его им навстречу.

Находясь уже на незначительном расстоянии друг от друга, враги распрощались. Каждый из них с достоинством склонил голову перед другим и направился в противоположную сторону.

Клэр шла с ясной, почти мечтательной улыбкой, глядя то себе под ноги и наблюдая за тем, как грубые армейские сапоги топчут влажную траву, то в небо, затянутое густыми грозными тучами. На кончике языка застыли несказанные слова, и девушка с лёгкой досадой принимала тот факт, что Поль де Сегюр никогда на свете не узнает, кто всё-таки вернул ему его старшего брата.

* * *

Не успели солдаты Первой армии как следует осесть и передохнуть на правом берегу Днепра, разделяющего их и крепостные стены величавого Смоленска, как тут же поступил приказ выдвинуть часть сил по направлению к Рудне. Двадцать шестого июля тремя колоннами русские армии выступили с чётким приказом: «Атаковать центр временных квартир французов и не дать им разделить две армии». Гусарский полк лейб-гвардии вместе с егерскими и одним уланским полками составлял авангард генерал-майора графа Палена, когда, вновь отходя к Смоленску, наткнулся на того же Неаполитанского короля, с силами которого бился днями ранее. После начатой казаками генерала Платова перестрелки избежать сражения было уже невозможно.

Несмотря на значительный перевес в силах, французы были вынуждены отступить к Рудне. В плен было взято более пятисот человек.

Клэр с нетерпением выглядывала из-за белых султанов на киверах, что мелькали перед глазами, мешая рассмотреть друзей. Отряд во главе с Корницким, в котором были также Лесов и старший Соболев, отправили преследовать неприятеля уже после победы. Не боясь осуждений или косых взглядов, не внимая таким же переживаниям со стороны Исая, который то и дело грыз ногти на тонких пальцах и что-то говорил, пытаясь справиться с тревогой за старшего брата, Клэр тихонько достала из кивера икону, что подарил ей однажды Степан Аркадьевич. Она сжала её в левой руке, поскольку правой держала поводья, и, поднеся святой лик к губам, тихо зашептала молитву.

Не успела девушка произнести её в третий раз, как по рядам пронеслись громогласные возгласы. Клэр вздрогнула и чуть было не обронила образ на землю. Лошадь под ней забрыкалась, и она жёстко пришпорила её. Неугомонный юнкер снова предпринял попытку приподняться в седле, чтобы стать хоть на пару сантиметров выше всадников, стоящих впереди него. На горизонте показались расплывчатые фигуры. Клэр прищурилась, вглядывалась в каждого, пересчитывала силуэты вслух: «Один, два, три…» Всадников возвращалось ровно столько же, сколько и покидало полк.

– Видишь, видишь Константина? – Исай всё никак не замолкал, и спокойствие не внушала ему даже радостная, облегчённая улыбка на лице рядом сидящей Клэр.

– Все живы, – подтвердила Клэр, но вдруг светлая улыбка стала медленно меркнуть.

– Что? Что там? – Юноша уже был готов взлезть на седло ногами. Он подпрыгивал на месте, точно сидел на иглах. Ему всё не терпелось обнять брата.

– Кто-то ранен.

Послышалась фраза, которая заставила Клэр и Исая стать серьёзнее и напрячься: «Штабс-ротмистру сделалось дурно». Начались громкие перешёптывания. Каждый интересовался здоровьем графа Корницкого, и каждый строил свои догадки до тех пор, пока обсуждаемая персона сама не соединилась с полком. Гриша лежал грудью на шее своей лошади и, кажется, был без сознания. В толпе и неразберихе Клэр с трудом, но всё же отыскала Лесова. Радость того, что они вернулись живыми, омрачила новость о состоянии их друга.

– Что произошло? Его ранили?

– Сам не знаю, что с ним. Уже послали за врачом, – отвечал Никита сбивчиво, оглядываясь на кого-то.

– Да объясни же толком! Что случилось? – потребовала девушка и схватила друга за плечи в порыве чувств, точно собираясь хорошенько его встряхнуть.

– В том-то и дело, что ничего! – рявкнул он от бессилия, но тут же осознав грубость, с которой он это сказал, принёс свои извинения. – На нём нет ран. В него не стреляли. Он скакал рядом со мной, как вдруг в один миг рухнул со своего коня. Я велел продолжать преследование, а сам вернулся за ним. Когда нашёл Гришу, он был белым, как только что выстиранная простыня. Я потрогал его лоб и почувствовал, как он горит изнутри.

– Может, обычная лихорадка? Только когда бы он успел простудиться…

– У меня дурное предчувствие, – признание сорвалось с губ Никиты и прозвучало, точно приговор.

Ближе к вечеру Корницкий всё же пришёл в себя. В небольшую, наспех раскинутую палатку к нему пустили лишь доктора, Габаева, как ротмистра его эскадрона, и двух рядовых, которые часто носили воду и были приставлены к врачу в качестве помощников. Клэр, Лесов и Соболевы смиренно ожидали неподалёку. Ничего, кроме частых глухих всхлипываний, доносящихся из уст Корницкого, они не слышали. Неизвестность и долгое отсутствие Габаева предвещали дурное, о чём и думать-то не хотелось, но именно это то и дело занимало их во время молчания.

– Пошли прочь! Негодяй! Я под твой операторский нож не лягу!

Друзья разом подняли головы и обратили взоры на палатку, из которой раздался этот пронзительный крик. Наружу вышел Габаев. Вся его холодность и самообладание сошли на нет. Он шёл, закрыв глаза, пытаясь не уронить достоинства и сдержать чувства, которые многие сочли бы за малодушие. Он шёл, а от него на дальнее расстояние незримой паутиной расползались гнев и недовольство. Могло показаться, что если бы на его пути сейчас возникла стена или дерево, то он определённо бы их снёс.

Увидев идущего в их сторону Сергея, все четверо встали и накинулись на него с расспросами. Он молчал. Смотрел на товарищей стальным, испытывающим взглядом, давая понять, что сам желает как можно скорее обо всём поведать, но сделает это лишь в полной тишине. Друзья умолкли, а когда Габаев наконец заговорил, то со страхом в его всегда твёрдом голосе они расслышали бессилие.

– Помните, как Гриша говорил, что его ранило в ногу? – Они синхронно кивнули, словно их разом кто-то дёрнул за верёвочки. – Он промыл рану речной водой и решил, что этого будет достаточно для того, чтобы она затянулась. К врачу он не обращался и ногу не показывал, да и, по заверению последнего, там действительно была небольшая царапина, которая при должном уходе быстро бы затянулась.

– Но? – Лесов, превозмогая себя, озвучил общий вопрос.

– Заражение уже ничем не остановить, кроме как…

– Нужно?.. – Клэр была не в силах произнести это. Из уст кого-либо это всё равно звучало как приговор.

– Нужно ампутировать ногу, и как можно скорее.

Друзья оцепенели, опустили глаза и в ужасе затаили дыхание, словно это каждый из них должен был лишиться ноги, точно вердикт Габаева был адресован не Корницкому, а им самим. Сердца бешено застучали, во рту пересохло, а тела обдало вдруг таким холодом, что вся кожа покрылась мурашками.

– В чём сложность?

– Сложность в том, что он не даёт врачу этого сделать.

– Разве у него есть выбор? – спросил Исай с серьёзным видом.

– Он может отказаться и умереть.

– Да что его спрашивать! – с возмущением протестовал юноша.

– Ты его держать будешь, когда он начнёт вырываться?!

– Держать его придётся в любом случае, – подхватил Константин, пытаясь оправдать беспокойство брата, которое он весьма неделикатно выдал.

– Может, поговорим с ним? – предложила Клэр.

– Я говорил… Он и слушать ничего не желает. Без ноги он всё равно что погиб. – Клэр решительно направилась к палатке, обойдя Габаева. – Он не станет тебя слушать! – крикнул он ей вслед.

– На кону его жизнь! – Клэр не знала Корницкого так, как знали его остальные, а потому о тщетности своего упорства даже не думала. Она шла к другу с полной уверенностью в том, что он к ней прислушается.

В палатке оказались лишь доктор со своими помощниками и сам больной. Корницкий лежал на деревянном столе с закрытыми от усталости глазами и о появлении юнкера узнал, лишь когда тот стал уговаривать доктора оставить их наедине. Коренастый, коротко стриженный мужчина в круглых мутных очках на крючковатом носу неохотно согласился покинуть место работы. Он забил трубку и покинул палатку под предлогом минутного отдыха.

– Вот чёрт… знали кого послать, – сквозь всхлипы и стоны сказал Корницкий, как только Клэр добилась желаемого. – Только ничего у вас не выйдет! – с напором продолжал штабс-ротмистр, срываясь на кашель, вероятно вызванный обезвоживанием.

Клэр нашла на земле, среди прочих вещей, флягу, открыла и, удостоверившись, что в ней вода, протянула другу, даже не задумываясь над тем, кому она принадлежала.

Лицо Гриши лишилось красок. Оно было осунувшимся, болезненно-бледным, и даже губы терялись на его фоне. Лоб покрыли капельки пота, которые сливались в несколько небольших блестящих дорожек и скатывались вниз по вискам. Светлые кудри на голове утратили свой былой блеск, были спутанными и грязными.

– Не надо… – с мольбой попросил он, от боли едва приоткрывая губы.

– Ты о чём? – с искренним непониманием сказала Клэр и подошла к его изголовью.

– Не надо меня жалеть! От жалости до презрения один шаг. Я граф Корницкий и требую к себе уважения! – Клэр горько улыбнулась, но эта улыбка чуть не выпустила наружу слёзы, вызванные той самой жалостью, о которой друг запретил даже думать.

– Граф Корницкий, скажите на милость, почему вы не даёте врачу вам помочь?

Корницкий на миг забыл о своих страданиях и взглядом, полным негодования, уставился на Клэр.

– Ты бы в здравом уме отказался от собственной ноги?!

– На кону твоя жизнь, как ты этого не понимаешь!

– И зачем мне нужна такая жизнь? Нет, нет, не отрицай! Это не жизнь… это существование. Ни на что, кроме службы, я не годен. Ни к чему не питаю интереса. Женой я, как покойный Филя, обзавестись не успел. А таким… – он провёл тяжёлым взглядом по своей прикрытой ноге, – жалким калекой, кому я стану нужен?

– Говоришь, мне не жалеть тебя, а сам? Где твоя воля? Скольких таких с начала войны – и ничего, а их доля гораздо незавидней твоей! У них нет того положения и состояния, какие есть у тебя и какие позволят прожить долгую, прекрасную жизнь. Да и вдобавок даже без ноги ты останешься тем же графом Корницким, с кучей достоинств, очаровательным обольстителем женских сердец. Уверена, что найдётся такая, которая полюбит тебя всецело.

Гриша широко улыбнулся, стараясь не то что не стонать, но и даже не морщиться. Клэр взяла его руку, тёплую, влажную, дрожащую и поднесла к лицу.

– Ты помнишь, как я несла тебя с той дуэли?

– Такого позора мне не забыть никогда, – отшутился он и закатил глаза, – если бы мне кто-нибудь однажды сказал, что дама будет волочить меня же, раненого, на себе, то я бы прострелил лгуну его брехливую голову!

У Клэр получилось рассмеяться, но почти сразу она прижала его руку к своим дёргающимся губам, чтобы этот рваный смех прервать. Она хорошо помнила, как хотела тогда спасти его любой ценой, как молилась за то, чтобы он не умер у неё на руках.

– Тогда ты тоже говорил мне оставить тебя. Хоть ты и самый несносный, разнузданный и вздорный человек, которого я когда-либо знала…

– А ещё минуту назад я подавал надежды и был достоин светлого будущего, – перебил он её и от напряжения снова раскашлялся.

– Несмотря на это, ты вместе с тем один из благороднейших, честнейших и храбрых людей. Мир не может лишиться тебя так скоро. Мы все не можем лишиться тебя…

– Боюсь, что я не такой уж и благородный, каким ты меня считаешь. – Гриша с небольшим усилием высвободил свою руку из её и увёл глаза в сторону, точно вспоминая что-то.

Через несколько минут после того, как события, о которых он хотел поведать, окончательно поднялись с глубины сознания, и после того, как прошёл очередной приступ кашля, Гриша наконец смог рассказать Клэр историю, которая приключилась с ним ещё в далёкой юности. Ему тогда было не больше четырнадцати лет. Поведение его было взбалмошным и вызывающим. Юному графу Корницкому не составляло особого труда оклеветать крепостную девку, которая отказывалась отвечать на его ухаживания, донести управляющему на хулиганства дворовых детей или же очернить своих учителей в глазах родителей. Совесть его была всегда спокойна, и какими-либо угрызениями он не мучился. Однажды отец взял его с собой на охоту. Юного барина радовали не столько трофеи, сколько возможность самому подстрелить несчастное животное. В тот день они затеяли охоту на лис. В пределах их имения этих хищников развелось слишком много, а так они решали две задачи разом, и славно охотились, и держали животных подальше от барских курятников, на которые неоднократно совершались набеги. Гриша знал, где расставлены капканы, но нашёлся один крестьянский мальчишка, который этого то ли не знал, то ли забыл из-за рассеянности. Единственный сын в семействе, он напросился с отцом на охоту, чтобы помочь. Корницкий заскучал, потому что охота в тот день не принесла никаких плодов.

– Как сейчас помню, – начал он, пытаясь сохранить спокойствие, – сижу я в седле, зеваю и гляжу на то, как этот мальчишка носится от одного дерева к другому, от куста и обратно. Наконец он подошёл к поваленному дереву, у которого лежал раскрытый капкан. Сначала я решил, что он про него помнит и вот-вот либо проверит, закрыт он или нет, либо повернёт назад. Но он всё шёл и шёл прямо на него. Я промолчал. Не крикнул ему, что там, за сухими ветками, стальная ловушка. Я смотрел и ждал, когда же он в неё угодит. Ох… как он кричал. Слышно было за версту, не меньше. Отец с остальными кинулись на его вой, думали, что это я пострадал. Пока его ногу вытаскивали из сомкнутых клешней, я продолжал с любопытством смотреть. Чуть позже, когда узнал, что он навсегда остался калекой, мимолётное сочувствие всё же во мне отозвалось. Но никогда я не почитал себя виноватым в случившемся, ведь мы не должны быть в ответе за глупость других людей. – Корницкий замолчал, поднял глаза на Клэр, чтобы увидеть на её лице свидетельство презрения, но обнаружил лишь сожаление. – По-твоему, я всё ещё добрый и благородный?

– Кто из нас не делал ошибок? Что ни говори, но сейчас я вижу, что тебе жаль.

– Мне и правда жаль. И, возможно, потому, что я вот-вот рискую стать таким же калекой, как тот мальчишка. Ведь верно говорят: не поймём, пока не испытаем на себе.

– Тебя не будут спрашивать. Но будет лучше, если ты примешь это решение сам. – Клэр взялась рукой за край простыни, которой были прикрыты ноги, и осторожно приподняла её, чтобы посмотреть на серьёзность раны. Только самообладание помогло ей удержать вздох ужаса при виде загноившейся, чуть ниже бедра, раны, кожа вокруг которой уже стала чёрной.

– Я всегда жил наслаждаясь. Испивал из рога изобилия до его чёртова дна. И всегда считал людей несчастными только потому, что они пребывают в заблуждении будто бы жизнь их вечна. В итоге такие люди, представ перед Богом, не имеют в своих карманах ничего, кроме сожаления и горечи. Я же всегда знал, что умру молодым, потому-то и радовался каждому дню. Сейчас я не боюсь смерти, мой милый друг! Боюсь лишь, что, кроме счастья, которое мне довелось познать, я не имею ничего. Вот умру я – и ничего после меня не останется, словно и не жил я вовсе. Даже после Лесова, вечно хмурого и несчастного, останется хоть какая-нибудь память в его этих стихах. А если очень повезёт, то стихи эти переживут ещё десятки поколений, переходя из уст в уста. Так выглядит бессмертие… А что я?.. Ради чего всё?

Клэр не нашла что ответить. Нельзя спасти того, кто сам этого не хочет. Они оба замолчали. Смех и улыбка долгие годы были крепостью Корницкого, его оружием против целого мира и самого себя. Но теперь не было больше сил притворяться. Даже уголки губ больше не приподнимались от светлых воспоминаний. Невозможно было смотреть.

В палатку заглянул Габаев. Клэр подняла голову и, взглянув на него с сожалением, уже была готова отрицательно помотать головой, как вдруг Корницкий произнёс:

– Ведите этого доктора.

Девушка не сразу поверила в то, что он сказал. В порыве чувств она чуть ли не бросилась к нему на шею от радости.

– Боже! Гриша!

– Осторожнее, юнкер! Я всё ещё неважно себя чувствую.

– Ты принял верное решение, мой друг, – с облегчением сказал Габаев и немедленно послал за врачом.

Надежда была.

С мужчиной в очках в палатку вошли также его помощники, Лесов и старший Соболев, и пока первый начинал свои приготовления, остальные встали вокруг лежащего. Корницкому дали водки и положили в рот деревянную трубочку, которую он в страхе тотчас сжал зубами. Врач достал из хирургического чемоданчика кусок ткани и металлический прибор, который состоял из двух пластин и винта. Пока Гриша часто дышал, пытаясь совладать с нарастающим ужасом, Клэр и остальные не отводили глаз от того, каким образом доктор обмотал их другу почерневшую ногу и как установил жуткий прибор поверх намотанной ткани. Стоило основательно закрепить устройство выше раны, как Корницкий не сдержался и заныл от пронизывающей боли. От неожиданного звука Клэр вздрогнула и привлекла к себе внимание.

– Увыдыте его, – всхлипывая, сквозь неутихающую боль промычал Гриша.

– Я остаюсь здесь, – решительно возразила она.

– Прижмите его крепко и ни в коем случае не отпускайте, – попросил доктор, когда положил рядом с собой два ножа: длинный для первого надреза и один широкий, напоминающий маленькую пилу с мелкими острыми зубцами.

– Я сказал, уведите его! Живо! – рявкнул во весь голос Гриша, выплюнув мешающий ему говорить кляп.

Ближе всех оказался Соболев. Он отпустил здоровую ногу товарища и, взяв Клэр под руку, вывел за пределы палатки.

– Бога ради, пожалуйста, не мешай! И не слушай, – сказал он, преградив ей вход внутрь.

* * *

Если бы можно было описать словами агонию, в которой бился Корницкий всякий раз, когда его тела касался хирургический инструмент, то даже они бы в полной мере не передали все те муки, что звучали в каждом его пронзительном крике. Он ругался. Молился. Звал мать и просил прекратить его страдания одним милосердным выстрелом. Его истошный вой раздавался даже тогда, когда Клэр казалось, что кричать дольше уже ни у кого не осталось бы сил. Друзья пытались утешить его, но звуки их голосов меркли на фоне голоса Гриши.

– Господь милостивый, не иначе свинью там режут, – с чудовищной, возмутительной и пренебрежительной грубостью, сказал своему спутнику проходящий мимо палатки рядовой. Клэр это услышала и в мгновение ока вспыхнула от гнева.

– Там лежит твой штабс-ротмистр! Если ещё раз вякнешь что-то в его адрес, тотчас же займёшь его место! – прорычала она грубым, искажённым от злости голосом с такой горячностью, что солдат немедленно извинился и, не колеблясь, потянул приятеля прочь.

Клэр снова села. Доктор попросил принести ещё свечей. Когда внутри стало светлее, то тени собравшихся вокруг Гриши, замелькали и на траве перед самым входом в палатку. Снова раздался бессильный, хриплый и отчаянный вопль. Из глаз Клэр брызнули слёзы, и не в силах более слушать душераздирающие вопли друга, она закрыла уши руками. Пальцы вжимались в рыжие пряди, путали их и дёргали. А Клэр точно и не чувствовала этой боли. Да разве то была боль?

Спустя несколько минут крик наконец прекратился. Девушка не поверила. Только по лицу сидящего рядом Исая уверилась, что самое страшное позади. Она медленно опустила руки на землю и, всё ещё прислушиваясь к шорохам внутри, стала в нетерпении дёргать траву кончиками пальцев. Трава была сочная, прохладная и влажная.

Рядом с ней что-то проползло. Клэр заметила это краем глаза и мгновенно повернула голову. Не успела она приглядеться, как внезапно почувствовала, будто нечто тёплое коснулось её руки. А дальше… ей едва ли удалось справиться с собственным криком. Он застрял в горле тяжёлым комом и сбил без того неровное дыхание. Вся ладонь и пальцы были в крови. В его крови! Она текла вместе с водой, которой омывали руки и смачивали бинты. Тёмной, во мраке ночи, дорожкой она тянулась из самой палатки, и земля уже отказывалась принимать её.

Не в силах больше ждать, Клэр вскочила и бросилась внутрь. Почти у выхода её встретил Лесов. Ещё немного – и они столкнулись бы лбами. Никита вовремя успел придержать летящее на него девичье тело.

– Как он?! – с беспокойством воскликнула Клэр.

– Жить будет, – ответил он и почти улыбнулся. Клэр с облегчением выдохнула и не смогла сдержать снова подступившие слёзы. – Не здесь, – бережно попросил Никита, указывая на её влажные щёки.

– Куда его теперь?

– Тут ему оставаться нельзя. Доктор говорит, что операция прошла крайне тяжело и есть риск, что инфекция распространится по всему телу. Нужен должный уход. Поутру отправим обратно в Смоленск. В госпитале его быстро поставят на ноги, – по привычке сказал Лесов, но тут же скривился и осудил себя за такую невнимательность.

До утра никто из друзей не сомкнул глаз. Каждый по очереди сидел подле Корницкого, хоть тот и пребывал во сне. Измученный, белый, безжизненный, лежал он без единого движения, изредка постанывая и ещё реже померкшим голосом прося воды. Смерть оставила на нём свой холодный поцелуй, и Клэр с трудом представляла, что после такого можно выжить.

С рассветом, как и было оговорено, штабс-ротмистра вместе с другими тяжело раненными рядовыми и офицерами с сопровождением отправили в город. На носилках Гришу провожали все вместе. Почти перед самым отъездом он пришёл в себя. Клэр стояла позади остальных, и пока каждый приободрял друга и желал ему скорейшего выздоровления, она не отрывала взгляда от его лица. Его уставший голос был так тих, а сухие губы так слабо открывались, что вычленить что-либо более или менее связное было крайне трудно. Когда телега, в которой он лежал, тронулась, девушка заметила, что его взгляд направлен исключительно на неё одну. Она посмотрела в его отдаляющееся лицо и с нежной улыбкой подняла в прощании руку. Он махнул ей в ответ, не сводя глаз, и, кажется, тоже улыбнулся.

На душе было легко. Ни одной мрачной мысли, точно их все увела за собой ночь вместе с муками и душераздирающим криком. Клэр чувствовала, что прощается с ним лишь на время. Они вновь увидятся, и, дай бог, очень скоро. В госпитале ему станет лучше. Ведь он граф Корницкий! Такие, как он, не могут бесследно исчезнуть.

* * *

Отряд Палена ещё два дня продолжал движение к Рудне, однако из-за угрозы обхода с фланга и захвата Смоленска армией Наполеона был отдан приказ незамедлительно возвращаться к городу, чтобы опять соединиться с Первой армией.

Друзья лелеяли мысль о скорой встрече с Корницким, а посему совершенно не огорчились, а наоборот, очень обрадовались решению командования. Это был первый случай, когда приказ об отступлении они восприняли как Божью милость, а не наказание.

По широкой дороге их полк подошёл к высоким каменным стенам. Клэр невольно запрокинула голову, проходя под сводом Никольских ворот. Колонна двигалась неторопливо, а потому можно было в полной мере разглядеть горожан, которые вышли их встретить. Ничего, кроме умиления и улыбки, не могло быть ответом на их радостные восклицания и полное благоговение. Их приветствовали как спасителей, как заступников, как посланников Бога на земле. Нельзя было отрицать, что тщеславие и самолюбие в те минуты у каждого солдата и офицера достигло своего апогея. На серьёзных лицах отразилась гордость, нет… честь! Честь быть крохотной песчинкой той силы, которая должна была противопоставить врагу свою жизнь, свои умения и своё бесстрашие.

Дружный громогласный топот и звон оружия никак не могли заглушить крики счастья, доносившиеся с обеих сторон улицы. Казалось, что здесь, на этой узкой дорожке, столпились все – и стар и млад. Никто не остался безучастным. Клэр была так вдохновлена, так поражена увиденным, что безотчётно отдалась этому короткому чувству триумфа, этому мгновению славы. Она даже не предполагала, что подобное чувство собственной значимости может так сильно опьянять. До исступления, до дрожи, до сдавленных призрачной рукой висков. Грудь наполнялась огнём, и дышать становилось всё тяжелее и тяжелее.

Ах, какой это был город. Какие живописные места. Какая могучая крепость. Сколько на её стенах погибало уже воинов, а сколько ещё погибнет. Даже Наполеон признавал всю важность и красоту этого исконно русского города.

От Никольских ворот армия двигалась всё дальше и дальше вглубь крепости и по распоряжениям командующих сосредотачивалась в разных её частях. Клэр с отрядом была направлена к Королевскому бастиону. Они шли недолго и постоянно сворачивали налево.

– Глядите, там! – воскликнула она товарищам и как ужаленная спрыгнула с лошади. Офицеры ничего не успели понять, даже расспросить вспыльчивого друга о причине его порыва не смогли, потому как Клэр тут же скрылась за разбитыми палатками и невысокими зданиями.

Чуть позже Габаев приметил бегающих взад-вперёд врачей, а это значило, что Клэр прежде остальных обнаружила место, где разместился госпиталь.

Если бы кивер не был застёгнут подрагивающими чешуйчатыми ремнями, то определённо бы уже слетел с головы девушки. Она бежала, задыхаясь от нетерпения, чтобы увидеться с другом. Предвкушение скорой встречи щекотало под рёбрами, но ни это обстоятельство, ни то, что она глотала на своём пути горячий летний воздух и постоянно срывалась на кашель, ни что-то ещё не могло заставить её замедлиться хотя бы немного.

Глазам предстали раненые и изувеченные. Не один десяток солдат, лежачих, сидящих, стоящих на костылях, перебинтованных и курящих трубки, пытаясь совладать со страхом перед грядущей операцией. В каждом искорёженном войной лице Клэр пыталась разглядеть Корницкого. Несколько раз она хотела подойти к врачу, чтобы справиться о местонахождении товарища, но так и не решилась отвлечь его от работы, которая всё не кончалась и не кончалась. Наконец она приметила женщин, которые хоть и непосредственного отношения к госпиталю не имели, однако развешивали только что выстиранные простыни совсем рядом с палатками.

– Доброго дня, сударыни! Юнкер лейб-гвардии гусарского полка Константин Ефременко, – произнесла она низким голосом и с особой важностью, чтобы её юное лицо не стало причиной отказа. – Не откажите мне в помощи!

– Желаем здравствовать, юнкер Ефременко, – отозвалась одна из женщин мягким, доброжелательным голосом, хотя и посмотрела на Клэр с некоторым подозрением. – Чем мы можем вам услужить?

– Я ищу друга. Он прибыл в город три или четыре дня назад. Штабс-ротмистр Григорий Александрович Корницкий.

– Сударь, – продолжила она с лёгкой, но уже учтивой улыбкой. Однако не успела она кончить, как Клэр изобразила такие жалостливые глаза, что та, немного поразмыслив, в итоге ответила то, что в самом начале вовсе не собиралась говорить: – Каждый день к нам привозят всё новых раненых. По фамилии припомнить кого-то крайне тяжело. Быть может, если вы сможете хоть немного нам его описать?

– О-о, разумеется! – Клэр оживлённо принялась описывать им Гришу в мельчайших подробностях со всеми его достоинствами. Не забыла упомянуть и о красоте лица, и о иногда фамильярном чувстве юмора, и, конечно же, о том, что с недавних пор у него не стало одной ноги.

– Да, помню такого, – сказала другая женщина с плетёной пустой корзинкой в руках. – Хоть и слаб был больно, а всё же, как вы говорите, шутки рассказывал складно, да так, что не заткнёшь.

– Где я могу его найти?

– К стене той идите, – сказала женщина и указала в сторону крепости, – они там все лежат.

Клэр рассыпалась в благодарностях, сделала такой глубокий поклон, что своим жестом даже смутила непривыкших к такой обходительности прачек, и стремглав направилась в указанную сторону.

Путь был близким, до красно-белой крепостной стены оставалось метров тридцать. Клэр бежала, насильно удерживая проявляющуюся на лице улыбку, обходила местных, суетившихся солдат, фуры и телеги, которые, как нарочно, возникали у неё на пути. Клэр вытягивалась, точно струнка, пытаясь разглядеть у той самой стены оборудованное для лежачих раненых место, но всё никак не могла увидеть ни опознавательных знаков, ни шатров.

Все преграды были позади. Люди, телеги, орудия и лошади остались у Клэр за спиной, а перед глазами же не было ничего. Ничего, кроме старой каменной стены, выложенной большим кирпичом, и девяти совсем свежих земляных холмиков у ног. На каждой могиле был установлен небольшой скромный деревянный крест с короткой надписью: имени и места службы. Могила Корницкого была самой первой. Клэр уткнулась померкшим взглядом в чёрную надпись на дощечке: «Корницкий Г. А. л. – гв. гусарский».

Один бог знает сколько времени она молча простояла у могилы доброго товарища и близкого друга, сколько горьких слёз сдержала и как громко ныло от боли сердце. Хотелось припасть к этому холму телом, хотелось загрести руками сырую землю и молить, молить, молить лишь об одном: чтобы всё это оказалось неправдой, чьей-то злой шуткой. По венам разлилось ледяное железо. Твёрдое и невосприимчивое ко всему чувственному и нежному. Душа молчала, пока Клэр мысленно прощалась с ним; пока винила себя в том, что уговорила его по своей воле согласиться на операцию. Она извинялась за всё, даже за то, в чём виновата не была. Гриша остался молодым навсегда. Его прекрасное лицо не изуродуют морщины, его не тронет время, старость и страхи. Хорошо, что она не видела его смерти. Хорошо, что в её памяти он навсегда останется живым.

Интересно, о чём думал в последние минуты своей жизни Григорий Корницкий? Сказал ли что-то перед кончиной? Сколько он бы ещё прожил, во скольких битвах прослыл храбрецом… Он был тем самым героем, о которых история не помнит дольше одной человеческой жизни. Память о нём исчезнет вместе с остальными друзьями, вместе с Клэр, и потомки никогда не узнают о том, как жил самый обычный граф, самый обычный штабс-ротмистр гусарского полка.

– Идём, – сказал кто-то позади, и Клэр ощутила, что-то сродни пробуждению ото сна. От страшного, ледяного и бесконечного сна.

– Как вы меня нашли? – спросила она у Никиты и, оглянувшись, заметила за ним Габаева с Соболевыми.

– Увидели, как ты говорил с прачками у госпиталя, и проследили твой путь.

– Значит, вы стояли за моей спиной всё то время, пока я тут? – Лесов тяжело кивнул. – Как долго?

– Не знаю. Может, больше получаса. Мы почтили его память вместе с тобой.

– Он умер как герой! – сказал Исай, выйдя к ней и Лесову.

– Нет… Как герой он сражался, как богач жил, а умер, как все. Его рана была пустяковой, – поспешила напомнить она со сталью в голосе, – всего лишь царапиной! Он умер от глупости и легкомыслия. Пустая бравада, что стоила целой жизни. Надеюсь, что благодаря его примеру вы будете благоразумнее. Все мы будем благоразумнее.

* * *

Вечером того же дня разведывательные отряды донесли, что Наполеон покинул свою штаб-квартиру в Витебске несколько дней назад и сейчас находится в окрестностях деревни Ивановское, а главные силы его армии уже сосредотачиваются вокруг Смоленска. В самом городе продолжалась подготовка к обороне. Главнокомандующие обсуждали ход грядущего сражения, справлялись о состоянии войск, спорили, как лучше защитить город и как долго они смогут противостоять превышающей в численности армии врага при самом неблагоприятном исходе. Большая часть пехоты была уже готова и ожидала приказа выйти за крепостные стены. Орудия приводили в боевую готовность. Проверяли запасы снарядов и пороха.

Клэр с остальными помогала эвакуировать местных. Некоторых приходилось уговаривать и даже умолять покинуть дом. Находились и те, кто наотрез отказывался уходить, в основном старики без детей, которым было нечего терять, и, наоборот, весьма зажиточные люди, которые, идя на поводу своей алчности, приводили до того абсурдные доводы, по которым им необходимо остаться в городе, что спорить с ними дольше десяти минут никто не брался.

Никогда прежде девушка не видела такого скопления военных в одном месте. Яблоку было негде упасть. И каждый надеялся, что ему посчастливится пойти завтра в бой.

Пропала куда-то хвалёная храбрость, растаяла, как утренний туман перед самым рассветом. Желание убивать, когда столькие уже были убиты, искалечены и брошены, казалось противным самой человеческой природе, морали и здравому смыслу. Сохранить, вылечить, уберечь тех, кого ещё возможно, вот о чём думала Клэр ежеминутно.

– Они так напуганы, – проронила девушка, и стоящий рядом Лесов оторвался от своего коня и поднял глаза на лица суетившихся горожан.

– Как и все мы, – признался он. – Однако у них хотя бы есть возможность уйти.

– Говорят, что с большей вероятностью нам с вами прикажут со дня на день отступать, – сказал Габаев.

– Пообещай мне, – начал было Никита, но тут же его твёрдый голос сделался мягче и тише, – пообещай мне, что, если только появится возможность, хоть малейший шанс на спасение, ты им воспользуешься. Я прошу тебя.

Клэр взглянула на него, не зная, что же ответить. Лесов наклонился, вероятно, для того, чтобы повторить свою просьбу, как вдруг его мысли самым бесцеремонным образом перебили жаркие восклицания Сергея:

– Боже мой! – с чувством воскликнул ротмистр. – Кого я вижу! Друг любезный! Неужто мои глаза не подводят?!

Клэр упрямо отворачивала лицо от Никиты, нависая над своим холодным клинком, что лежал на руках, и, не отвлекаясь на обращение к кому-то Габаева, праздно разглядывала своё отражение, мелькающее в тонком зеркале. И хоть она и не любопытствовала, с кем это ротмистр обменивался такими лестными приветствиями, тем не менее враз ощутила накалившуюся рядом с собой тишину и вынужденно оторвалась от своего занятия. Девушка безмятежно устремила взор вперёд, но тут же замерла и переменилась в лице от удивления, поразившего её. В нескольких шагах от Клэр и Никиты стоял Мишель. Он не сводил с неё своих синих строгих глаз и, казалось, едва удерживался от того, чтобы не вскрикнуть от гнева.

Клэр медленно поднялась и убрала саблю в ножны дрожащей от волнения рукой. Девичьи губы изогнулись в глупой шальной улыбке, но с них не сорвалось ни единого звука. Ошеломлённая. Содрогающаяся. Разбитая. Она читала в его взгляде страх и неприязнь и никак не могла разобрать, чего было больше. Никак не могла понять, рад ли он видеть её.

– Князь… – Клэр попыталась заговорить уже привычным для себя низким голосом после долгого молчания, но Мишель тут же вздрогнул, услышав его, свёл брови на переносице ещё сильнее прежнего, сжал губы в кривую линию. Ни единого намёка на чувства, которыми он пылал к ней когда-то. Ни единой искры радости от встречи.

– Прошу вас, господа, немедленно пройти за мной. Это касается всех, – добавил он жёстко и холодно и, перед тем как пойти в направлении менее оживлённого места, посмотрел на графа Лесова.