Оглушительный приказ незамедлительно подниматься и тяжело упавшая на плечо рука выдернули Клэр из дрёмы. Девушка в ужасе подскочила, так и не разобравшись, успела ли она вообще уснуть или нет. Лесов вбежал в палатку как угорелый. Велел денщику тотчас же собирать вещи и бежать прочь. Глаза невыносимо слезились, однако мысли в голове уже были ясны, а тело не казалось таким тяжёлым и немощным. На вопрос: «Что случилось?» – Лесов лишь безрадостно отрезал: «Война». Уже позже, в дороге, когда полк их вместе с медлительными обозами и телегами тащился по дороге, Клэр узнала от других, что же на самом деле произошло. Совсем рядом с местечком, в котором они встали на ночлег, арьергард под командованием генерала Кульнева столкнулся с основными силами второго армейского корпуса маршала Удино.

Было раннее утро. Густой туман стелился вдоль полей, мимо которых они проезжали. Солнце только-только стало выглядывать наружу, окрашивая восток бледно-розовой паутиной. По небу раскинулось жемчужное ожерелье из мелких, точно бусинки, перламутровых облачков. Как противоестественно было любоваться красотой рассвета и знать, что позади тебя, совсем рядом, умирают люди.

– Кульнев нуждается в помощи! – воскликнул кто-то через пару рядов от Клэр. Она навострила уши.

– Вы видали, какая за нами вереница из обозов тянется?! – отвечал Корницкий, а тем временем его лицо выражало полное согласие с солдатом.

– Ваше благородие?.. – попытался солдат снова и теперь был поддержан своими товарищами.

– Кульнев со своими гродненцами там именно ради нас! Чтобы мы успели отойти за Свенту! – всё выкрикивал Гриша, надрывая горло, не боясь охрипнуть. Солдаты удручённо повесили носы, но больше перечить не стали.

– Григорий Александрович?! – окликнула его Клэр, когда он практически поравнялся с ней при обходе своего эскадрона. Он не сразу расслышал, и девушке пришлось повторить.

– Что вам, юнкер? – спросил он, строго взглянув на Клэр и изогнул правую бровь дугой.

– Не в Гродненском ли том полку сейчас князь Равнин? – Клэр нисколько не задел его тон. Она всё понимала.

– Насколько мне ведомо, князь служит ротмистром в одном из эскадронов. Возможно, он сейчас там. Но знать этого наверняка я не могу.

– И вы не хотите распорядиться отправить кого-нибудь на помощь? Он ведь ваш друг… – выпалила Клэр с явным упрёком. Корницкий стиснул зубы. Клэр спасло только то, что, кроме Гриши, её никто не слышал из-за ржания лошадей, их топота и звонко постукивающих о сёдла сабель. На его скулах устрашающе заиграли желваки. Он резко пришпорил своего коня, сопроводив это действо коротким, но таким грозным рыком и, ничего не ответив на дерзость, продолжил осмотр эскадрона.

– Умереть не терпится? – Клэр повернула лицо к Исаю. Он снова ехал подле.

– Это осуждение?

Юноша промолчал, лишь ядовито усмехнувшись.

Уже к полудню, когда основная часть их полка наконец переправилась через Свенту и продолжила отступать к Вильне, от Кульнева прискакал гонец. Задыхающемуся от зноя и пыли светловолосому юноше велели налить воды, пока он нащупывал на своей груди под синим мундиром пакет от генерала. Габаев на правах командира незамедлительно вскрыл пакет. Содержимое он прочёл холодно и бегло. Велел отправить гонца на отдых, а после доложил о письме ротмистру другого эскадрона.

– Что же там? Что?.. – с нетерпением и лёгким покалыванием в животе всё расспрашивала Клэр в надежде, что ей кто-нибудь да ответит.

– Сил у Кульнева недостаёт. Просит подмоги, – сказал чей-то голос в толпе, но не успел он договорить, как Сергей подозвал к себе Корницкого, Лесова и ещё двух поручиков. – Ну вот… сейчас добровольцев будут выбирать.

– Лично я уже не хочу ходить в бой с каждым эскадроном. Хватило мне тогда Гутштадта. Пойду лишь, когда настанет черёд идти! – ворчали рядом, да с такой важностью, словно чин гусара был выше унтер-офицерского.

Клэр оживилась больше прежнего. Мысль о том, что она после стольких месяцев, после стольких дней сможет снова увидеть Мишеля, не давала ей покоя. Она искушала. Притупляла рассудок. Заставляла кровь волноваться, сердце – биться чаще, а ладони – потеть.

Мишель!

Неужели он совсем рядом? В попытке ухватиться за крылья этой крохотной надежды Клэр закрыла глаза. Теперь её не страшило ничто. Ни вражеские ядра, ни картечь, ни крики раненых, ни клинки, что стремятся навстречу, ни смерть, что стоит за спиной и вот-вот заключит в свои вечные, холодные объятия. Телом овладела только жажда видеть его, посмотреть в его глаза, обнять.

Изменился ли он за время их разлуки? Ждёт ли её всё так же? Ищет ли? Любит ли? Примет ли ту, кем она стала?

Клэр вздрогнула от осознания, что черты его лица почти исчезли из её памяти. Остался лишь смутный образ человека, которого она некогда знала и любила. Как же так? Неужели ей достало шести месяцев, чтобы забыть его лицо, его голос, запах… всё то, чем он был?

Клэр не успела прийти в себя, когда Исай с юношеской беспечностью спросил:

– Идёшь?

Живот скрутило от волнения, но она кивнула и вслед за ним вышла из шеренги.

– Встать в строй! – гаркнул на Исая Константин.

– Ротмистр, отправьте нас! Мы с юнкером Ефременко готовы помочь генералу Кульневу отразить натиск проклятых французов!

Габаев замер. Как и старший Соболев с Лесовым, всеми силами пытающиеся скрыть беспокойство.

– Что за столпотворение? – выкрикнул Малиновский, резко натянув поводья орловского скакуна, на что тот громко заржал.

– Ваше высокоблагородие, генерал Кульнев просит прислать ему взвод, а ещё лучше роту. Силы крайне неравны. Пока ещё держатся, но надолго ли?

– Роту не отправлю. Государь велел людей беречь и по каждому случаю в бой не вступать. Собирай своих орлов, и пусть Лесов ведёт их на подмогу Кульневу. Корницкий, – обратился он к Грише, и тот мгновенно выпрямился, заёрзал в седле от ожидания. – Проследи, чтобы эскадрон ваш быстро и без потерь переправился через мост.

– Пётр Христофорович! – с крайней учтивостью отчеканил Гриша, как только Малиновский окончил. – Разрешите отправиться вместе с людьми поручика Лесова.

– А-а-а! В бой не терпится?.. Понимаю, понимаю. Что же, похвально. Нечего отсиживаться. Передайте командование, штабс-ротмистр, и ступайте с Богом! – Малиновский благословил их и уже развернул коня, чтобы двигаться дальше, как вдруг растерянный голос Габаева задержал его на месте.

– Пётр Христофорович, как быть с ними? – Сергей указал карими глазами на всё ещё стоящих рядом юнкеров.

– А что с ними?

– В бой просятся.

– В бой?.. – Малиновский поглядел на них из-под козырька, слегка прищурившись, и остановился на Клэр. – Неужели не страшно? – спросил он их. Однако все стоящие рядом поняли, что вопрос этот он задавал именно девушке.

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – ответили в один голос юнкера, выкатив грудь колесом, полагая, что это придаёт им мужества.

– Пусть идут.

– Оба? – уточнил Лесов и умоляюще поглядел на Малиновского.

Майор был твёрд в своём решении. Он не заметил или сделал вид, что не заметил, как почти чёрные глаза поручика Лесова напряглись, вцепились в него в надежде на то, что командир передумает. В надежде на то, что оставит Клэр в эскадроне и что она продолжит переправу с остальными. В безопасности.

Пока штабс-ротмистр Корницкий набирал во взвод проверенных людей, четыре всадника неподвижно стояли в стороне от движущейся колонны лейб-гвардии. Радостные Клэр и Исай были взволнованы предстоящим заданием. Первым заданием! В то время как Константин и Никита, не разделяющие их радости, с серыми потухшими лицами смотрели впереди себя, точно сквозь них.

– Держись позади всех, в замке, – шикнул Никита, встав рядом с Клэр. Девушка позабыла, что значит «замок» и посмотрела на друга с вызывающим недоумением, требуя разъяснений. – Боже!.. Вы это всерьёз, юнкер Ефременко? – процедил он от раздражения и негодования. – За второй шеренгой!

– Так точно, за второй шеренгой. – Она упрямо задрала подбородок и демонстративно натянула поводья вправо, чтобы встать подальше от Никиты.

Клэр ощущала всё его недовольство каждой клеточкой своей кожи. В сердитом взгляде, в мрачном голосе, в резких угловатых движениях, во всём он демонстрировал своё ярое нежелание пускать подругу в близящийся бой. Неужели он рассчитывал уберечь её от этой опасности? Нет… Лесов никогда не отличался наивностью. Она совершенно была чужда его натуре.

* * *

Всадники в карминовых мундирах, богато расшитых золотыми шнурами, следовали по сухой, протоптанной прямой дороге, поднимая за собой густое облако пыли. Без оглядки. Вперёд, навстречу своей судьбе и возможной погибели. С перерывами они пускали лошадей в галоп. Нельзя было загонять животных до изнеможения, иначе в бою они будут бесполезны. Лесов громко и чётко командовал, когда именно нужно сбавить темп и дать лошадям передышку. Он скакал впереди, практически рядом с Корницким. Клэр, как ей и было велено, держалась позади всех. Руки лихорадочно тряслись от щекочущего под рёбрами волнения, а во рту, пересохшем от жажды и голода, всё ещё чувствовался привкус сухарей, которые она наспех съела перед отъездом. Однако ни дрожание рук, ни сильное истощение, ни урчащий пустой желудок не могли отвлечь от леса впереди, откуда доносился гул выстрелов и ободряющие возгласы. Над синими пиками елей растянулось белое облако дыма. Запах пороха ударил в нос. Учуяв его, Клэр встрепенулась, передёрнула плечами и затрясла головой, точно пробудилась ото сна. Она, как никогда прежде, ощущала себя живой от одной только мысли, что с каждым шагом белоногой Гликерии она всё ближе подбирается к призрачной даме в чёрной мантии. Смерть больше не страшила её. Не было обещанной пелены во взгляде при виде опасности, не было парализующей трусости. Только ясный рассудок, только ничем не объяснимая ярость, только желание поскорее узнать, что же всё-таки представляет собой девушка, решившая встать в ряды гусар. Сердце рвалось из груди. Руки горели пламенем, как если бы держали раскалённые угли. Все чувства обострились, и казалось, что жизнь вокруг замерла, что нет на всём свете ничего, кроме этого отрезвляющего и в то же время пьянящего мгновения.

Дребезжание стремян, шпор и сабель сливалось в один звук, точно сотни музыкантов разом решили сыграть весёлую мелодию. Уже на подъезде к месту, где дольше нескольких часов длился навязанный Кульневу бой, гвардейцы заметили несущегося им навстречу взмыленного поручика. Мужчина так жёстко остановил своего коня, что тот оглушительно заржал, запустив тем самым цепную реакцию. Через мгновение недовольный визг и фырканье послышались от всех лейб-гвардейских лошадей. Как бы ни хотела, Клэр не могла расслышать сбивчивых слов, что говорил поручик из Гродненского полка Корницкому. Однако сразу же после того, как он уехал восвояси, Гриша сухо и холодно отдал команду корнету Фелицину вернуться в полк и просить срочно направить к ним весь оставшийся эскадрон. Фёдор покорно, без лишних вопросов погнал свою рыжеватую в крапинку лошадь назад. Уже через минуту он скрылся за пригорком, точно его и не было здесь вовсе.

– Взвод, прямо вперёд! – воскликнул Гриша, и сразу же после этого колонна, состоящая из двух шеренг, с одинаковой скоростью двинулась дальше.

– Куда он отправил Филю? – спросила Клэр у Исая и перехватила поводья в левую руку, чтобы свободной поправить сползающий на грязный потный лоб кивер.

– Кажется, дела у Кульнева обстоят хуже, чем мы думали. Одного нашего взвода, вероятно, не хватит, – отвечал Исай, и уже в тот миг воодушевлённая улыбка храбреца пропала с его розовых губ.

Конница поднялась на холм, и вдруг стало отчётливо видно, как внизу, совсем недалеко от них, идёт бой. Сердце пропустило удар. Горло сдавливали ледяные пальцы смерти. Клэр не издала ни звука. Она не видела и не слышала ничего, кроме разрывающих воздух ядер, что пролетали совсем рядом с их колоннами, кроме воинственных диких неразборчивых криков всадников, что неслись друг на друга с противоположных сторон.

Знамёна. Трубачи. Пики. Сабли. Блестящие в лучах солнца панцири устрашающих французских кирасиров, их конские хвосты на зеркальных шлемах. Запах сгоревшего пороха, его бело-серый дым, что клубился туманом по земле и медленно поднимался всё выше и выше в небо. Вспаханная, перерытая чугунными шарами земля напоминала рваные лохмотья нищего. Некоторые деревья вокруг поля битвы были разбиты в щепки или вырваны с корнем.

– Да… сюда надобно было послать не меньше трёх эскадронов… – проронил кто-то позади Клэр от безысходности, и девушка невольно содрогнулась от этих слов.

Гусары по-разному глядели на этот жестокий и кровавый спектакль. Одни едва удерживались на месте от нестерпимого желания сорваться вниз и как можно скорее стать бок о бок со своими братьями по оружию. Другие же, напротив, едва находили в себе мужество, чтобы не повернуть назад, пока ещё снаряды не настигли их. Таких было немного, но их можно было распознать по остолбенелому серому выражению лица и широко раскрытым глазам. Клэр не относилась ни к тем ни к другим. В ней до последней минуты соперничали страх и отчаяние, пока не стали одним целым чувством, которое одинаково подчиняло себе как тело, так и разум.

Часы, минуты – всё это больше не ощущалось. Клэр не могла точно сказать, сколько они простояли вот так, глядя на смешавшихся меж собой людей, орудий и коней. Забытьё от дикого зрелища прервал чёткий и громкий голос. Сначала это был голос Корницкого, который произнёс ободряющую и будоражащую кровь речь, потом ещё более уверенный и оглушительный голос самого Кульнева, высокого, темноволосого, с пышными бакенбардами, переходящими в длинные усы, командира гусарского Гродненского полка. Девушка слушала, но не могла в полной мере понять всё то, о чём он говорил своим воинам. И даже несмотря на это, от его слов наворачивались слёзы. Генерал-майор благословил весь взвод, в котором находилась Клэр, и дал команду Корницкому и Лесову идти в атаку.

Клэр обмякла и никак не могла собраться с мыслями. Голова её была занята исключительно тем, как и когда доставать саблю, как бы не упасть с Гликерии, которая от каждого нового выстрела дёргалась, словно ужаленная стаей диких пчёл. Что делать?

ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НУЖНО ДЕЛАТЬ?

Впереди виднелись укрепления гродненцев. Они напоминали наспех обустроенные и слабо подготовленные редуты. Однако, невзирая на всю их внешнюю непригодность, держались они крепко. Установленные на них пушки ни на миг не прекращали залпы.

Конница отошла по обоим флангам, и настала очередь пехоты. Пока раскиданные по полю всадники снова пытались собраться в единые эскадроны, многотысячная тёмно-синяя, по цветам мундиров, куча, столкнулась с двух сторон. Пехота развязала рукопашный бой.

Море, бесчисленное количество острых штыков, что с особой жестокостью оставляли на телах своих жертв глубокие неизлечимые раны. Солдаты падали как подкошенные и издали казались ненастоящими. Точно это были оловянные солдатики. Они падали друг на друга, и под тяжестью наваленных сверху тел даже небольшое ранение отнимало возможность выбраться наружу.

Ужасное зрелище. Ни с чем не сравнимое. Но именно оно вдруг по щелчку пальцев раздуло крохотную искру в необъятный яростный пожар, разлило дикую, почти первобытную злость по всему, ранее дрожащему, телу. Клэр закусила внутреннюю часть щеки так, что выступила кровь. Она с усилием оторвала взгляд от картины бессмысленной человеческой жестокости, оглянулась. Полковые товарищи её глядели на происходящее с не меньшей злостью и досадой, чем она сама. Только дайте приказ. Один приказ – и вся эта малочисленная конница тут же отчаянно набросится на врага.

– Шагом! Марш! Сабли наголо! – крикнул Корницкий, на мгновение опустил повод, перехватил саблю в левую руку, чтобы перекреститься. Его примеру последовали остальные. – Рысью! Марш! Держать равнение! Строй фронт! – дав очередную команду, Гриша с азартным оскалом выставил правую руку с клинком в сторону, указав тем самым, с какой стороны от него нужно построиться. Всадники, не замедляя своих лошадей, стали строиться в две шеренги.

Месяцы тренировок и ранних подъёмов ради этого момента. Клэр крепко впилась пальцами в эфес сабли, приказывая себе не робеть, приказывая быть отважной… приказывая не бояться смерти, а нестись ей навстречу. Кутас на кивере раздражающе мелькал перед глазами.

– Куц галопом! Марш!

Взвод Клэр во главе с Корницким и Лесовым вышел на поле, то самое, на котором ещё меньше часа назад рвали друг друга на части пехотинцы. Под ногами у лошадей лежали трупы павших животных и людей, но никто на них даже не взглянул. Словно и не было их вовсе. Словно ещё миг назад они не дышали и не жили своей обыкновенной жизнью. Клэр затаила дыхание, когда услышала последние команды своего штабс-ротмистра.

– К атаке! – прорычал Гриша, и первая шеренга всадников направила сабли прямо горизонтально, приготовившись наносить колющий удар. В то же время вторая шеренга подняла клинки вертикально вверх для рубящего удара. – Атакуй! Марш! Марш!

Атакуй!

Клэр держала поднятую саблю и яростно кричала. Громко, до боли и хрипоты. Кричала наравне с остальными в тот миг, когда их конница вместе с конницей гродненцев столкнулась с летящей им навстречу такой же разъярённой конницей французов. Как же хотелось в последние секунды скомандовать Гликерии «стой!», как же хотелось повернуть назад, чтобы избежать неминуемого губительного столкновения. Красные ментики, преимущественно на левых плечах, развивались на скаку, как корабельные флаги в открытом море. Темляк на сабле бил по щекам и то и дело мелькал перед напряжённым, сосредоточенным, безжалостным взглядом.

Секунда. Ещё одна.

Лошади взрывали копытами землю. Серыми, бурыми лохмотьями вместе с кусками травы она поднималась к самым сапогам и временами хлестала животных по животам.

Лёгкая кавалерия наконец достигла такой скорости, что остановиться самостоятельно уже просто не могла.

То, что произошло дальше, со стороны наверняка повергло бы в ужас. Малочисленная конница гусар, под грозный и величественный гул пушечных выстрелов, под губительный плач картечи, которая без пощады разрывала тела на части, под вселяющий надежду голос труб, под крики и стоны раненых, обрушилась на противника, точно град, сметающий всё на своём пути. Завязалась кровавая бойня. Столкнулись лошади, стали биться головами друг о друга. Брыкаться. Ржать. Топтаться на месте.

Звонкий лязг металла сделался чем-то вроде песни. Чарующей, долгой, звук которой отражается в сознании бесконечным оглушительным эхом. В этой неразберихе, в этой огромной, давящей друг друга груде тел, Клэр не понимала ничего. Едва она отличала своих товарищей от врагов.

Голова оставалась в тумане, но рука… рука точно знала, что и когда делать. Рука, которая крепла после каждого занятия со Степаном Аркадьевичем в лесу. Рука, которая отрабатывала удары на десятках манежных тренировок и смотров. Рука, которая уже убивала и которая больше не была слабой. Рябь от дрожащего клинка остановилась в области локтя, и выше девушка её не пустила. Только сильнее сжала рукоять.

Несколько раз на Клэр летели сабля и пика. Несколько раз она проворно увернулась и отразила удар, сама не веря тому, как ей это удалось.

Пролилась первая кровь. Первая от её руки в бою. И она не почувствовала ни сострадания, ни жалости, ни сожаления. Это было иное ощущение. Несравнимое с теми разъедающими совесть чувствами, которые приходилось испытывать после убийства солдата в лесу и Андрэ на квартире в Вильне.

После столкновения одни всадники остались в строю, давая отпор, другие были опрокинуты на землю и продолжали бой уже без лошадей, а некоторые, такие как Клэр, прошли через строй неприятеля, точно нож сквозь масло. Девушка не заметила, как очутилась далеко от своих, почти перед самыми укреплениями французов. Вид главнокомандующего неприятельских войск, который победоносно восседал на вороной лошади, готовящиеся к атаке пушки и заканчивающие перезаряжать ружья солдаты быстро привели в чувство.

Клэр испугалась, дёрнула Гликерию в сторону, и именно в этот самый момент кто-то совсем рядом с ней пронзительно крикнул, призывая обернуться. Девушка повернула голову к надрывному голосу, но вместо его владельца увидела перед собой летящую в грудь саблю. Клинок чудом прошёлся вдоль сплетённых в узор шнуров, скользнул по ним и устремился вниз. Французский офицер устрашающе зарычал. От его вопля, от резких движений его коня Гликерия встала на дыбы, сделала несколько неосторожных шагов на задних ногах и уже приготовилась повалиться на землю спиной вниз. Клэр растерялась и совершила глупость, которая могла стоить ей жизни. Она разжала пальцы, опустила поводья и, зажмурившись, приготовилась к падению.

Когда рука французского офицера вновь вознеслась над лежащим и стонущим от боли юнкером, раздался оглушительный лязг. Некоторое время он ещё слышался тоненьким, раздражающим писком в ушах. Лесов крепко сжимал в руке свою саблю и ею сдерживал саблю противника над телом всё ещё прикованной к земле Клэр.

– Поднимайся! – приказал он, не сводя глаз с наполеоновского офицера.

Девушка перекатилась, глотая пыль и дым. Приподнялась на колени, пятясь всё дальше и дальше. Гликерия белым пятном металась взад-вперёд, не решаясь скакать без своей хозяйки в какую-то конкретную сторону. Клэр встала, оглядела всё вокруг себя в поиске сабли, которую она обронила при падении.

– Отступают! – донеслось издалека. – Отступают!

– Французишки отступают! – подхватили остальные, и Клэр с облегчением посмотрела на Никиту. Молодой человек держал эфес напротив своего лица и остриё по-прежнему было нацелено на противника. В блестящем металле, точно в зеркале, отражался его яростный, воинственный и бесстрашный взгляд карих глаз, бледная кожа, забрызганная людской кровью и кончики приподнятых усов.

Заметив, как их войско обращается в бегство, заслышав, как командиры приказывают отступать, француз опустил шпагу, бросил короткий жест вроде благодарности и ушёл. Лесов поклонился ему в ответ и, опустив саблю, дал ему возможность вернуться к своим.

Клэр стояла, раскрыв рот то ли от изумления, то ли от возмущения. Она часто моргала, точно не веря увиденному. Никто не мешал им двоим закончить начатое. Ещё минуту назад этот француз не пожалел бы её, но вместо мести Никита дал ему уйти. Не он ли говорил ей о том, что на войне нет места благородству?

Убедившись, что неприятель действительно отступил и что они наконец в безопасности, Лесов спрыгнул с коня и, не заботясь ни о ком вокруг, ринулся к Клэр. Он смотрел на неё испуганно, но в то же время так нежно, что девушке захотелось упасть в его объятия. Обвить руками, положить всё ещё гудящую от шума и падения голову ему на грудь.

Никита взял дрожащими неловкими ладонями её испачканное кровью и грязью лицо и тут же тихо спросил, не ранена ли она. Клэр больше угадала, нежели услышала то, что он произнёс.

– Я в порядке, поручик. – От этой колкой официальности молодой человек скривился.

– Поручик?.. – переспросил он, усмехнувшись. – Шутишь? Это хорошо, – продолжил он, оглядывая разорванное на груди золотое плетение шнура.

– Скорее, иронизирую.

– Идём, – сказал он, бросив обеспокоенный взгляд на французских командиров, уводящих своих людей назад.

Крики пушек смолкли. Дым постепенно рассеивался. И только лишь изорванные штыками да ядрами тела безмолвно продолжали лежать на своих местах. Редко когда с поля боя выносили трупы, чтобы похоронить их, как того требует христианская вера и чувство долга.

Клэр видела, как парочка французских пехотинцев прочёсывает изрытое, искалеченное поле в поисках выживших. Заметив тревожный взгляд подруги, Никита послал ей жест, после которого девушка поняла, что опасаться больше нечего.

Молодой человек поймал топчущуюся на месте Гликерию за повод и любезно протянул его Клэр. Она без колебаний приняла его, но вскарабкаться на лошадь без помощи так и не смогла. Ноги гудели, дрожали, не то от ещё не прошедшего волнения, не то от нечеловеческой усталости.

– Поблагодари её, – сказал Никита, идя с Клэр бок о бок. Девушка встретила его тем взглядом, который требовал немедленных разъяснений. – Поблагодари свою лошадь за службу, – пояснил он.

Клэр опустила глаза: белая шея Гликерии была забрызгана кровью. Животное тяжело вздыхало, точно из последних сил несло хозяйку на своей спине. В её прежде шелковистой расчёсанной гриве, теперь спутанной колтунами, застряли кусочки грязи. Клэр устало вздохнула, но вместо того, чтобы попытаться вытащить грязь из гривы, ласково и с чувством бесконечной благодарности погладила лошадь по шее и загривку.

– Не смотри вниз, – буркнул Лесов, и Клэр, которая даже не думала о том, чтобы туда смотреть, тут же опустила глаза. Земля под ними была усеяна трупами и конечностями несколько часов назад живых людей. Русских и тех, кто составлял армию Наполеона. Стонущая, вспаханная земля приобрела тёмный цвет, и не ясно было, стала ли она такой просто потому, что её изрешетили ядрами, или же потому, что она насквозь была пропитана кровью погибших.

– Господи… – сорвалось с губ. Клэр ощутила рвотный позыв и едва успела его сдержать.

– Сказал ведь! Как ты вообще оказалась так далеко от своего взвода? И зачем вообще вызвалась? Хочется умереть поскорее? – в каждом слове Никиты слышались злость и волнение.

– Чем ты недоволен? Тем, что я захотела проверить себя, или тем, что не могла оставаться в стороне, когда силам Кульнева была нужна помощь?

Лицо поручика налилось кровью, стоило ему услышать то, что она говорила. Казалось, он видел ту ложь, которую Клэр пыталась выдать за чистую монету.

– Мы оба знаем, зачем ты пошла в этот бой… и это не только безрассудно, но ещё и очень глупо! – бросил он с упрёком.

Клэр оцепенела, она была безоружна против этой правды и тут же залилась краской стыда. Отпираться не было смысла.

– Хочешь сказать, что не поступил бы так же?.. Если бы это была единственная возможность, единственный шанс встретить наконец человека, которого безотчётно любишь? Скажи, ты бы не воспользовался этим шансом? – Она не смотрела на друга, но определённо чувствовала, как он пожирает её своим осуждающим взглядом.

Никита глубоко вздохнул и после тяжёлого молчания наконец ответил:

– Надеюсь, что он того стоит, ведь если бы я не успел, ты бы лежала сейчас среди этих несчастных. По его вине…

* * *

Вопреки всем надеждам и ярким, выходящим за грани реальности, фантазиям, Клэр так и не нашла в числе гродненских гусар князя Равнина. После сражения под Вилькомиром остатки армии Витгенштейна перешли через Свенту и соединились с первой армией. Чуть позже Клэр узнала от своих друзей, сидя вместе с ними за офицерским столом, что французы поспешно отошли и ещё не скоро нагонят их, ввиду того что мост через реку теперь разрушен, а на его восстановление потребуется некоторое время.

Дружная компания разместилась под открытым небом посреди снующих солдат и других таких же офицеров. Фёдор и Клэр практически ничего не говорили, а вот Корницкого, Исая и его брата было просто не заткнуть. Каждый делился своими впечатлениями от минувшего боя. Младший Соболев всё не мог остудить горячую кровь, всё хвастал, как ему без особого труда удалось убить аж трёх французов и одного серьёзно ранить. Он был чертовски доволен собой, улыбался в сомнительном экстазе. Лицо его приобрело дурной, блаженный вид. Юноша выкатывал грудь колесом и важно приподнимал подбородок, когда с бурным ликованием, со всеми яркими подробностями описывал произошедшее. Он гордился тем, что убил человека, к тому же не одного. Клэр никак не могла разгадать причину этой дикой, ужасающей радости. То, что происходит сейчас, – величайшая трагедия для обоих народов. Считается ли такая радость обыкновенной глупостью или же она необходима для того, чтобы от стенаний, крови, огня и горя войны не сойти с ума?

Клэр была погружена в свои мысли настолько, что, изголодавшаяся, лишь изредка подносила полную каши ложку ко рту и то подолгу её разглядывала. Она не чувствовала запаха еды, не ощущала вкуса. Со стороны могло показаться, что она болезненно переживает недавнее сражение, что была подавлена новым убийством, но, как ни странно, всё это больше не волновало юную голову. Она сделалась к войне и смерти практически безразличной. Сейчас же её мысли занимал лишь Мишель. Вернее сказать, слова лучшего друга о нём. Клэр бездумно бросилась в свой первый бой не ради славы, не ради того, чтобы доказать себе что-то, хотя долгое время она упивалась этими ощущениями и полностью была уверена в их правдивости.

Правда была в том, что молодая влюбчивая особа, не заботясь ни о своей жизни, ни о жизнях друзей, которым наверняка пришлось бы её спасать, бросила вызов судьбе и хорошо обученным воинам лишь ради призрачной возможности на короткий миг увидеть человека из прошлого. Человека, которого, как она думала, любит, но который навряд ли всё ещё любит её.

– Выпей, – прозвучал мягкий голос Лесова слева от девушки.

Клэр посмотрела на друга затуманенным, слегка потерянным взглядом и заметила в его руке стакан.

– Что это?

– Водка. Не переживай, тут немного. Сейчас тебе это нужно.

– Напиваться, чтобы забыться? – попыталась отшутиться Клэр, вот только шутка из её уст прозвучала слишком горько.

– Тех, кто напивается в военное время, ждёт трибунал. – Клэр неуверенно приняла стакан с напитком и обернулась на ворчливый голос своего названого дяди. Степан Аркадьевич с возмущением глядел на неё сверху вниз, скрестив руки на груди, точно сам удерживал себя от драки.

– Присядешь? – спросила Клэр, придвинувшись ближе к Никите и освободив место для вахмистра.

– Мне донесли, что ты нынче в бой ходил.

– Ходил, – не тая, ответила девушка уставшим голосом.

– Сам вызвался?

– Сам. – В глазах Степана Аркадьевича читался один-единственный вопрос: «ЗАЧЕМ?!» – но, даже видя его, отвечать Клэр не стала.

– Ц!.. Вот ведь молодёжь неугомонная пошла. Всё им не живётся спокойно. Надо было тебя ни на секунду из виду не выпускать. Голова ж моя бедовая… – Было и без того тошно, а от отцовских нотаций и нравоучений опытного гусара и вовсе хотелось закатить глаза. И всё же Клэр сдержалась.

– Полно тебе, Степан. Рано или поздно это должно было случиться. Ты ведь и сам знаешь, – заступился старший Соболев и обласкал чутким братским взглядом Исая, за которого переживал не меньше, чем Степан Аркадьевич переживал за Клэр.

– Твой племянник вёл себя достойно и храбро, – подхватил его Никита. – Ты можешь гордиться им. – После этих слов каждый заметил, как лицо Степана Аркадьевича подобрело, а взгляд смягчился.

– Скольких убил? – спросил он бесстрастно и будто стал вслушиваться в то, с какими чувствами Клэр на это ответит.

– Одного, – так же бесстрастно отвечала девушка, глядя ему прямо в глаза.

– Офицера, – добавил Лесов. Клэр оглянулась на него с непониманием. Откуда, откуда он это знал? Этому было лишь одно объяснение, Никита следил за ней весь бой, не выпускал из виду ни на секунду.

Клэр с удивлением перевела взгляд на него. Губы её чуть приоткрылись, желая что-то произнести – не то слова благодарности, не то замечание. Но порыв этот быстро прошёл, рассеялся, точно утренний туман после восхождения солнца. Не сам собой, но оттого, что к их столу вернулся наконец Сергей, и не один! Чуть ли не под руку он вёл за собой светловолосого гонца, того самого гродненца, который привёз в их полк депешу от Кульнева.

– Господа! Вы только взгляните, кого к нам занесло! – преисполненный радостью и счастьем, вспыхнул ротмистр Габаев. Следует сказать, что никто, наверное, в эту минуту не глядел на высокого и скромного юношу, поскольку не могли отвести взор от ясного лица своего друга. – Это же брат нашего Миланова, того самого, который у нас в эскадроне числился до этой весны. Это в их поместье Мишель частенько брал нас с собой! Помните? Помните графиню Марию Павловну?

Клэр обомлела. На голове не было ни кивера, ни фуражки, чтобы хоть как-то ухитриться и скрыть белое от страха девичье лицо от давнего знакомого.

– Весьма рад встрече с вами, господа!

– Пётр Николаевич! Любезный! Это и впрямь вы?!

– Выходит, что я, – произнёс он с особой скромностью и будто бы ещё сильнее вжал голову в плечи от смущения.

– Голубчик! Какими судьбами? Почему не пошли служить в наш полк? Верно, что ваш брат замолвил бы за вас словечко перед начальством.

– Долго рассказывать, право. Но, каюсь, намеренно не пошёл в лейб-гвардию как раз по той причине, что здесь служит мой старший брат.

Клэр наконец подняла глаза, пытаясь разглядеть того поэта, того пылкого юношу, который некогда клялся ей в любви. Которому она подарила прозрачную, точно вуаль, надежду, а затем жестоко отняла её.

Пётр изменился. Несмотря на его застенчивость, выглядел он повзрослевшим, мужественным. Клэр могла поклясться, что, не услышав его фамилию, точно бы не узнала в нём того Петра Миланова, с которым в давности имела честь быть знакомой. Теперь он не казался вспыльчивым и рьяным мальчишкой, что хранит в себе обиды от разбитого сердца. Он гусар, унтер-офицер, как и Клэр. Его волнистые пшеничные волосы больше не достают до плеч. Зелёные глаза не блестят той же простотой, ребяческой наивностью и доверчивостью. Над красивыми гладкими губами теперь растут усы. Короткие, но всё же они делали из него самого настоящего гусара.

От юного графа исходило какое-то умиротворение, какое-то спокойствие, которое обычно присуще людям постарше ввиду их богатого жизненного опыта. Клэр смотрела в знакомое лицо до тех пор, пока он сам не взглянул на неё, прожигаемый любопытным взглядом.

Их глаза встретились, и они замерли в изумлении. Взгляд графа Миланова тут же посветлел. Ему трудно было поверить в увиденное, но разве мог он, даже спустя столько времени, не узнать ту, которой однажды отдал часть своей неопытной души? Разве мог он не узнать это ангельское лицо, пусть даже теперь на нём была печать тоски и потерянности? Разве мог он не узнать этих огненно-рыжих кудрей, пусть даже теперь они были коротко подстрижены, грязны и неаккуратно взъерошены после боя? В конце концов, разве мог не узнать эти озёрно-голубые глаза, пусть даже теперь в них не плясали белые солнечные зайчики? Даже если бы хотел – не забыл бы.

– Здравствуйте, Пётр Николаевич, – с тем трепетом, который обычно бывает при первой встрече после долгой разлуки, сказала Клэр.

Юноша тяжело и громко сглотнул. Лицо его стало белым. Глаза часто заморгали, точно хотели разувериться в увиденном.

– Вы мне чудитесь? – взволнованно спросил он вполголоса и медленно сделал шаг навстречу, присматриваясь.

– Можете быть уверены, что нет.

– Я не понимаю… Что тут происходит, господа? – обратился он к присутствующим и сделал это ещё тише прежнего. – Объясните же!

Все таинственно переглядывались и молчали, точно языки проглотили.

– Лучше это сделаю я, – настояла Клэр и пригласила его продолжить разговор наедине.

* * *

– Прошу вас, Пётр… не молчите, – проговорила она с мольбой и уже без стыда смотрела на него в надежде на то, что он поймёт её. Что не осудит.

– Я в замешательстве и не знаю, что сказать вам. Я был уверен в том, что наши пути никогда больше не пересекутся. Что больше никогда в этой жизни не увижу вас. А если и увижу, то… то уж точно не так. – Казалось, будто его сковали собственные мысли. Он впивался ногтями в шнуры кушака на поясе, расстёгивал верхние пуговицы на тёмно-синем доломане, как если бы ему было тяжело дышать.

Они расположились подальше от палаточного лагеря, но не слишком далеко, чтобы потерять его из виду. Синий и красный мундиры застыли между обозами и солдатами, праздновавшими первую победу над французами. Старые знакомые сидели на земле и то и дело водили руками по зелёной, пощипанной лошадьми траве, точно по водной глади.

– Мундир вам к лицу. Признаться, я бы не узнала вас, если бы не услышала вашего имени. Вы очень изменились.

– Как и вы. Однако… – Юноша наконец повернул растерянное лицо к девушке, которую прежде знал, и с робостью в голосе произнёс: – Однако если изменения во мне вполне себе ожидаемы, то ваши… Зачем же вы здесь? Что тут делаете? Что с вами сталось?

– После последней нашей встречи вся моя жизнь пошла кувырком. Потребовался бы не один день, чтобы рассказать о том, где я была и что делала.

– Память вернулась к вам? Вы нашли своих близких, свою семью?

Клэр задумчиво посмотрела вперёд, на золото, что разливалось по розовому закатному небу. Где-то рядом с ними пролетел громкий чернобрюхий шмель. Юноша хотел отмахнуться от него, но так и не увидел жужжащего тельца перед собой.

– Они моя семья.

Пётр проследил за взглядом девушки, который от дымчатого нежного небосвода опустился вниз, туда, где за столом всё так же сидели её друзья.

– Гвардейцы? – переспросил он почти с удивлением. Клэр молча кивнула и снова посмотрела на Петра. – Верно ли я понял, что им известно о том, кто вы?

– Известно. По правде сказать, сперва они решительно хотели меня прогнать. – Задорный смешок вдруг сорвался с полуоткрытых уст, стоило Клэр вспомнить события того самого дня, когда друзья решали её судьбу.

– И были бы правы…

– Сегодня я побывала в своём первом бою. Как много пустого наговорили мне о том, что переживаешь и чувствуешь, впервые оказавшись на поле сражения.

– Вот слушаю вас и никак не могу поверить своим ушам. Как из той застенчивой, нежной и открытой девушки вы стали… воином?

– Та Клэр, что вы некогда знали, осталась в белой ротонде вашего поместья, в его розовых кустах, под сенью лиственных кос ивы у пруда… Она осталась в ваших стихах, mon cher ami.

– Ах! – вдруг воскликнул юноша от навеянных воспоминаний, и вмиг на его бледных щеках зарделись красные пятна. – Мои стихи, неужто вы о них помните?

– «Ведь человек не жил, коль не любил, и не был жив, коль не познал несчастья…» – процитировала Клэр. Пётр молчал, преисполненный дум о прошлом. По выражению его лица казалось, что он и сам не верит в то, что эти строчки принадлежат ему. Мальчишке, которому нет ещё и двадцати лет. – Я помню каждое слово. И буду помнить всегда.

– Мне очень отрадно это слышать. После этих стихов мне больше не доводилось писать кому-то. Да и в целом это мои последние строки. Я благодарен вам за то, что некогда вы отвергли мои абсурдные порывы. Лишь сейчас я понял, что это было не что иное, как юношеская опрометчивость и соперничество. Простите, но… мне кажется, что я не любил вас по-настоящему. Так, как должно любить мужчине женщину. Это грубо, но…

– Знаете… – начала Клэр, и голос её тут же наполнился горечью и непролитыми слезами. – Один человек как-то раз сказал мне, что я не способна любить. Может, я действительно не знаю о любви ничего.

– А как же князь Равнин? Ваши чувства к нему?..

– Теперь я не знаю, что сказать вам, граф. – Клэр закусила губу, закачала головой, гоня прочь дурные мысли. – Я так долго и безотчётно любила его, что сердце уже болит от такой любви. Тяжело дарить любовь человеку, который так долго на неё не отвечает. Вот скажите, он ведь служит в вашем полку, так?

– Он под начальством самого Якова Петровича Кульнева. Я служу в другом эскадроне, но несколько раз видел князя в полку. Мишель и прежде отдавал всего себя служению Отечеству, но, когда мы встречались с ним последний раз, право, я был удивлён его напору. Он всюду первый, всюду рвётся в бой. Его имя вызывает уважение у каждого. Поговаривают, что ночи напролёт он проводит в палатке командира.

– Выходит, что он даже не ищет меня… – пробормотала Клэр с тяжёлым вздохом.

Сердце больно закололо только от одной мысли, что она вдруг стала ему не нужна. Чувство обиды отравляло душу и все радостные воспоминания, которые были связаны с Мишелем и которые Клэр, невзирая ни на что, хранила как святыню.

– Стоит ли мне рассказать ему о том, что я встретил вас здесь?

– Только если представится такой случай.

– Знаю, не такого ответа вы надеялись от меня услышать. Однако позвольте вам сказать то, что я однажды понял благодаря вам. В день дуэли с князем, в день, когда вы велели мне убираться из моего же поместья.

Клэр едва ли не разразилась смехом от одной только мысли, что когда-то она была бесстрашна и глупа настолько, что выгнала графа из его собственного дома.

– Пожалуйста, говорите же скорее! – просила она, стеснительно прикрыв рот рукой.

– Не бывает, и я уверен в том, что никогда не будет вечной, крепкой любви, рождённой из вспышки страсти. Это чувство настолько сложное и настолько божественное, что к нему нужно идти постепенно. Любовь чистая, любовь настоящая, благородная. Любовь, испытанная временем и пронёсшая на своих плечах всё, начиная от крупиц счастья и заканчивая монолитом страданий. Любовь – это жемчужина. И лишь одному Богу известно, какие перипетии должна пройти крохотная несуразная ракушка, чтобы породить внутри себя это перламутровое сокровище! А те немногие, кто познаёт такую любовь, выращивает её из дружбы, самые настоящие любимцы судьбы.

– Зря вы не пишете больше, Пётр Николаевич. Вы так поэтичны, но, как и в былые времена, говорите загадками. Я решительно вас не понимаю.

– Может, настало время оглядеться. Что, если ваша судьба гораздо ближе, чем вы думаете?

– И я снова не понимаю хода ваших мыслей, любезный граф.

Юноша широко улыбнулся. Его красивое лицо сделалось ещё добрее, ещё мягче.

– Взгляните туда, – Пётр с особой манерностью указал Клэр рукой, и она практически сразу прочертила невидимую глазу линию. На другом конце этой линии стоял Никита. Взгляд поручика был крайне сосредоточенным и хмурым. Он не сводил его с беседующих и покорно ждал, когда они договорят.

– О-о… Нет, нет! Это просто мой друг. Не глядите на меня так, я знаю, о чём вы подумали. Раз он следит за нами, значит, непременно ревнует. Хочу вас уверить, что граф Лесов заботится исключительно о моём благополучии, как о благополучии близкого друга. Однажды он спас мне жизнь. Я перед ним в неоплатном долгу.

Пётр опустил тихий, бесхитростный взгляд себе под ноги и добродушно сказал:

– Друзья никогда так не смотрят. Только представьте, – заявил Пётр возбуждённым тоном, широко раскрыв глаза, – ещё немного, и он точно вызовет меня на дуэль.

Они разом засмеялись. Так чисто и легко, словно рядом не было никакой войны и никаких смертей.

– Лишь моё скромное наблюдение. Истинная любовь не рождается, не вспыхивает от одного лишь взгляда. Безусловно, первое впечатление определяет многое. Однако самые сильные чувства лежат на дне нашей души, как алмазы в тёмных глубинах гор. Только испытания, самопожертвование и вера способны выявить эти чувства. Такая любовь держится на плаву гораздо увереннее при любом шторме.

– Скрывать от вас не стану… этот мужчина и правда дорог мне. С ним я чувствую себя… как дома. Он очень изменился со дня нашего знакомства. В лучшую сторону, разумеется. Мне кажется, что если и бывают на свете родственные души, то он – моя.

Клэр всхлипнула, несмотря на то что её губы были изогнуты в нежной и лёгкой улыбке. Она смотрела на таявшую в последних солнечных лучах фигуру Никиты, что темнела на фоне небесного великолепия. Наружу вырвался вздох горечи, после которого девушка жалобно прошептала.

– К сожалению, или к счастью, он появился в моей жизни слишком поздно… в момент, когда моё сердце уже было занято другим. Я так много ошибок совершила, дорогой Пётр Николаевич! Так много необдуманных, чудовищных поступков, что едва ли сейчас верю в то, что была на такое способна.

– Мари всё время твердила, что наши ошибки зачастую наши самые лучшие учителя. Наши ошибки – часть нашей судьбы, а значит, часть нас самих. В конце концов, кто мы такие, чтобы спорить с судьбой. Кто мы такие, чтобы противиться велению сердца… всего лишь люди.

– О-о, – вздохнула Клэр заслышав знакомое имя. Оно прокралось в сознание, пробежалось по давним воспоминаниям и подняло с глубины всё самое тёплое и дорогое сердцу. – Мари… Как она? Несколько раз в эскадроне я видела вашего брата. – Клэр замялась. Попыталась вспомнить имя, однако, как бы сильно она ни хмурила бы лоб и ни глядела в одну точку, в мыслях не было даже намёка.

– Дениса Николаевича, – глядя на её мучения, подсказал Пётр.

– Прошу меня простить. Так что же, Денис Николаевич не навестил графиню за это время?

– Знаю лишь о двух его визитах в имение. Признаться, я и сам лишь раз после нашей последней встречи появлялся дома. Почти сразу с того дня я зачислился в армию. Сначала то был уланский полк, а затем уже меня быстро перевели в Гродненский. При мне достойное образование, я знаю несколько языков, грамотно пишу и хорошо разбираюсь в картах.

– Помнится мне, что вы также хорошо фехтуете. – У юноши вырвалось что-то вроде смешка, но звук этот очень быстро оборвался, словно было в его неоконченном рассказе что-то трагичное. То, что он ещё не успел поведать. – Что-то не так? – поинтересовалась Клэр, заметив, как стремительно изменилось выражение его лица. Молодой человек снял перчатку с правой руки, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб и после минутного безмолвия продолжил, набравшись сил:

– Как уже сказал, сам я приезжал всего раз. И только для того, чтобы поддержать Мари в её горе. – У Клэр вдруг задрожали руки. Душа заметалась и приготовилась к очередному удару. Стеклянные глаза смотрели на давнего друга с жалостью. Но вопреки всяким мольбам о пощаде Пётр продолжил: – Мари была так удручена, так убита, что не могла в одиночку с управляющим организовать похороны.

– Чьи похороны?

– Её камеристки. Бедняжки Майи. Помните эту славную девушку?

Молчание.

Девичье тело вздрогнуло, точно его поразила молния. На лбу и спине выступил холодный пот, как при сильной лихорадке. Во рту пересохло, и девушка лишь через время смогла вновь заговорить:

– Майя умерла?.. Как? Когда?!

– В конце зимы она вышла из дома. Сказала, что прогуляется немного. Её искали несколько недель, а после местные лесничие нашли её тело на одном из берегов Дудергофки.

– А как же ребёнок… – промямлила она, не рассчитывая, что граф её услышит.

– Вы сказали, ребёнок?

– Майя была беременна, Пётр Николаевич. Мари наверняка знала об этом.

– Думаю, она сказала бы мне.

Молодые люди переглянулись – они подумали об одном и том же.

Неужели Майя решилась… Неужели она так и не рассказала графине Милановой о своём положении? Неужели не послушала совета Клэр? Совета наивной дурочки, которая полагала, что всё разрешится. У графини не было детей. Ей нужен был всего лишь случай. К Клэр в своё время она тоже относилась как к ребёнку. Наверняка и к ребёнку Майи отнеслась бы не хуже.

– Я просила её сказать. Просила… – Клэр прикрыла лицо руками, боясь, что вот-вот польются слёзы. – Это моя вина. Следовало самой рассказать обо всём Мари. Знаете, ведь она… она сделала это из страха, из стыда. Ах, эта глупая гордость! Во всём виновата я.

Пётр замолчал. В тот самый миг, когда его слова были так нужны, он не вымолвил ни слова. Клэр из последних сил удерживалась от желания завыть, точно волк, брошенный стаей.

В конце зимы… В то время, когда Клэр посещала с товарищами балы, в то время, когда она веселилась с ними и пьянствовала, Майя умирала. Тонула в ледяной реке.

Девушка опустила взгляд на кольцо бабушки. Кольцо Наполеона. Теперь она хоть и хотела всеми силами отдать его, хоть и представляла уверенно этот миг, а меж тем, откинув все иллюзии, понимала, что это навряд ли уже возможно.

– Простите, что принёс вам такие скорбные вести, – осторожно произнёс юноша и накрыл своей ладонью ладонь Клэр. Девушка вздрогнула, но руку не убрала. Прикосновение вышло заботливым, но чужим. Чужим, несмотря на то, что их связывало в прошлом.

– Вы не виноваты. Я рада нашей встрече, Пётр Николаевич. Пусть даже и такой.

– Какой? – снова улыбнувшись, поинтересовался юноша.

– Похожей на исповедь, – ответила она и улыбнулась ему в ответ. – Столько всего хотелось бы вам рассказать. Столько всего обсудить. А в голове пусто. Слова не идут.

– Тогда, – начал было юноша и, поднявшись с земли первым, протянул девушке свою руку. – Мы обязательно продолжим в следующий раз. Подумайте обо всём, что вас беспокоит, и уж в очередную нашу встречу расскажите мне об этом.

– Думаете, мы с вами ещё когда-нибудь свидимся, милый друг? – Клэр глядела на него с такою тоской, точно сердцем чувствовала, что больше они никогда не увидятся и никогда не заговорят. Изо всех сил этот добрый юноша сопротивлялся схожим мыслям, изо всех сил сохранял на своём лице уверенную улыбку.

– Я буду на это надеяться, воинственная Клэр Данииловна. – Её имя он проговорил шёпотом и потянулся к ней, чтобы обнять.

Клэр с тяжёлым сердцем подалась навстречу.

Они обнялись не как мужчина и женщина, не как давние знакомые, не как две души, которые могут больше не встретиться, но как два офицера, считающие друг друга добрыми друзьями. Крепко, по-товарищески. Оба понимали, что на них мог смотреть не только Лесов и излишняя осторожность не повредит.

– Прежде я мог только мечтать обнять вас. Как же чудно, право!

– Куда вы теперь?

– Вернусь в полк. Меня, верно, уже обыскались. Надеюсь, что мне, как и вам, посчастливится побывать в бою.

– Даже не попрощаетесь с ними? – Клэр всплеснула рукой и указала в сторону, где сидели её друзья.

– Попрощайтесь за меня.

– Будьте осторожны, Пётр Николаевич! Передавайте мои крепкие объятия Мари. Скажите, что я никогда не забуду о её любви ко мне.

– Обязательно передам. А за меня не беспокойтесь! – воскликнул он бодро и радостно с какой-то странной торжественностью. – Сегодня я узнал, что и у русской армии появилась своя Орлеанская дева! Уверен, что мы одержим победу. Храни вас Бог!