– Говорят, Филя со дня на день должен вернуться.

– Неужели? – радостно воскликнула Клэр, сидя подле Лесова.

Закатное солнце нагрянувшего июня светило в этот день как-то по-особенному и бережно касалось своими оранжевыми руками волнующихся от ветра колосьев. Перед друзьями растянулось пламенное море с его игривыми волнами и успокаивающим шумом. Вот только пахло оно не солью и водорослями, а теплом и землёй, а летали над ним не горластые чайки, а лесные птицы.

Тишина сумеречной колыбели природы была необыкновенно тягучей и сладостной. Она дарила душе столь необходимый покой, который Клэр прежде ощущала только в храме в день свадьбы Фёдора. С тех пор прошёл почти месяц. Девушка дни напролёт вспоминала светлые от счастья лица Фёдора и Анастасии. Сразу после венчания гости и молодожёны отправились в дом невесты для празднования. В особняке, который снимали её родители, хватило места всем гостям. После основной части торжества Фёдор наконец представил своих полковых друзей жене. Она успела от всего сердца поблагодарить их за то, что согласились стать гостями в этот знаменательный день, но практически сразу её украли шумные подружки и кузины.

Клэр весь вечер глазела на них. На красоту этих молодых барышень, на их женственность и грацию. К некоторым из них подходили и лейб-гвардейцы, оказывали знаки внимания, а те кокетливо обмахивались веерами. Даже когда торжество подошло к концу, молодые отправились на дачу, а гости стали разъезжаться, Клэр всё ещё боролась с мрачной, завистливой улыбкой на своём лице. На некоторое время ей снова захотелось стать той красавицей, которая вызывала восхищение сразу же, стоило ей войти в комнату. Лесов, заметив её понурый вид, по пьяни ляпнул, что она красивее всех здесь присутствующих. Однако уже на следующий день решительно делал вид, что такого он не говорил.

Поездка в Вильну оказалась насыщеннее, чем должна была быть. Связь между Никитой и Клэр стала крепче, и эти двое уже не представляли своих дней друг без друга. Лесов научился шутить по-доброму. Всё реже в его речах звучали колкие упрёки или, того хуже, провокации. Он по-настоящему радовался жизни. И не просто радовался, но и делился своей радостью с окружающими. Товарищи подмечали изменения в его характере и никак не могли перестать удивляться.

Клэр научилась принимать его помощь, когда она действительно была ей нужна. Больше не было укоризненных взглядов и предрассудков.

Когда они вернулись на свои квартиры в Уцянах, Степан Аркадьевич много чего рассказал, обрадовавшись долгожданной встрече. И как Котов снова просыпался от своих кошмаров, и как к ним в полк приезжал сам государь, чтобы лично осмотреть войско, и как проходило построение, и о том, какие новости с границы доходят. Вахмистр точно искрился при виде вернувшейся Клэр. Он смотрел на неё с любовью отца, всё болтал без умолку, а потом без устали слушал и её рассказы о поездке и о свадьбе.

Клэр не решилась рассказать дорогому Степану Аркадьевичу всю правду. Ни то, что её узнали сразу два влиятельных человека, которые служат царю, ни то, что одного из них она жестоко убила. Сейчас его тело гниёт на протестантском кладбище, а она продолжает жить жизнь, которую не выбирала.

– Всё успела собрать?

– Эй! – шикнула на Лесова Клэр и легонько стукнула его локтем в бок.

– Мы же одни, – отшутился он и притворился, будто этот удар был для него болезненным. Он улыбнулся так ясно, что в груди разлилось тепло, выпрямился, согнул ноги в коленях и повернулся к малиновому закату.

– Степан Аркадьевич говорит, что никогда не следует терять бдительность.

Лесов с одобрением кивнул.

– Он не говорит это в лицо, но переживает за тебя ежеминутно. – Молодой человек долго щурился, сопротивлялся слепящим лучам и наконец сдался, прикрыл глаза, и на его щёки опустились густые длинные ресницы. Свет проявил все его мелкие родинки, все едва заметные веснушки и шрамы на коже. Всё рядом с ним дышало жизнью.

– Все знают, что он мне как отец. И его волнение обоснованно. Я и так делаю всё, чтобы волновать его намного реже.

– Золотая душа этот Степан Аркадьевич. Один из немногих, кого я люблю всем сердцем.

Клэр улыбнулась его словам и тому, с каким неподдельным откровением он их произнёс. Могла ли она подумать в их первую встречу, что за толстой коркой из обид и ненависти таится такая нежная и ранимая душа.

– Так что же?..

– Ты о чём?

– Всё ли собрала к завтрашнему походу или нужно с чем-то помочь?

– Осталось только снарядить вторую лошадь. Гликерия давно готова, а до той клячи руки никак не дойдут.

– Хорошо.

– Так и куда нас перебрасывают?

– Куда-то к Поневежу. Думают, что таким образом мы отойдём подальше от армии неприятеля, однако… думается мне, что Наполеон как раз таки и идёт нам навстречу.

– Он так близко… – задумчиво, но без страха проговорила она.

Лесов взглянул на Клэр в ту минуту, но не смог сказать ничего ободряющего. Если бы для него, как и для неё, эта война была бы первой в жизни, возможно, он бы и нашёл нужные слова, которые смогли вселить в сердце надежду. Но он уже встречался лицом к лицу с великой армией. Тогда ему было всего восемнадцать, и о сражениях он знал лишь то, что воодушевлённо и горько рассказывали бравые офицеры с проступившей на висках сединой. Он боялся первого боя, и второго, и третьего. Неуверенно держал в руке саблю, даже умудрился в первом сражении отсечь кончик уха своему коню.

Он убивал и познал всю грязь и ужас войны. Что он мог? Сказать, что им непременно удастся избежать встречи с французской армией? Но то будет ложью, да ещё и плохой, ведь все в полку давно знали, что счёт пошёл на дни. Известие о том, что бесчисленное войско уже стянуто к границе, давно на слуху у каждого – даже у гражданских. Новость о том, что Наполеон покинул со своей императрицей Сен-Клу, прогремела в свежем выпуске «Газеты Империи» от шестнадцатого мая. Через два дня поползли слухи, что чета уже прибыла в Дрезден. Там император Франции пробыл двенадцать дней и тринадцать ночей. Общество нарекло его визит в саксонскую столицу «грандиозным спектаклем».

Солнце остыло, зашло за линию горизонта и окрасило небо в розово-синий там, где заканчивалось поле. Было слышно, как в траве стрекочет кузнечик, точно с кем-то переговариваясь; как над благоухающими звёздочками сирени, растущей позади, жужжат трудолюбивые пчёлы. Всё это торжественное великолепие звуков и ароматов сопровождалось едва слышимым шуршанием колосьев. Тёплый ветер стих, и Клэр почувствовала, как по спине медленно скатываются противные капли пота. Она ловко отстегнула ментишкет, сняла висевший на левом плече ментик, расстегнула две верхние пуговицы на доломане и ослабила чёрный галстук вокруг шеи. Под рубаху проник освежающий ветерок, и дышать стало значительно легче. Над головой пронеслась одна летучая мышь, затем вторая.

– Тепло завтра будет, – рассеянно обронила Клэр, заглядываясь в белеющее небо.

– Как ты это поняла?

– В моём детстве бабушка часто говорила, что стоит летучим мышам начать летать совсем низко над землёй, так непременно жди тепла, – в её голосе прозвучала хрустальная светлая тоска. Не та, что долгие годы сковывала и мучила Лесова. Его тоска выросла из страданий и недостатка любви, тоска Клэр родилась именно из-за любви. Из-за того, что одним злополучным днём её безвозвратно и жестоко отняли. Слишком тепло, слишком совершенно, слишком искренне они с бабушкой любили друг друга. Почти год прошёл, а Клэр всё ещё не могла отпустить счастливые воспоминания, что их связывали.

– Скучаешь по ней?

– Она умерла.

– Пока жива ты и твои воспоминания о ней, она жива. И ты имеешь полное право по ней скучать. Я вот скучаю по матери, хотя даже не помню звука её голоса.

– Расскажи мне лучше о войне. – Клэр намеренно грубо прервала ход его мысли, не позволив словам взволновать её до слёз. Взгляд её сделался бешеным и энергичным.

– О войне?.. – озадаченно переспросил Лесов и пристально, со всем вниманием заглянул ей в глаза.

– Да. Ты ведь уже воевал. Как и Гриша, как и Константин с Сергеем.

– Гриша лишь раз пошёл в бой, получил лёгкое ранение в руку и отправился в госпиталь. На этом его война и кончилась. Не помню, чтобы Константин тоже принимал какое-то значительное участие. Кажется, что его перевели несколько позже событий седьмого года. Но при заключении мира в Тильзите мы присутствовали все. – Лесов придался воспоминаниям. Его спокойное лицо оживилось, а улыбка, блуждавшая на губах, придала ему ещё больше цвета.

– Но тебя горести войны не обошли стороной?

– Горести?.. Говоришь как поэт, – посмеялся Никита и достал из кармана бриаровую трубку с кожаным кисетом, в котором хранил табак. – Горести войны… то были не горести, а настоящий ад. Помнишь историю, что рассказывал однажды Котов? – При упоминании его имени у Клэр нервно дёрнулся глаз. Лесов забил табак в чашу, высек искру, стукнув несколько раз огнивом и принялся раскуривать. Дым синими кольцами стал выходить из его рта, высоко, высоко, пока полностью не растворился в воздухе. – К виду крови привыкаешь быстро. К мертвецам тоже. Но крики… голоса твоих врагов, твоих друзей остаются в голове навсегда. Память вечно играет с нами злую шутку. Всё то, что нас радует и делает счастливыми, мы забываем так же быстро, как долг, с выплатой которого нам позволили не спешить. А всё самое ужасное, всё самое гнилое и отвратительное остаётся в нас до последней нашей секунды. Я помню слишком много… слишком много-о… – Никита повесил голову и спустя минуту безмолвия вдруг добавил: – У войны от благородных несварение. Она убирает их первыми, как заразу. Если пощадил кого-то, даже не думай поворачиваться к нему спиной.

– Сейчас ты здесь. Ты живой. Этот, как ты выразился, ад не убил в тебе человека, а значит… – Клэр тяжело встала с травы, чуть пошатнулась и принялась нащупывать равновесие своими слегка затёкшими ногами. – Можно? – перебила она собственную мысль и попросила у Никиты закурить. Он затянулся, посмотрел на девушку каким-то растерянным взглядом и, не задавая вопросов, положил трубку в её ладонь. – Благодарю. Так вот! Я рискну предположить, что, раз ты жив, значит, можешь многому меня научить. Мы со Степаном Аркадьевичем уже давно не тренируемся, а занятия полком и поэскадронно… сам понимаешь.

– Ты хочешь поупражняться со мной? Здесь? – Лесов сказал это громко, даже с каким-то лёгким возмущением. От резкого звука его голоса лошади, стоявшие за их спинами, дружно встрепенулись, зафыркали.

– Кто, как не друг, может мне в этом помочь? Нет, ну если ты против… – Клэр отвела взгляд на поле, обхватила губами влажный мундштук и затянула горького дыма в лёгкие. В горле мгновенно запершило, а желание раскашляться стало просто невыносимым. Но девушка сдержалась, предпочла слёзы лихорадочному и грубому кашлю.

– Я этого не говорил. Что ж, мы можем попробовать.

«Мы», – эхом отразилось в мыслях.

Лесов поднялся с земли, скинул с плеча ментик и взялся за саблю, что лежала всё это время подле него. Клэр вернула ему трубку и, боясь, что он передумает, поспешила к Гликерии за оружием. Они упражнялись до тех пор, пока могли видеть друг друга. Никита со всей осторожностью показывал выпады и переходы, делился секретами и хитростями, которым никто его не учил, но которые он сам узнал из опыта. Две чёрные фигуры плавно двигались на фоне уставшего тёмно-синего неба, так синхронно и оживлённо, точно движения их рук и ног были танцем, а звон холодных, дразнящих друг друга клинков – их музыкой.

Уставшие, задыхающиеся, они закончили лишь тогда, когда сил продолжать не осталось. Лесов хвалил её, говорил о каких-то странных пустых вещах и точно не собирался возвращаться в лагерь, в мир, где кроме него и Клэр были и другие люди. Те, которые никогда бы не поняли их лучше, чем они понимали друг друга. От этого было так же радостно, как и печально.

Девушка внезапно зарделась от странных тёплых чувств в груди, когда на мгновение ей показалось, что Никита делает всё, чтобы их занятия длились вечно. Она не призналась себе, что сама хотела того же. С этим человеком она чувствовала себя спокойно. Чувствовала себя собой. Несмотря на это, стыд продолжал душить всякий раз, когда голос рассудка замолкал, передавая слово сердцу.

* * *

Двенадцатое июня.

Клэр не знала точного названия того места, в котором они остановились, не дойдя до Поневежа. Кругом не было ничего, кроме гусарских, казачьих и генеральских мундиров, мелькающих перед глазами вместо огоньков, вечно голодных лошадей, костров, у которых прохладными вечерами грелись солдаты, и белых палаточных улиц. Клэр с остальными разложила походную кровать, постелила небольшой коврик для уюта, и сама ужаснулась тому, куда её завела судьба. «Не тёплая постель с шёлковыми подушками и пышными одеялами во дворце. И даже не скромная кровать в поместье Марии Милановой». Девушка удручённо вздохнула, прервала пространные мысли и вышла из своего временного жилища.

Под чутким руководством Степана Аркадьевича Клэр вместе с Исаем и ещё парочкой юнкеров из другого эскадрона, которых зачем-то определили вахмистру в помощники, проверяла припасы, осматривала телеги и напоминала дяде, если тот что-нибудь упустил, записывая в журнал.

На исходе дня Клэр уже не ощущала своих ног. Усталость взяла верх, и даже выполненные на отлично поручения не вдохновляли и не придавали сил. У костра за ужином она сидела в полном молчании, вертела печёную картошку в руках и медленно сдирала с неё обгорелую корочку. Вокруг кипела жизнь. Играли трубы. Пели полковые песни. Кто-то даже аккомпанировал на гитаре. Гвардейцы созвали к своему костру и тех, кого Клэр не знала, да и видела впервые в жизни. Их голоса были чужими и безразличными.

О чём только не заходили оживлённые и бурные, наполненные радостью и волнением, разговоры. Клэр не вникала. Пустыми глазами смотрела она в никуда. Зола забилась под ногти и теперь красовалась на руках, что некогда носили изысканные кольца и браслеты. Теперь они уже ничем не отличались от рук обыкновенной крестьянки. К ней обратились несколько раз как к Константину, но она запамятовала свое имя и не отреагировала. В чувство привело грубое похлопывание по спине от какого-то казака. Некоторое время все обсуждали её рассеянность, затем мужчины вернулись к теме важности проводимых манёвров, парадов и о решениях высшего командования.

Когда Клэр наскучила бесплодная полемика, в которой все, исключая её, находили какую-то свою, непонятную женскому разуму, отдушину, она домучила несчастную картошку, небрежно отряхнула руки и уже направилась в сторону своей палатки, как вдруг услышала звонкий, ни с чем не сравнимый визг Корницкого за своей спиной. Этот крик заставил всех сидящих смолкнуть, а девушку поднять глаза. Впереди уверенной и гордой походкой, с огромной ясной улыбкой во всё лицо шёл их Фёдор, а подле него послушно следовала его лошадь.

Друзья разом сорвались с места. Перепрыгивая, перешагивая через своих сослуживцев, они гурьбой накинулись на дорогого товарища. Клэр не поняла до конца, откуда взялись силы, да только вместе с остальными она, внезапно оживившись, бросилась обнимать любимого друга. Пьяный Гриша орал на всю округу и призывал встречать их любезного Фёдора чуть ли не как какого-то героя. Соболевы, взявшись за руки обхватили его плотное тело самыми первыми. Габаев и Лесов тоже не отставали, однако им приходилось ещё сдерживать буйство Корницкого.

– Vive le plus grand des hommes![25] – кричал он.

– Господи, Корницкий… да замолчишь ты уже или нет?! Сейчас услышат, и все в дозор отправимся.

– Я так рад!.. – задыхался Фёдор. – Я так рад вам всем, господа! Ну же, прекратите! Я сейчас и сам расплачусь. Если бы вы только знали, как я спешил к вам. Ох… моя дорогая жена была крайне, крайне недовольна, что я так скоро её покидаю.

– Филя, – мягко и радушно произнесла Клэр, когда пришла её очередь обнимать друга.

– Здравствуй, милый друг! – ответил он, присмотрелся и осторожно прижал маленького рыжеволосого юношу к себе. – О тебе я думал ещё чаще, чем о них.

– Что же ты, Филя, не в объятиях молодой красавицы-жены? Неужто тихая помещичья жизнь наскучила?

Фёдор глубоко засмущался, склонил голову и застенчиво улыбнулся.

– Ты, стало быть, только прибыл? Ну проходи, проходи скорее!

– Да, только с дороги и сразу к вам. Что до Анастасии Кирилловны, так я и рад был бы ещё задержаться. Но пару дней назад мне доставили пакет, в котором предписывалось в кратчайшие сроки возвратиться в полк. Вы уже слышали последние новости?..

Фёдор только и успел, что присесть на бревно к остальным, поближе к тёплому месту, от которого вверх летел сноп искр. Стоило ему открыть рот, как тут же по всему их военному лагерю пронёсся медный голос труб. Они начали выть издалека и по мере того, как к ним из ночной темноты стремглав скакал всадник, звук их тоже становился всё ближе и ближе.

Все замерли в ожидании вестей. Кровь в жилах заволновалась. На лицах изобразилось нетерпение, точно все наперёд знали, о чём сейчас сообщит посыльный. Юноша едва переводил дух, но погонял своего скакуна беспощадно и жестоко. Лошадь сопротивлялась, не имея сил нестись дальше, но каждый новый удар хлыстом вынуждал её слушаться своего хозяина.

– Армия Наполеона начала переправу через наши границы! Слышите? Армия Наполеона переправляется через Неман! Строятся мосты через Неман и Вилию! Это вторжение, господа! Это война! – громогласный, превозмогающий сухой кашель голос сказал то, чего все так долго ждали, и стих. Всадник жёстко пришпорил свою загнанную лошадь и направился вглубь лагеря.

Тем временем среди офицеров родилось настроение крайне дикое и выходящее за границы всякого понимания и здравого смысла. Как оголтелые, они принялись подбрасывать вверх свои фуражки, перчатки и мундиры, снятые наспех, кричать, обнимать друг друга и радоваться так, как обычно люди радуются окончанию войны, но не её началу.

Клэр смотрела на это действие глазами, полными непонимания, потерянными и бесчувственными. В ужас её привела не столько весть о переправе великой армии, сколько безрассудная реакция товарищей. Это начало огромной катастрофы, влекущей за собой тысячи смертей. И ей-то они сейчас радуются? И её-то восхваляют, точно божество?

Безумцы.

Безумцы!..

– Прекращайте! Ну же… Хватит я вам сказал! – со всей суровостью стал унимать их Степан Аркадьевич. – Чему радуетесь малахольные?

– Нас ждёт слава! Нас ждёт великая победа!

– Победа!

Степан Аркадьевич потерянно посмотрел на Клэр и тяжело закачал головой. На её лице застыли те чувства, которые невозможно передать никакими словами. В Клэр не было, как и не было ни в Степане Аркадьевиче, ни в Лесове, ни в Котове, что подоспел на радостные возгласы молодёжи, тех мечтаний, тех вспышек и порывов, которые обыкновенно присущи людям, войны не знавшим, или тем, кто удовлетворяет с её помощью свои амбиции.

– Ах! Как славно, славно! Право, засиделись мы с вами, господа. Ох и засиделись… – Корницкий в одночасье протрезвел. Говорил всякую невнятную чушь, приправленную предвкушением скорых битв. – Скорей бы в бой! Скорей бы распробовать французскую кровь. – Он потёр руки с бешеной злорадной улыбкой, представляя себе картины сражений.

– Вечно мы торопим нашу жизнь… – прошептал Степан Аркадьевич, не поднимая головы. Только за громкой радостью вряд ли кто, кроме находившейся совсем рядом Клэр, смог его расслышать. – А приблизившись к смерти, дивимся тому, как же она мимолётна.

* * *

Весь отряд стоял на ушах. Весь полк. Весь огромный лагерь, в составе которого были и уланы, и драгуны, и даже казаки. Радость от приезда друга за один миг сменилась другой радостью. Или не радостью вовсе? Как можно судить. Многие ждали этого момента и желали его приближения всем своим естеством. Но что же теперь?

Клэр знала, что на чьей стороне бы ни была победа, цена за неё – кровь тысяч людей. И эту кровь не смоет ни время, ни память. Но можно ли быть уверенной в победе, если кольцо, что должно быть сейчас у Наполеона, всё ещё при ней? Что, если именно из-за её легкомыслия, её своеволия и прихоти история изменится и приобретёт совершенно иной финал? Что, если император французов не потерпит своего губительного поражения после того, как дойдёт до Москвы?

То ли от избытка чувств, то ли от страха, то ли от духоты после недавнего дождя Клэр вдруг почувствовала себя дурно. Уже у своей палатки она попыталась расстегнуть кушак, снять саблю с портупеи, но никак не могла справиться с перекрученным ремнём.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! Да чтоб тебя!.. – не сдержавшись зашипела девушка и даже сама не поняла, насколько громким оказалось её возмущение.

– Тебе помочь? – тут же прозвучал ответ.

Она замерла. С минуту простояла в тишине, но притворяться, что не услышала хрипловатый, красивый голос Сергея Габаева не было никакого резона.

Девушка не спеша выглянула из-за натянутой ткани, выведывая, стоит ли рядом её товарищ или уже ушёл. Сергей готовился ко сну. Его палатка соседствовала с палаткой Клэр. Она обвела молодого человека блуждающим взглядом и, не дождавшись от него повторного вопроса, начала первая.

– Не могла саблю вытащить. Ремень за бляшку зацепился. Только и всего.

– Ведь не в портупее дело, ведь так? – Клэр не ответила, но доверчиво вышла к нему навстречу. – Можешь не говорить, если не хочешь.

– А если хочу?

Было что-то в этом горце такое, чего не было ни у Корницкого, ни у Лесова и тем более у Соболевых. Габаев был человеком опытным и мудрым не по годам. Его выдержка и рассудительность, его практически всегда строгий взгляд, без всяких сомнений, свидетельствовали о крепости духа и твёрдости характера. Этим он напоминал Мишеля.

Клэр не единожды была свидетелем того, как именно к Сергею, когда поблизости нет Степана Аркадьевича, обращаются за советом или разрешением какого-либо спора. Поведать дорогому наставнику о своих страхах Клэр никак не могла. В его глазах она должна была оставаться стойкой. Иначе рассердится и того гляди оставит в самой первой встречной деревушке. Лесов… Он бы её просто пожалел, а как частенько любил говорить Корницкий, «от жалости до презрения – один шаг».

Ротмистр уже знал, что за вопрос вот-вот слетит с полуоткрытых девичьих губ, но смиренно ждал. Настолько смиренно, что девушка заподозрила его в равнодушии. Клэр лёгким жестом дала понять, что им лучше отойти подальше от любопытных ушей. Сергей сделал шаг в свою палатку, застелил кровать, пригладил рукой шерстяной плед так, что на нём не осталось даже маленькой складочки и только после этого пошёл за девушкой.

Они проходили мимо тлеющих костров, подальше от оживлённых палаточных дорожек, аккурат вдоль вереницы, укрытой пологами, фуражей. Было душно. По лбу и вискам стекали капли пота. Какое-то время они шагали в тишине один за другим, но вскоре поравнялись, и Клэр немедленно рассказала другу обо всём, что её тревожило. Ну или почти обо всём. Она говорила и говорила без остановки. О войне. О будущем. О страхе перед сражением. О смерти. Со стороны их общение могло бы запросто напомнить исповедь. Да, Клэр и сама признавала, что Сергей стал её духовником в этот вечер.

– სასწაული! რა სასწაულია![26] – ответил Сергей своему красноречивому другу, и маска строгости тут же слетела с его лица. – За ужином никому и короткого слова не сказал. Многие уже забеспокоились, не заболел ли часом. А сейчас не остановить и ответить не позволяешь.

Клэр обессиленно вздохнула, но не смутилась от его слов, как могла смутиться ещё месяц назад. Что-то в ней переменилось с их приезда из Вильны. Всё чувствовалось и ощущалось иначе. Душа похолодела. Что-то из неё вырвали, и девушка никак не могла понять, что именно.

– Я знаю, что ты поначалу был крайне недоволен тем, что я… – Габаев кивнул. – И даже выступал против.

– Я и сейчас против. Но мной руководило не личное недовольство тобой. – Голос Сергея лился спокойно и звонко, точно чистый горный ручей. В каждом звуке ощущалась забота, и Клэр на миг замерла от удивления. От резкой остановки сабля качнулась, и темляк на эфесе холодного оружия тут же задрожал. – Мы здесь, чтобы воевать и умирать. Мужчины воюют тогда, когда им чего-то не хватает. А зачем ты здесь?

– Знаешь… – Клэр задумалась, нахмурила брови в погоне за нужными словами, которые приблизили бы и её саму к этой разгадке. – Если бы ты спросил меня об том месяца два назад, то с большей вероятностью я ответила бы… что причина моего пребывания здесь – страх. Да! Самый обыкновенный страх. Может, я не так умна, как многие думают. В ту судьбоносную минуту, когда я, – Клэр перешла на шёпот и Сергей наклонился к ней ближе, – стоя на коленях умоляла Степана Аркадьевича взять меня в полк, больше всего меня пугали не уклад армейской жизни, не грубый солдатский быт, порой лишённый нравственности, которая присуща благородным и порядочным людям в свете, не возможность быть разоблачённой, не приближающаяся война и даже не смерть. Меня пугала неизвестность, – наконец призналась она и с облегчением подняла глаза к тёмному, затянутому дымчатой цепью облаков, небу. Быть честным с другими порой стоит немалых усилий. Но кажется, что ещё больших усилий требуется, чтобы быть честным с самим собой. – Да-а-а… Ведь, неизвестность была рядом. Была такой осязаемой, такой зримой и слышимой, что одна только мысль о ней повергала меня в ступор. Я почти наверняка знала, что ждёт меня, если я надену мундир. Смерти я тогда не страшилась, поскольку она была далеко.

– А теперь, когда война на пороге, ты боишься?.. – Сергей сказал это без тени упрёка. Его голос всё ещё внушал доверие, и, что бы он ни говорил, от каждого слова встревоженной девушке делалось спокойнее.

– Не смерти. Боюсь, что вопреки своей воле и своему характеру, по зову первобытного инстинкта однажды я струшу и своей трусостью подведу кого-нибудь… В первую очередь я боюсь подвести кого-нибудь из вас.

Сергей ясно улыбнулся, хоть за его пышными усами были видны лишь приподнятые уголки губ. Он взглянул на Клэр сверху вниз тем взглядом, что смотрел на остальных своих близких друзей. Как на равную. Как на брата, а в случае Клэр – как на сестру.

– По полку, как и по всем армиям, полагаю, долгое время ходила фраза, сказанная как-то Ермоловым: «Трус-солдат не должен жить». – Габаев сделал небольшую паузу, вытянулся точно струна, скрестил руки на груди и продолжил: – Однако я с этим не согласен. Стоит тяжёлым временам наступить, как тут же начинаешь ценить жизнь. Не боятся только глупцы или блаженные. Мы можем сколько угодно рассуждать о геройстве и храбрости на полях сражений, но самая главная наша битва ведётся внутри. Ведь что есть истинная храбрость, если не то чувство, что ведёт тебя в бой вопреки страху смерти? – Сергей развёл руки и положил их на плечи Клэр, пока та с замиранием сердца внимала каждому его слову. – Если не будешь бояться, то непременно погибнешь! Всегда нужно знать, ради чего или кого ты живёшь. Бойся… но не иди на поводу у трусости.

Поражённая Клэр глупо таращилась на него и не могла выдавить и пары слов. С её плеч сняли неподъёмный груз, от которого даже дышать было тяжко. Сергей не просто успокоил её тревожные мысли, но и развеял мысли о том, что только она так сильно боится грядущей бури.

– Хочешь сказать, что и ты боялся? И что это совершенно не от того, что я…

– В седле я с младенчества, а рука моя привыкла к клинку в то время, когда я ещё не имел усов. На моей родине юношей воспитывают иначе. Умереть в бою – это честь и судьба для многих. Но у меня есть свои личные страхи.

– И какие они?

Молодой человек выпустил её из объятий, и карие, обрамлённые густыми чёрными ресницами глаза вмиг помрачнели. Высокий благородный лоб избороздили морщины, прибавляя ещё несколько лет его возрасту.

– Удивлён, что Лесов или Корницкий до сих пор тебе не рассказали. Неужели они действительно умеют хранить чужие тайны. – Горькая, ироничная улыбка искривила рот. Сергей медленно зашагал вперёд, подготавливая девушку к своей истории. – Моя семья жила в Телави. Из окна моей спальни открывался вид на заснеженные, острые, точно пики, графитовые верхушки Тебулосмта. Всё величие, всё одиночество и красоту, что есть в этом мире, можно впитать вместе с воздухом этих гор. Там всё по-другому. Там дикий вой шакалов сплетается со звонким щебетанием птиц в такую упоительную песнь, какую ты в жизни не услышишь здесь. Там гордый, необузданный дух соперничает с нежной покорностью. Там время течёт медленно и тягуче, а к своей шестнадцатой зиме ты ощущаешь себя стариком, который столько всего повидал и столько услышал от мудрейших, что и не знаешь, как жить дальше. – Габаев продолжал говорить о родных краях, точно они были у него перед глазами.

– Чего же ты не вернёшься на родину, если так тоскуешь?

– Я не могу, – отчеканил он.

– Тебя изгнали?

– Нет. Я это сделал сам.

Тогда Габаев без лишних подробностей поведал Клэр о том, что некогда у него был брат. Единственный и горячо любимый. Его звали Петром, и был он старше Сергея на несколько лет. Временами меж ними возникало юношеское соперничество, которое делало их братскую любовь ещё крепче.

Пётр на правах старшего часто брал Сергея с собой на охоту. Рассказал всё о жизни в степях и о жизни настоящего горца. Научил его стрелять и искусно метать ножи.

Юному князю Габаеву только исполнилось семнадцать лет, когда его старший брат покрыл имя семьи чудовищным позором. Дело было в какой-то девушке, однако Клэр так и не узнала точной причины. То ли это была поруганная честь, то ли похищение. Сергей умолчал о том, что именно сделал его брат. Следуя долгу чести, Сергей вызвал брата на дуэль и убил. Он вскользь упомянул о том, что Пётр не намеревался в него даже целиться и первым сделал выстрел в воздух. Сергею пришлось собственными руками казнить старшего брата. После он признался, что поддался гневу, он затуманил его рассудок и, если бы прошло немного больше времени, если бы он не рубил сплеча, а позволил брату всё объяснить… Боже, ведь он мог отдать его под суд старейшин. Но нет. Гордыня и злость взяли верх.

Пусть этот случай не был исключением, ведь так поступали почти с каждым опозорившим свой род – убивали или гнали прочь, Сергей не смог примириться с мыслью, что кровь брата навсегда останется на его руках. Он оставил дом, родителей и жизнь, которую знал.

– Я не боюсь смерти… – сказал он спустя мгновение тяжёлой тишины, которая требовалась, чтобы прийти в себя, – но я боюсь, что встречу на той стороне брата. Боюсь встать перед ним и не вымолить прощения. – Клэр слушала внимательно и поневоле пожалела его. – Братьям не стоит сориться. Ни из-за чести семьи, ни из-за девушек, ни из-за соперничества. И уж тем более из-за фамильных колец.

– Боже мой! – воскликнула Клэр, прикрыв руками рот от удивления и во все глаза уставилась на друга. – Так это был ты! Это ты выкупил кольцо Кости. Но… но все же думают, что это сделал Корницкий. – Её голос задрожал от досады.

– Не только у Корницкого есть деньги, – довольно улыбнулся он. – Я князь Габаев. Да, я оставил свою семью, но моя фамилия и моё наследство всё также принадлежат мне.

– Костя простил глупого Исая ещё до того, как кольцо было у него. Ты мог и не выкупать его за эту чудовищную, просто абсурдную сумму, что назвал тот подлый торгаш.

– Я купил его ещё до того, как они примирились. – Голос тавади снова тягуче захрипел. Вновь в нём раздались треск костра и шумный поток неугомонной, стремительной меж гор реки. – Сейчас я бы отдал все деньги, которые имею… лишь бы…

Клэр ощутила его боль. Стоять рядом с ротмистром было непросто и даже невыносимо. И всё же она осталась на месте. Она смотрела на резко осунувшееся, бледное лицо и боролась с желанием прижать его тёмную голову к своему плечу, погладить, пожалеть. С Лесовым, Фёдором, Соболевыми и даже с Корницким можно было позволить себе такое. С любым из них. Но только не с Сергеем. Строгий, неприступный, гордый. Он никому не позволял приблизиться к нему настолько, чтобы завладеть его волей, подчинить себе, сделать зависимым и послушным. Он – князь Габаев.

– Спасибо за этот разговор. И прости меня, что вынудила возвращаться к прошлому, – преисполненная благодарности, сказала Клэр и старалась быть при этом как можно сдержаннее.

– Мы и есть наше прошлое, – очнувшись от своих дум, ответил он и развернулся в сторону лагеря. – Надеюсь, что я смог тебе помочь. Мой юный отважный друг.

«Друг»…

Клэр воодушевлённо улыбнулась. Блаженным спокойствием заблестели её глаза, и некоторое время спустя она представляла, как же нелепо и смешно могла выглядеть со стороны.

Вспышка гордости не прошла, даже когда они с Сергеем разошлись по своим палаткам. Даже когда она завернулась в шинель, готовясь ко сну.

Какая честь!

* * *

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всём нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь ещё примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну.

И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остаётся нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и заступника правды, всемогущего Творца Небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В вас издревле течёт громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу.

Я с вами! На начинающего Бог!»

Из обращения императора Александра I

Скорыми маршами почти трое суток лейб-гвардии гусарский полк в составе четырёх эскадронов шумно, без остановки отходил в сторону Вилькомира, чтобы соединиться с первым кавалерийским корпусом. Уже пронеслись вести о первых стычках с армией неприятеля, одна из которых завязалась между казаками и французскими сапёрами недалеко от Ковно. На серых лицах офицеров и младших чинов лежала горькая печать досады лишь от одной только мысли о своём трусливом отступлении. Чудовищная несправедливость, что одним уже довелось показать всю свою храбрость и все умения в схватке с врагом, а другим просто не дали такого шанса. С приказом из главной квартиры, конечно же, никто спорить не осмелился. Каждый понимал, что всё это, должно быть, ради общей цели.

Клэр не спала двое суток. Голова её чудовищно трещала; когда тяжёлые веки с усилием поднимались, то перед глазами мелькали светлячки. Усталость тела и духа притупила все чувства, лишила её способности здраво мыслить, бояться наступления французской армии и говорить. Она была молчалива, бледна как полотно и из последних своих сил сжимала мозолистыми руками поводья, стараясь не выпасть из седла. Несколько раз при обходе крутого оврага её сильно тряхнуло, и она, вместе с Гликерией, чуть было не повалилась наземь. Поблизости были лишь Исай и Степан Аркадьевич, который рекомендовал ей незамедлительно сменить лошадь. При мысли, что нужно потратить силы на то, чтобы слезть с одного животного и взгромоздиться на другое, Клэр сделалось дурно. Тошнота, что временами приходила вяжущей болью под ложечкой, была единственным сигналом о том, что девушка, ко всему прочему, ещё и ужасно голодна. Однако сама она понимала это с трудом.

Сейчас Клэр была готова отдать что угодно, заплатить сколько угодно, лишь бы ей дали поспать на земле. Пусть даже и на смятой траве, без кровати, подушки и прочих удобств. Более опытные солдаты умело делали это в седле. Сколько же раз им приходилось бывать в такой изнурительной обстановке, что сейчас они совершенно без затруднений набирались сил, пока четвероногие верные товарищи уверенно несли их на своих спинах? Временами из их рук падали поводья, и лошади лишь благодаря одному только стадному чувству шли с остальными не сходя с тропы.

Габаев на правах эскадронного командира был занят: донесениями, которые ему доставляли разведывательные отряды, письмами от полковника Мандрыки и поручениями, которые он отдавал своему помощнику, штабс-ротмистру Корницкому. Последний, в свою очередь, отдавал команды поручику Лесову, который с особой отвагой и рвением уже дважды вызывался с небольшим отрядом на вылазку.

Клэр была предоставлена сама себе. С каждым новым изнурительным часом, проведённым в пути по направлению к Вилькомиру, она сильнее делалась ко всему безразличной, сильнее чувствовала разрастающуюся в груди чёрствость. Нос неприятно щипало. Он сгорел на палящем солнце, покраснел, и тонкая белая кожа шелушилась на его кончике. Серо-голубые глаза, что прежде лучились нежностью, теперь окончательно потеряли ясные блики детского беззаботного счастья. Теперь они смотрели на всё из-под тяжёлых век хладнокровно и без былого трепета.

Временами она подмечала то, как косился на неё младший Соболев. Он так же, как и она, не мог уснуть в седле, а если и засыпал, то совсем на короткое время. Клэр ощущала на себе липкую и беспричинную зависть. Юноша всё никак не мог смириться с мыслью, что она, женщина, безропотно способна терпеть походную жизнь, когда как даже ему, мужчине, это в тягость. Его самолюбие было уязвлено. Где-то в глубине души он тайно и безотчётно желал ей промаха. А может, даже и смерти.

К вечеру того же дня командование объявило о передышке. Дневной зной сменился ночной свежестью, и наконец стало возможно дышать полной грудью.

Привал. Клэр долго не могла поверить своим ушам. В какой-то момент начало казаться, точно этот поход не кончится никогда. Солдаты принялись разбивать биваки, разводить костры, кормить коней и в конце концов отдыхать, а Клэр всё не решалась слезть со своей лошади. Ноги затекли. Голова кружилась, а тело походило на мешок с картошкой, который только неосторожно положи, так он весь рассыплется. Со своим отрядом вернулся Лесов. Он был полон сил – на его лице не изображалось ничего, кроме дикого необузданного желания вновь отправиться на задание.

Уголки обожжённых сухим ветром губ едва дрогнули, и на бледном лице девушки застыло что-то вроде улыбки. Воодушевлённой улыбки. Можно ли было не восхищаться тем порывом, теми отвагой и рвением, с которыми Никита каждый раз вымаливал разрешение отправиться хоть на какое-нибудь более или менее опасное задание? Одних опасность прижимает к стене, парализует, не давая свободно вздохнуть. Других же, таких как Лесов, она пробуждает, наделяет силой и способностью находить выход даже из тупика. Такие люди и становятся лидерами. И именно такие сгорают быстрее пламени на кончике лучины.

Запыхавшийся Лесов не сразу заметил Клэр среди других всадников. На мгновение девушке даже показалось, что он не признал её, так безобразно она выглядела. Молодой человек ухватился за неё взглядом. Выражение его лица сделалось мягким и обеспокоенным. Он спешился и тихо, не привлекая лишнего внимания, подошёл к другу. В тёмных глазах отражался свет пылающего совсем рядом факела и немой вопрос.

– Не могу, – сухими губами прохрипела Клэр, упав грудью на твёрдую мохнатую шею.

Лесов принял поводья из её рук и, ничего больше не спрашивая, помог ей безопасно спуститься. Девушка неуверенно встала на ноги. Никита едва заметно придержал её под локоть и приказал своему денщику немедленно подать воды. Клэр была готова отмахнуться от помощи, была готова сказать, как в таких случаях принято, что всё в порядке и не нужно так беспокоиться. Но на это не было никаких сил. Её руки дрожали, как и всё тело, губы побледнели, взгляд потух и смотрел сквозь друга, хоть и был обращён к нему.

– Тебе нужно отдохнуть. Молю, потерпи ещё немного. Как бы ни хотел помочь, я не смогу нести тебя через весь лагерь. Начнут задавать вопросы.

– Идём, – коротко, на тяжёлом выдохе произнесла она и отстранилась от Никиты. Напоследок она хотела было забрать поводья своей лошади, но поручик отрицательно завертел головой и передал их своему денщику.

– Выпей, – почти приказал он, протянув флягу с водой. Клэр спорить не стала. С неутолимой жаждой опустошила сосуд до дна. – Когда в последний раз ел?

– Не помню. День назад, кажется, или что-то сегодня утром. – Голос её звучал так немощно и тихо, что Лесову приходилось практически приставлять ухо к её губам, чтобы слышать сказанное достаточно отчётливо.

– В седле не спала? – Клэр закачала головой, обходя сноп из приставленных друг к другу ружей. – Сейчас главное – поспи. Ни о чём не тревожься, я буду рядом. А как проснёшься, велю принести тебе еды.

– У тебя много забот и без меня, – бросила она. – Не обязательно сидеть со мной, как с ребёнком.

– Вероятно, ты устал недостаточно, раз находишь силы препираться, – огрызнулся Лесов и упрямо продолжил свой путь, не отходя от Клэр ни на шаг.

– Сегодня я буду спать под открытым небом. Погода, слава богу, позволяет. – Никита промолчал, и, только когда они подошли к чьей-то палатке, он заботливо приподнял ткань на входе, позволяя Клэр войти.

– С кем я делю эту кровать? – небрежно поинтересовалась она. Только лишь когда слова уже прозвучали, девушка с сожалением осознала, насколько же грубыми и неблагодарными они казались. Она нахмурилась и по голосу совести уже была готова начать извиняться, но Никита не дал ей возможности ничего сказать.

– Ни с кем. Выспись как следует. Поутру тебе понадобится много сил, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Клэр неуверенно подняла полог, вошла внутрь и увидела в углу, лежащие на земле вещи Никиты. Как глупо… Разумеется, это была его палатка. Видимо, денщик приготовил её, пока он только возвращался с задания. Чья же ещё это могла быть палатка. Если бы не тяжёлая, сдавленная усталостью, бездумная голова… если бы не её косноязычие, то они бы запросто разделили это скромное временное жилище на двоих. Клэр сгорала со стыда. Лесов заслужил хороший отдых не меньше, чем она. Наверное, даже больше.

Снаружи доносились шорохи, звон клинков, которые всё точили и полировали, беспокойное ржание лошадей, чеканный топот сапог, команды. Кому-то приказали сменить ведет[27]. Кого-то послали за аудитором, чтобы посчитать фураж. Клэр сняла с плеча ментик, бережно свернула его и положила на сумку Лесова. Взглянув на неё, ещё раз побранила себя за бестактность.

Девушка тяжело опустилась на кровать так, что та предсказуемо заскрипела. Некоторое время она сидела, полностью обездвиженная, положа руки на колени, и подмечала в своих расслабленных мышцах что-то странное. Будто бы прежде никогда её хрупкое тело не испытывало такого наслаждения и покоя, как сейчас. Клэр уложила голову на тонкую подушку, которую в иной раз наверняка бы сочла чересчур неудобной и жёсткой, но не сейчас. Сейчас она казалась той самой воздушной, шёлковой, пуховой подушкой, тайно вынесенной из покоев императора Александра. Она была холодной. Девушка запустила под неё руки, сильнее прижала лицо и почувствовала едва заметный запах лаванды и орхидеи.

Его духи.

Клэр тепло улыбнулась, вспомнив о милом друге и представив перед собой его лицо с огромными, как блюдца, чёрными глазами. Сквозь плотную ткань палатки мелькали оранжево-красные огоньки. Причудливые тени дразнили воображение и некоторое время давали пищу для размышлений. Совершенно разных и ничем не связанных между собой.