За всё время спешного и, как считалось в армии, постыдного отступления полк, в котором служила Клэр, ещё не раз сталкивался с фран цузскими пехотой и кавалерией. Почти всякий раз лейб-гвардии гусарский полк либо не нёс потерь вовсе, либо нёс их малым числом. Каждый новый бой менял Клэр до неузнаваемости. Пропал страх в глазах, и на его место пришла жажда. Жажда снова ощутить прилив сил, снова почувствовать разгорячённую кровь, что бьёт в голову и опьяняет лучше любой мадеры или водки. Азарт, желание в очередной раз бросить вызов себе, всему миру и проверить на прочность своё нутро порой доходили до абсурда.

Вместе с Клэр менялись и её друзья. Жестокость и частая гибель других делали их грубее и хладнокровнее. Все они за это короткое время настолько породнились со смертью, настолько привыкли слышать рёв от летящих, сметающих всё на своём пути ядер, что, в конце концов, не могли больше спокойно спать без этого звука. Столько трупов, столько орудий оставляли они за собой, а всё шли и шли, давая отпор врагу. Иногда удавалось брать пленных, причём не только солдат, но и целые семьи.

Ходили слухи о том, что якобы Наполеон был настолько уверен в скорой победе над русскими, что наобещал своим солдатам радушный приём, тёплые квартиры и хорошее питание. Вот солдаты и решили взять с собой на новое место и жён, и детей. Однако ничего из этого до сих пор несчастные не встречали.

Клэр не раз отправлялась с отрядами на сбор провианта у дворян и местных жителей под особые квитанции, по которым в своё время государство обязуется всё возместить. Всё, что не получалось забрать, они уничтожали.

Ах… Сколько пришлось повидать на своём пути брошенных французских, итальянских, австрийских и прочих детей, иногда даже без матерей, которые были так напуганы, что не могли вымолвить и короткого слова. Которые ничего не ели по нескольку дней, а порой даже долгое время скитались по жутким русским лесам в надежде встретить хоть кого-нибудь, хоть своих, хоть врага. Их жалостливые, полные мук, обречённости и слёз взгляды рвали душу на части. Клэр хорошо запомнила один такой взгляд кареглазой грязной девочки лет пяти-шести. Та отчаянно и без стеснения смотрела на неё с мольбой и показывала маленьким смуглым пальчиком на свой детский ротик. Голод убил в ней всякую стыдливость, а самое непостижимое – это то, что он полностью убил в ней страх перед смертью. Эти большие детские глазки кричали от боли, кричали о помощи истошно и без звука. Они спрашивали, задавали один и тот же вопрос каждый раз: «Что нам теперь делать?»

Снова и снова.

Всякий раз Клэр подходила к Корницкому с просьбой взять этих деток с собой, накормить их, дать им одежду, и всякий раз ей и другим таким просящим не отказывали. Ох как она радовалась. Как пело в те минуты женское милосердное сердце при виде сытых и отмытых от грязи детей. Постепенно ребятня переставала шарахаться от подходящих к ним солдат, которые приносили то еду, то вещи. Они были послушны, не шумели, не играли, как обычные дети. То были маленькие взрослые, которым по велению судьбы пришлось оказаться в чужой стране без каких-либо планов на будущий день. Без полной уверенности в том – куда их дальше отправят, доживут ли они до окончания этой войны и вернутся ли когда-нибудь на родину.

Так, за их полком тянулись пленные, раненые и вот такие обречённые семьи с детьми. И без того большая движущаяся колонна неумолимо росла на глазах, и это делало отступление ещё более долгим.

Позади остались Дрисса и Полоцк.

Двенадцатое июля.

Поздно вечером гвардейцы были на биваках в Витебске. Наконец остановка после длительных форсированных маршей, которые производились в основном в тёмное время суток. Старший Соболев закончил объезжать ведет, когда заметил на посту Клэр. Он подозвал кого-то из нижних чинов и приказал немедленно сменить её в этом деле. Девушка не отпиралась, а даже, напротив, с большой радостью передала свой пост другому.

– Филя ужином занялся, – сказал Константин и, обернувшись, стал дожидаться, когда Клэр поравняется с ним.

– Значит, нам нужно поспешить, пока всё не съели. В особенности Корницкий. Не представляю, как в его тощее тело влезает столько.

Компания их была больше обычного. Все наперебой сетовали на отступление войск и на нестерпимое, до скрежета зубов, желание подраться. К товарищам Клэр присоединились казаки и уланы, но даже их вид не удивил девушку так, как присутствие Глеба Котова. Вряд ли поручик наконец смирился с тем фактом, что должен нести свою службу бок о бок с переодетой девчонкой. Стоит отдать ему должное. Прознав про её храбрость в минувших сражениях, он несколько изменил своё мнение на её счёт. Даже лицо его уже не морщилось в пренебрежительной гримасе каждый раз, когда она проходила мимо.

Свободных мест было два. Одно, рядом с братом, быстро занял Константин. Второе было между Степаном Аркадьевичем и Котовым. За оживлёнными разговорами никто и не заметил, как некоторое время рыжеволосый юнкер стоял за спинами сослуживцев, нервно сжимая эфес своей сабли.

– Особого приглашения ждёшь? – спросил Степан Аркадьевич, оглянувшись на неё.

Клэр закачала головой и, прижав саблю к бедру, чтобы та не мешала, села между мужчинами. Медленно, осторожно. Точно садилась между двумя дикими зверями, что вот-вот готовы были напасть. Она боялась того, что, если Котов вдруг встанет и захочет уйти, ей придётся объясняться перед всеми. Снова придётся выдумывать очередную ложь. Клэр плохо скрывала своё напряжение. Она молча села и стала ждать, не слыша ничего, кроме тяжёлого, перемежающегося кряхтением от табачного дыма дыхания Котова. Поручик остался на своём месте и даже не подал вида, что раздражён. Однако взгляд его был всё ещё непроницаем. Миром это можно было назвать с трудом, но Клэр была рада и этому.

– Выпить хочешь? – бесцеремонно предложил учитель, чего не делал до сих пор.

– Не откажусь.

– Ты, племянник, хорошо держался в последнем бою нашем. Строй сохранял превосходно, хвалю.

– Да разве то бой был, дядя. Так, попугали немного французов.

– Скромничаешь? Добро, – сказал он и протянул ей стакан. Клэр выдержала небольшую паузу ради приличия и только потом отпила.

До них, сидящих у костра, донеслась песня, которую тотчас же подхватили казаки:

Доподлинно солдатскую, а потому народную песню не брезговали петь даже офицеры. Они знали, что таким способом не только заслуживают доверие нижних чинов, но и сближаются с ними, становятся равными. А с равными ты поневоле идёшь на смерть, с равными ты не думаешь о дезертирстве и предательстве. Клэр слов песни не знала, а потому просто устало слушала, глядя на радостных своих сослуживцев.

– Ну наконец! Филя, голубчик, ты чего так долго возился в этот раз? – вскрикнул Корницкий, заметив медленно к ним идущего друга. Фёдор шёл точно через силу, понуро склонив голову, так, что подбородок касался груди. Перед собой он нёс котелок с закрытой крышкой, весь испачканный сажей от костра.

– Верно, желудок от голода ужом вьётся.

– Мне жаль, но горячего ужина сегодня не будет. – Лицо юноши было крайне задумчивым и чем-то расстроенным.

– То есть как это?

Фёдор тяжело согнулся, поставил на землю котелок и, ничего не сказав больше, открыл крышку. Наружу вырвался обжигающий пар и если обычно стряпня Фёдора Фелицина пахла так, что хотелось проглотить воздух, так это было вкусно, то сейчас в ноздри ударил горький запах гари.

– Фёдор Дмитриевич, дружочек?.. – За одним недоумевающим взглядом последовали и второй, и третий, и каждый хотел получить хоть какие-нибудь объяснения.

– Забыл о времени. Всё к чертям и сгорело. Я всё испортил, – сказал он так холодно и жёстко, что друзья разом насторожились. Обомлели. И трудно было с одного раза понять, что их поразило больше – печаль на суровом лице Фёдора или тот факт, что, наверное, впервые они слышали от друга ругательство.

– Что случилось? – Клэр встала, подошла к нему и положила руку на широкое плечо. Юноша дрожал словно в лихорадке. Смотрел бесцельно в одну точку и рассеянно отвечал, что всего-навсего устал. – Филя?..

– Мне правда очень, очень жаль, что оставил вас сегодня без ужина.

Клэр заглянула в котелок. На его дне лежали обугленное мясо и всё, что осталось от овощей. Ужин действительно выглядел плохо и совершенно в пищу не годился. Девушка непроизвольно скривилась, но, снова встретившись взглядами с Фёдором, мигом прогнала эти чувства прочь.

– Merde! На кой нам этот ужин, если твоё лицо похоже на сушёную сливу?! – не в силах более оставаться любезным, воскликнул Корницкий. Вероятно, он надеялся, что после такого Фёдор тут же сознается в первопричине своих тревог.

– Григорий Александрович, аккуратнее с выражениями, – недовольно огрызнулся Котов и продолжил дальше курить крепкий персидский табак. Гриша, задетый подобным замечанием, внимательно оглядел поручика, но возражать не стал.

– Когда разносили почту, я лично видел, как ему вручили письмо, – сказал один из незнакомых Клэр казаков.

– Что в письме? Плохие вести? Молодая графиня нездорова? – Вопросы сыпались, точно кусочки льда с грозного неба, и каждый такой кусочек выбивал под Фёдором опору.

– Нет. С моей дорогой Анастасией всё хорошо.

– А большее тебя волновать и не должно, мой друг.

Молодой человек так и не поведал друзьям о причине своих волнений. Лишь вскользь он упомянул, что письмо то было от отца и что он якобы не слишком доволен его службой в полку. Корнет, казалось, смирился с ролью разочаровавшего сына и сколько бы ни пытался весь оставшийся вечер глядеть на всех с улыбкой, серая грусть в его глазах была по-прежнему заметна.

* * *

Костёр весь прогорел. От диких плясок пламенных лент осталось только тепло. Знойный ветерок касался обожжённых солнцем щёк. От духоты не спасала даже лёгкая свежесть, исходившая от мрачного леса, что раскинулся неподалеку. Все постепенно расходились по своим спальным местам, и в конечном счёте вокруг кострища остались лишь лейб-гвардейцы. Один разговор сменялся другим так ладно и так просто, что не хотелось уходить, не хотелось отпускать этот летний день. Хотелось задержаться. Задержаться в нём ещё хоть немного.

Было тихо. Лишь неугомонные цикады звонко трещали в приглаженной росой зелёной траве.

– Лесов. – Сергей медленно переворачивал шипящие угольки длинной палкой и точно заворожённый не отрывал от них глаз. – Давно нам не доводилось слушать твоих стихов… Написал ли что-нибудь новое?

Лесов задумался, свёл брови на переносице в попытках вспомнить последние написанные строчки, которые бы ему самому нравились.

– Есть одно. Да только оно непременно омрачит этот светлый вечер. Чего бы я очень и очень не хотел.

– Давай же. Уже и так давно расходиться пора. Когда ещё удастся поспать не в седле на ходу.

Сергей всё ещё ворошил угли. Лесов выпрямился и низким, слегка хриплым от боли голосом начал:

Его голос смолк, как смолкает в конце последнего акта оркестр.

Ни звука. Никто не аплодировал. Да и если бы в эту минуту кто-то решился на этот жест, то он показался бы круглым дураком, не чувствующим, не смыслящим ничего ни в жизни, ни в поэзии. Лесов был крайне рад, что его стихи встретило молчание. Осознанное, глубокое, ранящее. Молодой человек оказался прав, его строки действительно смыли с физиономий друзей все признаки того, что вечер был богат на тёплое душевное общение и приятные воспоминания.

– А знаешь, любезный друг, – начал Корницкий сдавленным подступающими слезами голосом. – Пожалуй, эти строки станут моими любимыми.

– Замечательные стихи!

– Только весьма печальные. Для твоего героя смерть была не так страшна, как жизнь, в которой он не был счастлив.

– Это не значит, что так должны жить все, Филя, – отвечал Лесов с улыбкой, напоминающей ту, которую пускают в ход, чтобы выразить сопереживание. – В конце концов, у каждого из нас свои страхи.

– Признайся, – воскликнул Исай, заёрзав на месте. Константин оглядел его внимательным взором, скривился и приготовился слушать очередную братскую дурость. – Ты боялся, когда впервые читал кому-то свои стихи? – Вопрос показался слишком наивным, но по горящим глазам юноши было видно, что он искренне желает получить на него ответ.

– В юности меня часто высмеивали за мои неидеальные, временами странные экспромты. Я таил обиду. Запоминал обидчиков и сочинял новые стихи, но уже о тех людях, которые вздумали возвыситься за мой счёт. Я дерзко высмеивал все их пороки, начиная от внешних несовершенств, заканчивая их беспросветной глупостью. Когда я вошёл в более взрослые лета, то в один день, – Никита потёр кончиками пальцев висок, вспоминая, – как сейчас помню, я сидел точно так же у костра, когда меня вдруг поразила простая истина: мои стихи не становятся вмиг плохими только от того, что их ругают. Ругают чаще всего от непонимания. Человек тянется к тому, что знает, к тому, что близко его душе. Он не способен понять прекрасного, если никогда не видел чуда в утренней заре, не способен понять чьей-то утраты, если сам не терял того, кто был дороже всех на свете. Я перестал сердиться на людей, которые не понимают моих стихов, ведь это только потому, что им просто не довелось пережить то, что пережил я. Мне их жаль, и одновременно с этим я им завидую.

– Как крестьянин никогда не поймёт тягостные печали молодого поэта, так и самый добрый барин не поймёт ежедневные трудности обыкновенного мужика, – добавил Исай, с особой важностью наморщив лоб. Это выглядело забавно, но всё-таки юноша верно понял ход мыслей Никиты.

Лесов кивнул ему в ответ.

– Ну хоть чего-то ведь ты всё-таки боишься, дорогой Никита Михайлович? – спросил Фёдор угрюмо, точно безлунный всеобъемлющий мрак ночи отпечатался на его лице.

Клэр подняла глаза на Фелицина. Тот сидел ни жив ни мёртв. Потерянный, белый, своими расспросам и словно пытался оправдать собственные страхи, его терзающие.

– Есть одно.

– Смерти? – с идиотским энтузиазмом попытался угадать Исай, и приятное впечатление, что он произвёл минутой раньше, тут же сошло на нет.

– Смерти я не боюсь. Да и глупо её бояться. Мы с самого рождения знаем, что наша жизнь конечна, да и слава богу! Из моих уст это прозвучит странно, господа. Однако… я боюсь одиночества на закате своей жизни. Боюсь, что уйду из этого мира один и ни одна душа по мне не заплачет. – Голос дрогнул. Лесов сглотнул, воспользовавшись молчанием товарищей, чтобы перевести дух. – Что может быть ужаснее…

– Я боюсь не оставить после себя никакой памяти, – вдруг подхватил его Фёдор и поднял на друзей большие глаза, которые слезились то ли от дыма, то ли от нахлынувших чувств. – Боюсь, что род мой прервётся на мне и не будет у меня наследников. Всегда мечтал увидеть, как толпа моих детишек бегает во дворе. С криками, с весельем. Счастливые…

– Филя, чтобы заделать наследников, нужно не здесь с нами штаны просиживать, а греть постель молодой жены.

– Опошлить такой момент!.. – Клэр с недовольством цыкнула. Посмотрела на Гришу с полным разочарованием. Даже от её строгого взгляда ему не сделалось стыдно.

– Развели сопли… – резкий голос Глеба Котова вспыхнул так неожиданно, точно гром среди ясного неба. Дрожью он отразился в груди каждого, таким властным и сильным он казался. Все до единого уставились на него в полной готовности слушать. – Разглагольствуете тут о своих страхах, о смерти, хотя ничего, кроме врага и победы над ним, вас сейчас волновать не должно! Шли бы лучше спать и не дурили бы голову своими философскими изысканиями.

– Чтобы открыто говорить о своих страхах, тоже немало храбрости нужно иметь, – парировала Клэр, заметив, как от её слов у мужчины дёрнулась бровь, а морщина на лбу стала ещё глубже.

– Небо сегодня кровавое было при закате. – Вдруг Котов посмотрел на небо над своей головой и заговорил странно, невнятно, но при этом спокойно: – Завтра мы посмотрим, у кого сколько храбрости.

Поручик ушёл. На лицах застыл налёт непонимания. Сказанное казалось бредом сумасшедшего, наваждением. Молодые люди ещё долгое время молча переглядывались.

– Не судите его. – Степан Аркадьевич подпёр рукой усталое лицо и ласково, словно любящий отец, принялся оправдывать резкие высказывания своего приятеля. – Глеб тоже верно говорит. Во время войны меньше всего нужно думать о себе и больше о пользе для своего отечества. Будьте готовы к смерти уже с этой самой секунды. Если погибнете, то вам уже будет не важно, одиноки вы или нет, есть у вас куча наследников или ни одного, помнят о вас все или никто. Воспоминания важны лишь живым.

Вахмистр замолчал. Тяжело, до стона в груди, вздохнул и посмотрел на гвардейцев с такой любовью, точно взглядом погладил каждого по голове.

* * *

Ещё до рассвета поступило предписание от Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Лейб-гвардии гусарскому полку было приказано двигаться в сторону Островно во главе с генерал-лейтенантом Остерманом-Толстым.

Клэр пожелала всем спокойного сна и направилась в свою палатку, не подозревая, что уже через два часа их поднимут трубным воем.

В часы, когда ночь уже медленно переливалась в утро, к ней наведался Степан Аркадьевич. Вёл он себя странно. Говорил сбивчиво – Клэр спросонья мало что смогла понять – и всё спрашивал о её здравии, говорил, что сердце его не на месте. Что никак не выходят из его «бедовой головы» слова Котова о кровавом небе. Степан Аркадьевич поспешно перекрестился и запустил руку под кивер.

– Вот возьми!

Клэр протёрла глаза, но так и не смогла как следует разглядеть в темноте небольшой, деревянный на ощупь прямоугольник.

– Что это?

– Заступница Казанская. Эта икона не раз спасала мне жизнь в сражениях. Даже когда казалось, что смерть уже не отпустит. Возьми её. Мне спокойнее будет.

– Я не могу, Степан Аркадьевич… она ваша! – Клэр протянула руку с иконой обратно к нему, но вахмистр молча и торопливо вышел из палатки.

Сейчас девушка ехала в строю с мыслью о том, что ни за что на свете она не может потерять такой дорогой подарок. Однако чем больше она думала об этом, тем больше ей казалось, что икона вот-вот каким-нибудь загадочным образом выпадет из кивера.

От духоты было невозможно вздохнуть полной грудью. Золотая чешуя на ремнях кивера касалась шеи и неприятно царапала нежную кожу. Гликерия не успела отдохнуть после длительного похода, и в этот день пришлось оседлать лошадь, которой Клэр так и не дала имени. Тёмная кобыла вела себя очень спокойно, но почему-то это спокойствие скорее раздражало, чем успокаивало.

Шеф полка Николай Яковлевич Мандрыка шёл совсем рядом, то беседуя с Габаевым и прочими командирами, то объезжая полк и расспрашивая каждого встречного о настроениях. Других занятий, кроме как глазеть да подслушивать, в длительной дороге не было, поэтому Клэр без особых угрызений совести жадно вслушивалась в каждое доносившееся до неё слово. Иногда девушка даже пыталась читать по губам, но безуспешно.

Земля задрожала от топота. За всё время Клэр уже научилась его больше чувствовать, чем слышать. Стремглав нёсся со своим разведывательным отрядом Лесов. Она просилась взять её с собой в этот раз, но Никита наотрез отказал без всяких на то объяснений.

– Стоят, ваша светлость! Всего в двух верстах отсюда стоят! – задыхаясь от кашля, докладывал Лесов полковнику. – В точности не разглядел. Уланы, небольшой передовой отряд.

– Полковник?.. Доколе бегать будем? – спросил Габаев вполголоса.

На вопрос такого рода ответ мог быть лишь один.

– Да бери, бери уже своих орлов! Ступай же.

Клэр встрепенулась от пронзительного голоса Сергея, который сам отдал команду на построение. Впервые товарищи идут все вместе, все в одном отряде. Клэр скакала рядом со Степаном Аркадьевичем и даже не скрывала довольной улыбки. Дело! Снова в бой! Как же хорошо. Хорошо!

Вместе с двумя эскадронами лейб-гвардии вслед за ними отрядили пехоту и одну роту конной артиллерии с одной лишь целью: как можно дольше сдерживать, а ещё лучше обратить в бегство, силы врага, пока вся остальная армия будет продолжать отступление.

Отряд прибыл на место быстро. Величественная конница, гордая, пестреющая своими красными мундирами и золотыми шнурами, галунами и пуговицами, взошла на пригорок и тут же, намеренно, явила себя неприятелю. Французских улан было в разы меньше, лишь горсточка в сравнении с гусарскими эскадронами лейб-гвардии.

Габаев отдал команду: «Эскадрон прямо вперёд!» и вслед за ним её подхватили младшие чины. Разом, в два эскадрона, они погнали лошадей вниз с холма. Вперёд, на растерянных улан. Конница всё прибавлялась и прибавлялась. Лилась, словно дикая горная река, с характерными для неё криками и гудением. Клэр азартно скалилась наравне со всеми, но как будто бы сама этого не замечала. Да и если бы взглянула на себя со стороны, скорее всего, ужаснулась бы. Её глаза налились кровью. Она наслаждалась этим моментом, этими яростными криками, этим чувством силы и свободы, что пульсировало в венах.

Очень быстро их бесчисленные в сравнении с неприятелем эскадроны настигли несчастных. Те держались долго и храбро, но в конце концов всё равно были вынуждены отступить. Клэр подосадовала, что ей всего лишь раз удалось нанести удар и скрестить клинок с клинком противника, в то время как скачущий рядом с ней Исай смог даже одного ранить.

– Бегут. Бегут! – гортанно кричал кто-то у виска.

– Продолжать преследование! – скомандовал Габаев. – Поручик! – обратился он к Лесову, и тот так резко повернул своего коня, что бедное животное едва ли не сломало шею. – Бери с собой людей – и в погоню. Хватать живыми!

Лесов приставил два пальца к козырьку кивера и, не промолвив ни слова в ответ, поспешил исполнять приказ. На сей раз он сам взял Клэр с собой, а вместе с ней Исая и Константина. Их небольшой отряд из тридцати человек мчался впереди. Перед тем как они начали преследование, к их эскадронам подошла пехота и артиллерия. Их тыл был надёжно прикрыт, и они без каких-либо опасений погоняли своих лошадей всё сильнее и сильнее.

Вкус победы уже чувствовался на кончике языка. Она была сладкой, хоть и пропитанной горячей кровью. Такой близкой, только руку протяни. Лёгкая победа опьяняла слишком быстро. Но, даже будучи пьяным, офицер требовал ещё. Ему хотелось больше. Больше битв, больше криков, больше крови.

«Победа! Победа!» – кричали все вокруг, а между тем впереди сверкали пятки побитых солдат.

– Ну же, братцы! – приободрил Лесов грозным воплем. – Эти негодяи почти у нас в руках!

Ах, как жаль, что нельзя было нарушать строй. Как жаль, что нельзя было скакать быстрее, чем скакали товарищи впереди Клэр вдоль пролетающего мимо леса. От злости и нетерпения она кусала губы с такой силой, что на них выступала кровь. Ноги сжимали бока лошади под седлом и так крепко врезались в животное, что скоро начали ныть.

Уланы скрылись за небольшим пригорком и на некоторое время пропали из виду. А гусары всё неслись и неслись с одной только мыслью на всех: «Ну вот вы и попались. Бежать вам больше некуда». Оттого их удивление было ещё сильнее и ярче, когда за тем самым пригорком, в миг радости и гордости за то, что заполучили целый отряд вражеских улан без потерь, так легко и просто, они увидели целый корпус вражеской кавалерии.

Лицо Лесова потеряло все краски. Ужас отобразился в его глазах, но не от страха перед таким врагом, а от неожиданности. Этот пикет был оставлен там, на открытом месте, не случайно. Это была западня, а они попались в неё, словно глупые дети. Попались, ослеплённые своей удачей. Лошади теперь уже не могли остановиться. Безмолвный испуг и растерянность застыли на губах каждого. Ввязываться в этот бой было сродни самоубийству. Лесову ничего не оставалось. Он приказал атаковать, и тут же лейб-гвардейцы столкнулись с подготовленными, поджидающими их гусарами и кирасирами.

Бойня. Резня. Что угодно, только не благородное сражение. Каждый бился как мог. Рубил, колол, стрелял в упор из пистолетов. Резались точно животные, грудью в грудь. Перед Клэр мелькали кричащие что-то на французском солдаты, их бешеные лошади, пики, сабли, брызги крови. Она сражалась наравне со всеми. Без страха, без колебаний наносила удары и парировала их. В голове не было ни единой мысли. Ни одной. Разум полностью подчинился телу. Лишь первородный инстинкт выживания. Так продолжалось минут двадцать, хотя эти двадцать минут казались тогда вечностью.

– Назад! Отступаем! – прогремели слова, приведшие в чувство. Не сразу получилось к ним прислушаться. Сначала они прозвучали как что-то странное и бессмысленное.

Лишь когда Лесов повторно отдал приказ, девушка оглянулась вокруг. Они были взяты в кольцо. На земле лежали тела двух армий, растерзанные, порубленные; кони, сражённые пиками; знамёна, втоптанные в грязь. Крови было так много, что в воздухе витал удушающий запах железа. Рассечённые головы, пробитые выстрелами груди. Крики и стоны разносились по всей округе. Они оглушали и сводили с ума ничуть не меньше, чем громогласный вопль пушек. Нестерпимо хотелось закрыть уши руками, но, так как обе они были заняты, единственное, что могла сделать Клэр, – это прижаться одним виском к плечу, чтобы звук был менее пронзительным.

– Ты цел? Цел?! – За плечо кто-то дёрнул, и по обеспокоенному голосу девушка тут же узнала Никиту. Клэр несколько раз кивнула, не в силах ничего произнести. – Нужно прорываться. Прямо сейчас. Держись рядом. Ну же, соберись! Ты сможешь!

Клэр скакала и всё оглядывалась назад. Кольцо, окружившее их, прорвано, и теперь уже они были обращены в бегство. Теперь за ними велась погоня. Лошади едва волочили ноги. Клэр вдруг подумала, что этот бой станет для неё последним, и вслед за этой мыслью вспомнила про икону, что дал ей дорогой Степан Аркадьевич. Могла ли она не верить в её чудесные свойства, если самой ей удалось уйти от погони одним только чудом?

Впереди показались красные мундиры. Они скакали им навстречу, чтобы с новыми силами продолжить бой.

* * *

Прошло больше четырёх часов, а сражение всё не прекращалось и не прекращалось. «Стоять и умирать» – такой был дан приказ. Уже ушла на второй план русская кавалерия, и в бой вступила пехота. Солдаты выстроились в каре по обеим сторонам дороги и храбро отражали натиск вражеских гусар. Клэр жалобно, с едкой ухмылкой вздохнула, когда узнала, что этими гусарами командовал маршал Мюрат. В памяти всплыли яркие образы его и его супруги, карточная игра в тёмном роскошном зале Тюильри, поспешный побег Клэр после того, как Франсуа попытался её убить. Всё это было таким далёким, словно из другой жизни.

От дыма и грохота чудовищно раскалывалась голова. Невыносимо хотелось пить. Сердце колотилось внутри с такой силой, что болели рёбра. По лицу стекал пот, смешивался с грязью, порохом и кровью. Клэр смочила ладонь водой и несколько раз умыла его. Руки дрожали, точно у пьяницы, а тело настолько вспотело, что и рубашка, и доломан сделались насквозь мокрыми. До вечера девушка больше не стремилась отправиться в бой. Перед глазами всё ещё стояла стена из французской конницы. Впервые она поверила, что вот-вот погибнет.

Совсем рядом от них генерал-лейтенант Остерман-Толстой с оставшимися людьми был так же атакован Неаполитанским королём. Девять тысяч голов кавалерии и многочисленная артиллерия вынудили русского командующего вступить в бой. Ближе к вечеру Клэр вместе со всем эскадроном отправили к нему на подмогу.

Она пересела на Гликерию, и это маленькое счастливое событие сделало её немного бодрее. С новыми силами они вновь вступили в бой. На этот раз подле неё был Степан Аркадьевич. Он всё кричал ей что-то в порыве отцовской заботы. Предостерегал, когда видел, как на неё несётся шальной улан или вражеская сабля едва её касалась. Они сражались храбро. Плечом к плечу и в какой-то момент заметили, как неприятель снова предпринял попытки отвода своей конницы.

– Неужели отступают? – с надеждой, на одном выдохе произнёс Степан Аркадьевич, глядя вдаль.

Клэр оглянулась на холм позади себя и с облегчённой, победоносной улыбкой наблюдала раскинувшуюся картину. Когда неприятель отошёл достаточно далеко, вслед ему был послан небольшой отряд. Горсточка красных мундиров неслась через всё поле, пытаясь зайти в тыл врага. Какое величие. Какое мужество. Какой апофеоз русского героизма!

– Кто скачет впереди? Кто командует? – спросила Клэр, даже не надеясь, что в этой неразберихе ей кто-нибудь ответит.

– Отсюда разглядеть трудно, – сказал Степан Аркадьевич, прищурившись и отодвинув со лба козырёк кивера. – Однако этот высокий орёл очень напоминает мне нашего Фёдора!

– Филю? Бросьте! Что бы ему там делать? – возразила Клэр, а сама также стала признавать в удалом командире друга.

Вмиг её переполнила гордость. Никогда прежде она не видела его таким отважным, таким решительным. Юнкер и стоящий подле него вахмистр не могли отвести глаз.

В небе раздался хлопок пушечного выстрела. Невозможно было увидеть ту самую пушку, что только что освободилась от тяжести ядра. Кто стрелял? Откуда? Мгновенно этот хлопок отразился в груди у самого сердца.

Дыхание замерло. Клэр всё смотрела всадников.

Глаза поймали чёрную точку в сером от дыма небе. Эта точка приближалась по мере того, как преследовали врага красные мундиры. А затем взрыв. Один, второй, третий. Клэр уже не считала. Она не слышала, как выстрелили другие пушки вслед за первой, но отчётливо видела, как ядра обрушивались на несчастных губительным каскадом.

Отряд, который возглавлял Фёдор, скрылся за холмом.

Так Клэр продолжала внушать себе, даже когда пыль и куски земли от упавших ядер полностью опустились, а перед ней предстала огромных размеров глубокая воронка.

Глаза померкли, заплакали без слёз, а улыбка… Улыбка никак не сходила с её лица, даже когда всё произошло. Даже когда Степан Аркадьевич стал уже силой тянуть лошадь Клэр прочь.

– Это не он… – повторяла она точно в бреду. – Это не он вёл их!

– Идём, дурак! Все тут останемся! – повторял вахмистр.

Они уносили ноги, пользуясь воцарившимся затишьем. Степан Аркадьевич что-то кричал ей, надрывая горло, но она понимала его через слово и никак не могла собрать волю в кулак.

Впереди показались Лесов, Корницкий и Соболевы с людьми. За пеленой перед глазами Клэр ничего не видела. Только лишь по возгласу Степана Аркадьевича она поняла, что бой на время прекращён. Белые ноги и брюхо Гликерии были испачканы грязью и липкой кровью. Животное всячески старалось обходить и перепрыгивать наваленные друг на друга тела павших солдат, но время от времени всё же наступала своими уставшими тонкими ногами на что-то мягкое и хрупкое. Клэр старалась не думать, не прислушиваться к этому терзавшему душу и сводящему с ума звуку.

– Целы? – На Лесове не было лица. Его тревожный взгляд внимательно изучал Клэр. Гусар боялся обнаружить на ней хоть крохотную ранку.

– Целы, поручик! Вы бы велели этому юнкеру уходить в тыл. Кажется, он не в себе.

– Что это значит?

– Позвольте спросить, кто послал Фелицина догонять тех французишек? – Степан Аркадьевич перевёл дух, а затем указал остриём сабли в сторону холма, на котором последний раз он видел Фёдора.

– К чему этот вопрос? Прошу вас говорить яснее!

Вахмистр тяжёлым взглядом из-под нависших век посмотрел прямо в глаза Никите, и тот вмиг всё понял без объяснений. Этот взгляд был громче любого траурного рыдания и выражал больше, чем сотни сказанных слов.

– Надобно сказ… – Старый гусар пытался больше приободрить себя, чем других. – Надобно сказать нашим соколикам, что каждый из них сражался сегодня храбро! Что благодаря их самоотверженности сейчас наши враги отступают! Что каждый из них не посрамил чести великой…

Он ещё не успел закончить, когда совсем рядом прогремел выстрел. Клэр стояла спиной к своему учителю и лишь по оцепеневшим от ужаса лицам друзей догадалась, что произошло. Она вмиг обернулась и перестала дышать. Глаза Степана Аркадьевича всё ещё были открыты, а на губах застыло что-то напоминающее улыбку. По замершему лицу текла кровь, а в кивере, почти в центре, где прежде красовался золотой двуглавый орёл, дымилась дыра. Ещё некоторое время его тело держалось в седле. Затем глухо упало под собственным весом и осталось лежать лицом вниз.

* * *

Клэр оттаскивали трое и всё никак не могли этого сделать. Обезумевшая, она кричала что-то так громко и долго, что почти сразу голос стал хриплым и вскоре вовсе исчез. Дикие лесные звери не выли с такой яростью, с такой ненавистью и горем. Девушка брыкалась, тянулась к разорванному ею же трупу французского офицера и никак не разжимала руку с саблей.

Она не помнила ни как схватилась дрожащей рукой за эфес, ни как отыскала взглядом лежащего на земле полуживого улана, всё ещё не опустившего пистолета, из которого он и совершил смертельный выстрел. Не помнила, как спрыгнула с Гликерии и преодолела расстояние, отделявшее её от убийцы Степана Аркадьевича. Не помнила, как вскочила на него, лежащего, и, обхватив голыми руками тёплую сталь, вонзила саблю в ненавистную грудь. Один раз, второй, третий, четвёртый. Клэр кричала так громко, так горестно и отчаянно, что звук собственного голоса заглушал всё вокруг. Офицер был давно уже мёртв, но она не прекращала чудовищную казнь. Продолжала снова и снова и уже не могла остановиться.

– Хватит! Он мёртв, он мёртв! – говорили ей все наперебой, но девушка всё никак не позволяла оторвать себя от подлеца.

– Остановись! Взгляни на него! Ну же, взгляни. Давай! – не в силах больше слушать её стенания, зарычал Лесов. Он выхватил из её рук саблю и насильно приблизил лицо Клэр к трупу. – Это сделал ты! Смотри, он мёртв! Видишь?! ОН МЁРТВ!

Рыжие грязные волосы прилипали ко лбу и падали на глаза. От лица Клэр до изрезанного на лоскуты тела было чуть меньше полуметра. Сознание постепенно стало возвращаться к ней. От убийцы вахмистра остались лишь руки, ноги да лицо, и последнее было так сильно залито кровью, что его едва можно было различить. Клочки мундира смешались с кожей, кровью и мясом.

Клэр окончательно пришла в себя. Лесов понял это по заметавшемуся из стороны в сторону взгляду, по судорожному рывку девичьего тела. Он понял, но не дал ей уйти, а только сильнее сжал в объятиях. Она смотрела и не верила в то, что это дело её рук. Нет! Она бы не смогла…

Все слова о милосердии, сказанные ей некогда Степаном Аркадьевичем, обратились пеплом на его прахе, кровью его убийцы.

– Достаточно… – жалобно протянула она, едва дыша. Сердце забилось ровнее, хотя в груди всё ещё пылал пожар, а горло царапало изнутри.

– Нет, смотри! Запомни его лицо! – продолжал Лесов и на все просьбы товарищей, что стояли за спиной, прекратить, лишь отмахивался.

– Отпусти! – повторила Клэр снова, но так и не смогла больше придать своему голосу твёрдости.

– Он погиб от твоей руки! Ты отомстила, слышишь?! Отомстила… – прошептал он, уткнувшись губами ей в ухо. – Ты смыла кровь Степана кровью его же убийцы! Ты не будешь винить себя в его гибели хотя бы потому, что сделала всё ради торжества справедливости. Ты сделала всё для него. Он погиб с честью. А ты эту честь только укрепила.

Клэр замерла. Медленно взглянула на свои дрожащие руки. Они были красными, тёплыми, липкими. Не сразу она заметила на одной из ладоней рану от сабли, за острую часть которой держалась. Тело бросило в холод, а резко нахлынувшая усталость вмиг свалила с ног. Обессилевшая, Клэр опустилась на землю и всё боялась повернуть голову назад, туда, где лежало бездыханное тело Степана Аркадьевича. Там, где под его, пробитой насквозь, головой молодая трава окрасилась в багрянец.

– Ты должна взять себя в руки. Мне будет сложнее помочь тебе, если о тебе узнают, – так же тихо сказал Лесов, пытаясь поднять её под руку.

– Похоронить… – Собственный голос казался чужим, а губы точно разучились произносить слова. Они беспрерывно дрожали, и Клэр потребовались немалые усилия и сила духа, чтобы заставить себя говорить внятно. – Нужно похоронить Степана Аркадьевича и Фёдора, – выдавила она наконец, проглотив ком из подступающих слёз.

– Степана мы заберём. Похороним, даже не переживай об том.

Серо-голубые глаза смотрели то на Лесова, то на место, где погиб Фёдор. Лесов молчал. Смотрел на её несчастное, убитое горем лицо и никак не мог сказать то, что однозначно сделало бы его ещё несчастнее.

– Филю мы похоронить не в силах. Потому что хоронить нечего, – сказал за него Константин.

– Ну хоть что-то. Что-нибудь?..

Соболев с сожалением поджал губу и покачал головой.

– Ничего. Там одна вспаханная земля.

* * *

В тот же вечер Степана Аркадьевича и остальных, кого могли унести с поля боя, похоронили возле пролегавшего рядом леса. Хоронили всех, и русских, и французов. Когда до командующих дошли слухи о возвращении неприятеля и о возобновлении военных действий, от идеи с отдельными могилами быстро отказались и стали рыть несколько ям для братских захоронений.

Клэр падала от бессилия, от того, как её истощила эта война и горе потери двух близких друзей. И даже больше, чем просто друзей. Степан Аркадьевич относился к ней, как к родной дочери, которая так и не появилась на свет. Если бы не он, кто знает, что бы сталось с Клэр и где бы она сейчас была. Несмотря на свою усталость, она не жалела сил и вместе со всеми копала лопатой землю, вместе со всеми помогала снимать с покойников хорошо сохранившуюся одежду и сапоги. В другой раз Клэр бы назвала это аморальным, чудовищным и бесчестным по отношению к убитым. Но сейчас она лишь хмурила брови и, не задавая лишних вопросов, исполняла приказ.

Она смотрела, как Степана Аркадьевича положили поверх остальных. Смотрела на его испачканные запёкшейся кровью губы и как будто ждала, что они вот-вот потянутся уголками вверх и снова на них заиграет добрая улыбка. Смотрела, как насыпали последнюю горсть земли, как священник окурил обе ямы дымом, как поставили по самодельному кресту на свежие холмы.

Прозвучала молитва. Все перекрестились, и вскоре на этом месте остались стоять лишь Клэр да её друзья. И то, кажется, они находились здесь лишь из-за неё. Малиновский тоже простоял с ними некоторое время, но затем ушёл оплакивать старого товарища с другими.

– Так вот она какая… жизнь. Всё пытаюсь поверить, что и я однажды кончу так же, в сырой земле, не оставив после себя ничего, кроме недолговечных воспоминаний, а никак не верится, – сказала Клэр, качаясь на ноющих ногах и опираясь на саблю, как калека на костыль.

– Уже завтра мы отомстим за них. Дождаться бы утра, и справедливость будет восстановлена! – горячо восклицал Исай. Для чего-то во время своей торжественной речи он достал из ножен саблю и грозно вознёс её остриём вверх. Сделал он это, конечно, в юном, необдуманном порыве, поэтому его широкому, но глупому жесту никто особо не придал значения.

– Справедливость?.. – Девичьи губы изогнулись в ухмылке. – Нет никакой справедливости. Нет, не было и не будет! Если бы эта твоя справедливость и существовала, если бы Бог действительно был с нами, то в этой могиле сейчас бы лежали мародёры да жестокие убийцы, а не самые добрые и честные люди из всех, что я знала.

– Мы не выбираем эту жизнь, но именно мы можем выбрать прожить её достойно, – мрачным хрипловатым голосом произнёс Габаев. – И Филя, и Степан Аркадьевич до последней секунды своей жизни оставались достойнейшими из нас. Я сожалею только о том, что вопреки голосу сердца отправил Фёдора возглавлять тот отряд.

– Я слышал, как он просил тебя поручить ему командование, – подхватил Константин с той же печалью в голосе. – Видел его сияющие от радости глаза, когда ты наконец согласился.

– Он сделал это не потому, что сам того желал, – добавила Клэр тихим от гнева голосом, глядя точно сквозь могилу, – а потому, что так хотел его отец. Сын для него был лишь последней возможностью не разориться окончательно и обзавестись хорошими связями. Если бы он любил его, как должен любить отец своё дитя, то Фёдор бы никогда не остался на этом чёртовом холме. – Стальная злость резала не хуже любого клинка.

– Всем нам воздастся в равной мере. Всё получим и за всё ответим, будь то плохое или хорошее, – произнёс Константин и, опустив глаза, стал нашёптывать про себя «Отче наш».

– Теперь мне не страшно… Не страшно шагнуть во тьму, когда знаешь, что на той стороне тебя будут ждать…

Это были последние слова, которые сказала Клэр перед тем, как оставить друзей у братских могил. Здесь, в тени леса, в ночной тишине, под убаюкивающее щебетание птиц, под защитой лесных духов, которым поклонялись и носили дары люди прошлого, души этих павших несчастных солдат найдут покой.

«Как жестоко, что нам, оставшимся в живых, этот покой теперь вряд ли когда-нибудь удастся обрести», – подумала Клэр, медленно шагая в ночную темноту, сама не зная, куда идёт.

– Лагерь в другой стороне! Постой!.. – раздалось у неё за спиной, когда она остановилась у берега пролегавшей реки.

– Не сейчас, поручик. Мне нужно побыть одной.

– Нет, не нужно! Я знаю это как никто другой. Хочешь пожалеть себя? Остаться наедине с чувством вины? Ты сделаешь только хуже. Прошу, расскажи мне. Расскажи всё, что чувствуешь, и я найду нужные слова. Ведь у тебя однажды получилось их найти. Я понял, что словами можно спасти каждого!

Клэр повернулась. Её лицо пылало от гнева и во мраке ночи выглядело зловещим. Она смотрела на Никиту как на злейшего врага, но не потому, что он был им в действительности, а потому, что всё самое плохое, что в ней было, вот-вот должно было поглотить её, должно было ожесточить душу, сделать монстром, и единственное, что мешало этому случиться, был Лесов, который знал по себе, как легко погрузиться в эту тьму и как потом тяжело из неё выбраться.

– Сделай это… – сказал он полушёпотом и робко шагнул к ней навстречу.

– Я не справилась.

– Не держи в себе эту боль.

– Ты даже не представляешь… Не можешь представить, что в их смерти виновата я.

– Нет. – Лесов сделал ещё два шага вперёд, ни на секунду не отрывая от девушки глаз.

– Возможно, они бы не погибли, если бы меня здесь не было…

– Они были первыми, кто умер на твоих руках. Но точно не последними. Это война. Здесь не бывает по-другому. Тебе нужно научиться жить с этой мыслью, если не хочешь сойти с ума.

– Как жить?! Как! Ведь их убили! Их больше нет! Их нет!

Лесов обхватил Клэр руками. Прижал её рыжую головку к своей груди и тем самым заглушил плач. Они оба рухнули на землю. Слёзы, что она не пролила сразу после гибели друзей, те слёзы, что она держала внутри, резко залили лицо. Боль… какая боль разрывала её сейчас! Нет, уж лучше переживать боль телесную. Уж лучше умирать от пули в груди, чем чувствовать это жжение и не видеть рану, не знать, как её лечить. Уж лучше, как Лесов, резать руку саблей и ждать, когда муки души заглушат страдания тела.

Под безлунным небом, в полной темноте, вдали от ведетов и чужих глаз, двое прижимались друг к другу, точно эти объятия были последними. Точно оба они были отвергнуты миром и брошены на произвол судьбы. Лесов гладил пропахшие порохом и пылью волосы и молчал, однако Клэр и без слов сожаления чувствовала его поддержку.

Она плакала. Истошно, пронзительно, горько, с рёвом и всхлипами, вырвавшимися из самых глубин души.

– Меньше всего на свете они бы хотели, чтобы нас погубили тоска и горе по ним. Нужно жить ради памяти о них. Мне знакома твоя боль. Я не обещаю, что она пройдёт бесследно, но в том, что со временем она стихнет, могу тебе поклясться.

– Мне так плохо… Душа так ноет, так рвётся на части, что вздохнуть тяжело, – сказала она, почти не раскрывая губ.

– Тебе нужно умыться. Прости, но с таким лицом в полк возвращаться не следует. – Клэр принялась вытирать слёзы с покрасневшей кожи, предприняла попытки отвернуться, чтобы Никита не видел её некрасивости. – Нет, – возразил он, повернув её лицо обратно к себе.

Клэр ощущала на себе его тёплое дыхание, видела прикованный к ней взгляд. Она подумала о том, что если судьба отнимет у неё ещё и его, то она точно погибнет. Они сидели так близко и, желая рассказать друг другу что-то сокровенное, молчали. Взгляд Клэр опустился на его губы, и на мгновение желание поцеловать друга стало настолько сильным, что она неожиданно отпрянула, коротко вздохнув. Девушка провела руками по лицу, словно что-то хотела с него смахнуть, когда на самом деле за ладонями прятала стыд за свои чувства. Осуждение и неприязнь к себе вдруг стали ярче недавней скорби.

– Если ты погибнешь, то мне незачем больше жить, – сказала она, желая как можно скорее разорвать молчание. Лесов смотрел на неё пронзительно, будто разгадал, что за этими словами скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём у неё не хватило духа сказать.

– Неужели я занимаю в твоей душе так много места, что без меня она станет пустой? – сострил Лесов, но почти сразу добавил: – Нет!.. Не отвечай, прошу. Я хотел лишь сказать, что разделяю твои чувства. – Его губы изобразили улыбку, ту, которой он вечно награждал своих близких и в особенности неприятелей, когда сам был глубоко несчастен, и лишь оттого улыбался, что не мог больше страдать без внешних проявлений страданий. – Но если выбирать, кому из нас умереть, а кому жить, то я бы предпочёл, чтобы жила ты.

У Клэр вырвалось что-то вроде смешка.

– Ты улыбаешься, но твоя радость горше моей скорби.

Никита пожал плечами и, поднявшись, протянул ей руку.

– Завтра снова бой. Слышал, что уже строят редуты и роют рвы перед лесом. Если удастся, не ходи завтра с эскадроном. Ты уже всё и всем доказала. Своими глазами видела, как война поступает с героями… – Лесов перекрестился, вспомнив друга.

– Я не стану отсиживаться, пока вы там рискуете своими жизнями. Мне не нужна слава.

– Если бы ты знала, как мне спокойно воевалось, когда не было рядом тебя… – иронично обронил он. Молодой человек нервно рассмеялся и сам для себя решил, что спорить с ней не было никакого смысла. – Пойди искупайся. – Лесов сделал жест, которым указал на тёмную тихую воду совсем рядом с ними. Такую зловещую без серебристых отблесков звёзд на глади, что в прежние времена Клэр точно бы побоялась заходить в неё ночью. – Это поможет обрести силы.