Проснувшись, Клэр очень долго не находила сил встать с кровати. Голова чудовищно кружилась при каждом самом лёгком движении. Она протяжно стонала, хватаясь рукой за виски, и надеялась этими стонами обратить на себя чьё-нибудь внимание. Забота в виде стакана с водой была бы очень кстати.

В комнате никто не появился. Кровати были застелены так прилежно, что могло показаться, будто в них и не ложились. Клэр приподнялась на локтях, оглядывая спальню. Рвотный позыв отступил не сразу.

– Больше никогда… никогда не буду пить, – поклялась она сама себе и, просидев ещё немного, встала.

Где все? Почему никто не разбудил?

Клэр кое-как привела себя в порядок. Причесалась, затянула потуже грудь и накинула на плечи доломан. Хотела было умыться, да только не нашла в комнате ни кувшина с водой, ни мыла, ни таза. С каждым неуверенным шагом она ощущала себя на палубе корабля, раскачивающегося от шторма.

Вновь сделалось тошно. Петляя, она добралась до выхода, распахнула дверь и с досадой ахнула. Перед ней возникла вереница крутых ступеней, которых вчера казалось гораздо меньше. Она представила, как тяжело будет спускаться вниз, и решила сдаться, когда снизу её окликнул знакомый, раздражающе радостный голос.

– Чего застыл? Спуститься не в силах? – злорадствовал Корницкий с ухмылкой довольного кота.

– Бесишь, – пробормотала Клэр. – Ты же тоже пил вчера! – прикрикнула девушка, и собственный голос показался ей хриплым.

– Пил… вернее, допивал за тобой остатки. Ладно, давай помогу. – Гриша не сумел сдержать смешок. Он взлетел на лестницу так резво, что Клэр затошнило ещё сильнее.

– Завидую твоему оптимизму, – сказала она уныло и оперлась на плечо друга.

– Это приходит с опытом.

– Оптимизм?

– Привычка к пьянкам.

* * *

Как Клэр и думала, в этот раз в комнате, кроме неё, никто не ночевал. Кто-то уснул внизу у камина, а кто-то, как, например, Корницкий, и вовсе не ложился, просидев за разговорами до утра. Пока Клэр спала, все её сослуживцы уже были заняты делами. Одни чистили и кормили лошадей, другие приводили в порядок форму и оружие.

– Скажи, а где мой дядька?

– Степан отчитывается перед Малиновским и с бумагами всё утро носится. Кажется, мы вот-вот выдвинемся в Уцяны, но я тебе этого не говорил.

– А Лесов?

– Что Лесов?

– Гриша… Ты слишком бодрый сегодня. Я не поспеваю за твоим радостным настроением.

Корницкий помог другу преодолеть последнюю ступень, выпрямился и с хитрой улыбочкой стал крутить светлые усы.

– Да тоже всё утро с бумажками от одного к другому пробегал, а сейчас вроде в город отбыл.

– В город, один? Зачем? – Клэр вновь почувствовала слабость в ногах и головокружение, поморщилась, когда в висок что-то стрельнуло.

– Он толком не объяснил, но Исай видел, что ему давеча бумага пришла, и сказывают, что от старой знакомой. Ну а всем в отряде известно, что без амурного интереса Лесов наш к дамам не наведывается.

Не то чтобы Клэр обидело это известие, однако внутри возникло какое-то неприятное чувство досады, которое даже спустя часы не думало уходить. Что, если он в кого-то влюблён? Тогда его отказ уже не выглядел таким безжалостным.

Девушка отправилась к колодцу, что стоял рядом со странным высоким и узким строением, отдалённо напоминающим мельницу. Натаскала воды сперва себе, чтобы наконец оправиться от вчерашнего и напиться, затем своей любимой Гликерии. Во дворе суетились мужчины разных чинов. Красные ментики разных оттенков мелькали перед глазами, и оттого Клэр никак не могла разглядеть знакомые лица.

В маленькой скромной конюшне было тихо. Клэр не торопясь сняла с Гликерии вальтрап и накидку, очистила их грубой щёткой от грязи и всяких пятен; расчесала спутанную, в ледышках гриву и насыпала свежего овса. Пока лошадь довольно и жадно чавкала, клацая зубами, Клэр разбавляла кипящую воду ледяной, которую принесла из колодца. Долго держала она перед собой свой ментик. Так же долго рассматривала потемневшие пятна крови убитого ею солдата. Бурые. Растёкшиеся в ужасающем рисунке по правому рукаву.

Клэр смотрела и пыталась вспомнить лицо того мужчины. Глаза, обветренные красные щёки, которые он прятал под шарфом, накинутым на голову. Она болезненно вздохнула, крепко сжав в руке щётку, намочила её в воде и принялась старательно тереть ткань. Кровь с трудом поддавалась грубым щетинкам, и девушка очень быстро отчаялась.

– Говорил, надобно чистить сразу. – Клэр подняла глаза, сразу узнав голос Степана Аркадьевича.

– Не мог я вчера… На душе так погано было, – пожалилась она и бросила щётку себе под ноги.

– Ты даже и представить пока не можешь, как быстро пройдёт у тебя эта печаль. Чудовищно, знаю… Но после третьего ты уже даже перестаёшь считать, а лица уж точно не запомнишь. В этом я могу тебя уверить.

– Любой солдат – это прежде всего число для своей страны… Так ведь? Кому есть какое дело, где мы и как мы умираем. Только вот такие же, как мы, и могут посочувствовать.

– С нашей первой встречи ты повзрослел. Возмужал, если можно так выразиться. Даже не думал, что однажды это скажу.

Клэр посмотрела на своего наставника стеклянными от слёз, щенячьими глазами и чуть ли не бросилась ему на шею. Но её быстро прервал вошедший на конюшню Корницкий:

– А, вот ты где! Ты там Лесова спрашивал. Если ещё нужен, то он в поле поехал. То, которое мы проходили перед городом.

– В поле?

– Никита у нас не только поэт, но ещё и художник. Может быть, рисовать снова отправился, – поспешил объяснить ей Степан Аркадьевич.

Клэр задумчиво нахмурила лоб и покосилась на стоящего в дверях конюшни Гришу.

– Что ты возишься со своим ментиком? Отдай моему Кольке, и он тебе мигом всё в порядок приведёт. Как новенький будет!

– Чего удумал! – отругал его за инициативность Степан Аркадьевич и даже прикрикнул: – Пусть учится мундир в чистоте держать. Нечего и привыкать на других полагаться!

– Вы, вахмистр… Ах, ладно. Сами разбирайтесь. Ох и грозный же у тебя дядька. Как ты его терпишь? – с шуточным кривлянием передразнил он серьёзного Степана Аркадьевича, пока тот искал рядом с собой что-нибудь тяжёлое, что можно было бы швырнуть в Гришку.

– Ступайте, штабс-ротмистр отсюда! Шуточки ему всё. – Гриша отступил. Ушёл восвояси, заливисто смеясь. Клэр наконец улыбнулась, сделалась прежней. – А ты куда? – спросил он, когда заметил, что она не планирует продолжать чистку ментика.

– Мне нужно поговорить с Никитой. Я мигом вернусь и всё дочищу.

– Вот же голова моя бедовая… Зачем он тебе в этот раз понадобился?

– Поблагодарить хочу. Он здорово поддержал меня вчера. Когда совсем плохо было…

– Голуба-а! – перешёл он на шёпот и пригрозил пальцем у её носа.

– Не береди душу, я всё помню!

* * *

Клэр опрометью неслась вдоль серых безжизненных полей и уже видела неподвижно стоящего коня Лесова. Его можно было узнать без труда. Лишь у него одного вокруг левого глаза было белое пятнышко, по своей форме напоминающее звезду.

Внутри трепетали одновременно восторг и гнев, любовь и презрение, и Клэр никак не могла унять это распирающее чувство. Желание видеть его после прошлой ночи неустанно боролось со стыдом. Клэр надеялась всё забыть. Надеялась, что их поцелуй заберёт за собой мрак и ром, а с рассветом она ничего не вспомнит.

Но Клэр помнила… Более того, чувствовала его так хорошо и отчётливо, словно он произошёл только что. Она верила, что непременно должна объясниться и забыть об этом раз и навсегда.

За ночь оставшийся после зимы снег стал водой и разлился по земле, превратив всё вокруг в кашу. Гликерия затопталась на месте, когда её ноги стали вязнуть в бурой глине, словно в болоте. Услышав совсем рядом с собой топот и ржание, Никита недовольно обернулся.

– Лучше слезай, а то коня твоего потом не вытащим, – холодно сказал он, снова вернувшись к своим делам. Клэр высмотрела сухое место и послушно спрыгнула с Гликерии. Увидев на белых, только что вычищенных, ногах животного пятна грязи, девушка едва удержалась от ругательства.

– Дядя и Корницкий сказали, где тебя найти.

– Оставь, Степан тебе не дядя, да и я ни о чем не спрашивал.

– Что ты тут делаешь в одиночестве?

Лесов поднял на неё недоверчивый взгляд карих глаз и, выждав немного, наконец ответил:

– Одинок тот, кто не считает общество самого себя приятным. Я не в одиночестве, а наедине с собой… А это, позволь заметить, разные вещи. Что до цели твоего визита, не хочешь ли ты сейчас сказать, что в пьяном бреду бросаешься на шею первого попавшегося мужчины?

– Упрёк? Хорошо, вполне заслуженно. Но объясни, с чего ты так сердишься? Мне думалось, что мы…

– Что?! – обиженно и даже с негодованием вспыхнул Лесов, вскочил на ноги и развернулся к Клэр лицом. Лежащие на его коленях дневник и карандаши беззвучно упали на землю.

Они стояли друг напротив друга на расстоянии каких-то трёх шагов. Но этого оказалось более чем достаточно, чтобы кожей прочувствовать всю тяжесть необъятной пустоты, их разделяющей. Эти три шага были так осязаемы, что Клэр вдруг ощутила себя совершенно чужой. Словно между ней и Никитой не было ничего, что их связывало. Это казалось таким странным… слышать злость в его голосе и видеть нежность в глазах одномоментно.

– Я хотела поблагодарить тебя. За то, что ты сделал вчера для меня… – Лесов молчал, а взгляд его за густыми чёрными ресницами стал почти непроницаемым. С каждым новым словом Клэр он хмурился, точно оно причиняло ему физическую боль. – Мне чертовски стыдно, что я… что дала волю своим желаниям. Глупо винить во всём ром, но, думаю, из-за него я, как ты говоришь, и кинулась тебе на шею. Мне очень стыдно. И ты был прав… – Она тяжело сглотнула и, набираясь смелости, продолжила: – Сегодня я бы жалела об этом. Надеюсь, что ты найдёшь силы простить меня за это.

– Тебе не за что извиняться. И я не сержусь! Как я могу?.. Ведь если бы я был уязвлён, стало быть, это меня как-то волнует. А я не испытываю ровным счётом ни-че-го!

– Ты поступил… честно. Благородно! – продолжила она, заметив, как он мастерски делает вид, что к событиям минувшей ночи безразличен, но вместе с тем удерживает в холодном взгляде горячие солёные слезы.

– Благородно… – Из груди поручика вырвался смешок. Хоть он и смог на время пробудить улыбку на губах, глаза по-прежнему отстранённо глядели сквозь девушку.

– Значит, мы всё ещё друзья? – с надеждой поинтересовалась Клэр и от волнения перехватила поводья, стоящего рядом животного.

– Непременно.

– Могу ли я тогда как друг спросить?.. Говорят, что ты в город ездил. Сплетничают, что к даме. – Клэр показалось, что разговор о его чувствах к другой отвлечёт обоих от мыслей о произошедшем. Девушка всеми силами старалась расположить к себе Никиту, но с каждым новым неровным словом ощущала, как её собственная речь становится чуждой и нелепой. Лесов не подал виду. Лицо сохранило стальную холодность, однако во взгляде сверкнуло что-то напоминающее ликование.

– Ничтожное это дело – раскрывать тайны влюблённого сердца друзьям. Вот тебе совет. – Он поднял дневник с карандашами с земли и убрал в ташку, перекинул через седло своей лошади и только потом продолжил: – Поменьше болтай о том, что у тебя на душе. Чужим людям это знать неинтересно, а близким к тебе вредно. И в первую очередь вредно для тебя самого.

– Хочешь сказать, что никто из них тебя не знает, – Клэр махнула рукой в сторону дома, где сейчас находились их сослуживцы, – и никому из них ты не можешь довериться? Что тогда для тебя дружба?

– Я столько раз обжигался об эту вашу хвалёную дружбу. Не хочу больше… Дружба двоих всегда заканчивается там, где начинается превосходство одного. Не знала?!

Клэр видела, как нервно заиграли на его лице мышцы. Как рот искривился, едва с губ успело слететь слово «дружба». Кончиком языка она ощутила неприятный вкус от его речи. Не хотелось больше ни о чём говорить.

Девушка до последнего надеялась, что после их разговора с души наконец спадут оковы недосказанности. Лесов сказал, что простил. Тогда почему она всё ещё чувствовала себя перед ним виноватой?

Она опустила взор в землю и остановилась на страницах, выпавших из дневника, которые он не успел поднять. Степной ветер играл с ними, разбрасывая по полю. На одном из них показался набросок. Клэр не разглядела рисунок детально, но отчего-то сделала Никите комплимент. Сразу Лесов на него не ответил. Вскочил на своего Парадёра и лишь потом, с дрожащей в голосе обидой произнёс:

– Ты можешь остаться, если хочешь. Но, признаться, ветер сегодня чертовски колюч.

– Мне ещё мундир дочищать…

* * *

Хозяйка дома, пожилая крупненькая женщина лет сорока, стояла в углу небольшой кухни между загромождёнными банками и бутылками полками и перешёптывалась о чём-то со своим облысевшим и утратившим былую осанку супругом. Между собой они говорили на родном языке, вероятно, для того, чтобы гусары ничего не поняли. По их недовольным лицам можно было предположить, что общество гостей было им в тягость.

Тем временем их миловидная дочь ходила перед лейб-гвардейцами взад-вперёд, намеренно изображая, что хлопочет по дому. Маленькая, пышненькая, со смугловатой кожей и чёрными волосами, заплетёнными в толстую косу. На вид ей было около двадцати. Временами она одаривала гвардейцев заинтересованным взглядом, который при других обстоятельствах неприменно назвали бы бессовестным кокетством. Корницкий и младший из Соболевых, не скрываясь, следили за каждым её движением. Впервые увидев её домашнее платье в полоску и персиковый передник, Клэр неосознанно вспомнила о Майе. О том, как целую жизнь тому назад они вместе слонялись по центральным улицам Петербурга в поисках экипажа; о том, как глубокой ночью девушка учила Клэр танцевать, и о том, какой печальной и потерянной она была в их последнюю встречу.

– Скучно-о-о… – протянул Корницкий, запрокинув голову, и принялся выискивать взглядом хозяйскую дочь. Заметив это, Клэр закатила глаза.

– Никита! Друг любезный! Ты уже долгое время не читал нам ничего нового из своих сочинений. Может, скрасишь нашу скуку красивым словцом? – попросил Костя Соболев и, сев поудобнее, приготовился слушать, словно заранее зная, что Лесов ему в этой просьбе не откажет.

Никита тут же ободрился. Глаза-угольки в предвкушении заискрились. Молодой поручик, подобно злому гению, оглядел всех исподлобья и, хитро улыбнувшись, потянулся за дневником. В мгновение он выпрямил согнутую спину, расправил плечи и принял такой горделивый вид, будто состязался в этом умении с самим императором Александром.

Он нарочно медлил, точно хотел разжечь в друзьях ещё больший интерес. Наконец раздались гулкие овации, и тонкие пальцы Никиты затревожили страницы, заскребли по бумаге. Он поставил правую ногу в сапоге на край кресла, опёрся на неё локтем и, держа перед собой дневник, но при этом совершенно в него не глядя, начал:

Стоило последнему слову сорваться с губ Лесова, как комнату затопили трепещущие, оживлённые крики. Неистовые аплодисменты и восторженная похвала вдруг обрушились на распалённого юношу с огромными тёмными глазами. Он и сам в ту славную минуту сделался счастливее и красивее. Даже хозяйка с супругом выглядели не такими угрюмыми, какими были несколько минут назад.

Клэр вспомнила строчки, что посвятил ей когда-то Пётр Миланов, и невольно сравнила с тем, что только что прочёл Никита.

Это были другие стихи.

В них звучали слова сентиментального, ранимого человека, каким Лесов никогда не хотел казаться. Он читал их задорно, с улыбкой, но чувствовалось в них нечто иное. Нечто тягостное.

Клэр ловила его взгляд и цеплялась за него, когда тот был совсем рядом. Но он то и дело ускользал, проносился мимо, пересекаясь с кем угодно, только не с ней. Лесов всё ещё не простил её.

* * *

Глубокой ночью, когда Клэр была готова провалиться в сон, у соседних кроватей послышался странный шорох, выдернувший её из подбирающихся сновидений. Открыть стянутые дремотой глаза оказалось сложнее, чем она думала.

– Что вы делаете? – спросила Клэр, пересилив себя, чтобы подняться.

– Тебе вряд ли будет интересно, дорогой Костя, – отмахнулся силуэт в темноте, но по голосу Клэр почти сразу узнала в нём Исая. Кто-то толкнул его в плечо.

«Значит, второй – это его брат», – подумала Клэр и ощутила, как сон отступает.

– Вы наспех собираетесь куда-то посреди ночи. Можете не сомневаться, что мне интересно.

Они переглянулись. Теперь привыкшим к мраку глазам было куда легче их рассмотреть. Соболевы мялись и словно стеснялись назвать причину своего тайного побега.

– Хорошо. Пойдём с нами. Но обещай, что будешь вести себя тихо и не мешать? – наконец сказал старший из братьев и поторопил друга рукой. Исай по-дурному захихикал. Обычно так хихикают дети, которые готовят для взрослых какую-нибудь пакость и за которую их, вероятно, отругают.

Клэр оживилась и последовала за друзьями, шустро преодолевая одну ступеньку за другой.

Было тихо. На пути никого. На все расспросы, куда они идут и где остальные, Костя и Исай отвечали молчанием. Все трое вышли на улицу, и Клэр возмутилась тому, что ей не сказали накинуть шинель. Весна в этих краях была не столь сурова, как в Петербурге, и всё же девушка натянула меховой ворот ментика до самых щёк, чтобы согреться. Исай обогнал брата и заметно ускорил шаг. Костя оглянулся, чтобы убедиться, идёт ли юнкер всё ещё за ними.

– Уже скоро. Почти пришли, – попытался он успокоить юного товарища.

Клэр увидела в окошках конюшни едва заметный оранжевый свет, а позже услышала фразы то на французском, то на русском. Внутри было много людей. Что происходит? Очередное посвящение?

Исай взволнованно постучал и оглянулся на брата с дикой нездоровой улыбкой. Ему почти сразу открыли, и в перекошенных, скрипящих на ржавых петлях дверях показался Габаев. Он утомлённо курил свою трубку, стоя в одной лишь рубахе.

– Вы как раз вовремя, – произнёс он, переводя дух, и довольно улыбнулся. – А он-то тут зачем? – вдруг спросил Габаев, указывая на Клэр, и лицо её стало выражать ещё больше недоверия, чем прежде.

– Сам напросился, – ответил Костя, ухмыльнувшись.

– Напросился? Тебе же не нравятся такие развлечения.

Клэр подошла ближе и почувствовала его разгорячённое дыхание, пропитанное горьким табаком. Габаев не мог выдерживать её недоумённый взгляд слишком долго и всё время вглядывался вглубь конюшни.

– Какие развлечения? Что вы скрываете? Так сложно объяснить, что у вас здесь происходит?!

Клэр выходила из себя. Её держали за дуру, а точнее – за дурака. Это возмущало больше всего. Она проскочила мимо Сергея, чуть задев его плечом, и прошла внутрь. В конюшне было душно, пахло потом и крепкой выпивкой. Перед лицом возникла стена белого дыма и после первого же вдоха от него запершило в горле. За разговорами и переглядками Клэр не сразу расслышала тихий обречённый стон.

Девушка посмотрела перед собой и с ужасом замерла. Там, за огромным стогом сырого сена, что-то происходило. Доносились шорохи и плач. Клэр встала как вкопанная, боясь подойти ближе. Внутренний голос уже подсказал ей правильный ответ.

Нет. Нет. Нет!

Чудовищно и не может быть правдой!

Наконец из-за этой кучи показалось знакомое лицо. Лесов выглянул на мгновение и, встретившись с Клэр взглядом, тут же направился к ней, застёгивая на ходу кальсоны. Он выглядел уставшим. На пунцовом лице проступила испарина. Дыхание было сбивчивым, тяжёлым.

– Что ты тут делаешь?! – взволнованно спросил он, глядя в её испуганные глаза. – Уходи отсюда. Жи-во… – не дождавшись её ответа, продолжил он сухо и уже потянулся к ней, чтобы ухватить за руку.

Но Клэр тут же отстранилась, стрельнула в него яростным взглядом, обошла его сбоку и решительно, с накопленной внутри горечью, досадой и злостью направилась к тому самому месту.

– Постой… – раздалось позади, но Клэр даже не дёрнулась, чтобы обернуться на голос.

Всхлипы становились всё громче, всё беспомощнее, и Клэр стало невыносимо их слышать. Хотелось закрыть уши. Закрыть глаза и забыть всё то, что здесь творили её друзья. Её близкие. Благороднейшие, как ей казалось, из людей.

Нутро сжалось. Ноги подкосились. У стога сена Клэр увидела побледневшую хозяйскую дочь, а рядом – Корницкого. На его губах растянулась глупая удовлетворённая улыбка, которая показалась Клэр дикой и пугающей. Девушка изредка открывала глаза и потерянно глядела в сторону, даже не замечая стоящего над ней безусого рыжего юнкера в красном мундире.

Клэр опять вспомнила Майю. Вспомнила о том, что так ничего и не сделала для неё. Промолчать теперь она не могла, как и допустить, чтобы это сошло её товарищам с рук. С минуту она стояла в глубоком молчании и храбрилась произнести первое слово.

– Что вы наделали?.. – наконец растерянно выдавила Клэр и стыдливо отвела взгляд.

– А! Костя…

– Сударь! И вы все… – Клэр неожиданно для себя повысила голос и привлекла внимание остальных. – Вы сошли с ума?! Хотите, чтобы её родители донесли командованию? Ладно, вы не подумали о ней, но что до нас? Все под трибунал пойдём!

– Что-то ты, друг мой милый, раскричался! С похмелья ещё, что ли?.. Прошу, умерь свой пыл. – Корницкий грозно сомкнул брови и, не имея на то желания, поднялся, чтобы говорить с юнкером на равных. – Всё было обоюдно, да и взрослая она – из-под надзора папеньки давно вышла. Нечего бояться, – уверил он, прищурившись, словно лис, и сделал шаг навстречу. – Если что-то не нравится, то проваливай к Филе и не мешайся.

Клэр сжимала от злости кулаки и копила силы, чтобы при надобности ударить Гришу по лицу.

– Ну же, не стой столбом. Дай пройти, – нагло продолжил Корницкий и облизнул нижнюю губу. – Она сама крутилась около нас весь вечер. Ты просто юн, чтобы это заметить. Или глуп. Скорее второе. – Гриша рассмеялся ей в лицо, и Клэр утратила все остатки самообладания.

Она не боялась его. О нет! Корницкий никогда не вызывал в ней страха. Клэр чувствовала, что может, что просто обязана противостоять ему. Пусть это будет уроком для всех. Она вцепилась в него, словно дикая разъярённая кошка, и принялась бить в грудь, пока её не попытались оттащить. Поначалу штабс-ротмистра это забавляло. Он уворачивался, отмахивался от взбешённого товарища сколько мог, но в конце концов это стало его раздражать, и он что есть силы оттолкнул Клэр. Ему хватило одного движения, чтобы отбросить от себя сопляка. Корницкий знал, что если ударит его в лицо, то сатисфакции не избежать, поэтому лишь пригрозил:

– Ну же, Костя! Убирайся подобру-поздорову. Не гневи меня больше… А то, глядишь, не посмотрю, что ты друг мне.

От сильного и резкого толчка Клэр упала и чуть было не перевернулась через голову. Неуклюже развалившись на полу, она с распахнутыми от неожиданности глазами слушала Гришу и пыталась перевести дух. В груди всё содрогнулось, горело и болело, и Клэр не смогла понять, от удара ли или от досады. Рука Лесова оказалась рядом. Он и старший Соболев взяли её за плечи и одним рывком поставили на ноги.

– Не ушибся, малец? – заботливо спросил Костя, не заметив, как ревниво в этот момент глядели на него глаза младшего брата.

Клэр ничего не ответила, хотя чувствовала, как по спине разливается боль. Вздрогнув от прикосновения, она с нескрываемым разочарованием попятилась назад. Девушка по-прежнему лежала на животе, не замечая попыток незнакомого юнкера защитить её честь.

Уходя, Клэр ещё раз разгневанно посмотрела на каждого из присутствующих, но не нашла в себе силы сказать или сделать что-либо. Её старания точно капля в море. Даже если бы она набросилась на каждого по очереди, даже если бы ей удалось поколотить одного или двух гусар окрепшей рукой, это всё равно ничего бы не изменило. Не помогло бы той несчастной. Только навлекло бы на Клэр беду. Словно дикое животное, её прогнали те, что сами опустились до дикости.

* * *

Кто-то шёл за ней. Не крался, а нарочно ступал так, чтобы быть замеченным. Клэр не оглядывалась. На её бледном лице застыла серая горечь обиды, и она всеми силами скрывала его за чёрным мехом на воротнике. Шаги за спиной становились всё тяжелее и громче.

– Ты не в праве осуждать! Уверяю, что такую жизнь в армии ведут все без исключения. – Не дождавшись, когда Клэр остановится, крикнул наконец Лесов и, точно по волшебству, вмиг заставил её замереть на месте.

– Ты ещё и оправдываешься?! Это мерзко! Подло! Не достойно вас! Мало вам блудных девок да актёрок? О-о-о… конечно же мало. Вам ведь подавай кого-нибудь чистого и невинного, вроде этой бедняжки. Так ведь?!

– Я предупреждал тебя. Неужели я не говорил, что жен… тебе не место среди военных? Говорил! Но ты упрямый и слушать не хотел…

– Тебе самому-то как? Достаточно благородства, чтобы опускаться до такого низменного существования? До такой гнусности! – Клэр повернулась к нему, приблизилась, и Лесов точно испугался её гнева, нерешительно сделал шаг назад.

– Просто прими это и не пытайся заниматься нашим перевоспитанием. – Никита перешёл на шёпот и предусмотрительно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не подслушивает. – Ты хоть и пытаешься казаться мужчиной, но мужчину никогда не поймёшь.

– Ладно они, но… – Она сказала это так тихо, что вскоре прервала себя, так и не закончив, решив, что Никита всё равно её не услышал. В горле застрял ком. Голос дрогнул и сделался неуверенным, а нижняя губа нервно дёрнулась. Желание заплакать стало невыносимым. Клэр подняла лицо к холодному бескрайнему небу и крепко сжала веки, точно стараясь силой запретить слезам вырываться на поверхность. Слёзы действительно отступили. Даже капли не пролилось.

– Если ты думаешь, что я чем-то лучше их, только потому, что не воспользовался твоим положением прошлой ночью… ты глубоко заблуждаешься. Я был в шаге от этого, – Лесов говорил медленно, и после каждого сказанного слова заглядывал в её глаза, читая в них неприязнь, и, казалось, довольствовался этим. – Я такой же, как и они. Во многом даже хуже. Ведь это я натолкнул Корницкого на эту затею.

Клэр едва удержалась на ногах. Правда сбивала её своей тяжестью. Она наотрез отказывалась верить в то, что он говорил. Тело оцепенело от ужаса, и девушка не нашла что ответить. Холодно она посмотрела на его лицо и заметила, как от её утомлённых и безразличных глаз вдруг стал меняться и его взгляд тоже.

Он хочет, чтобы она его ненавидела? Пусть так. Теперь это будет несложно.

До крыльца Клэр шла одна. Уже на пороге она краем глаза увидела Лесова, всё так же обездвиженно глядящего ей вслед.

Внутри было тихо и тепло. Кто-то подкинул новых дров, и огонь в камине убаюкивающе трещал и кашлял, поднимая вверх красные искры. Клэр остановилась в комнате, в которой они этим вечером слушали стихи Никиты вместе с хозяевами дома и их дочкой. Она чувствовала себя виноватой, но и рассказать о случившемся не могла. У неё и самой была тайна.

Голубые глаза скользнули по массивным деревянным перилам вверх к комнате, где сейчас мирно спали беспечные родители. Душа металась, рвалась на части, а из головы всё не выходил образ лежащего без одежды совсем юного тела. Клэр прикрыла лицо руками, покачала головой в попытках проснуться и забыть всё как страшный сон, как вдруг на другом конце кухни что-то тяжело стукнуло.

Клэр встрепенулась. Обратила взор в сторону шума и с приятным облегчением заметила крадущегося Фёдора.

– Филя?.. Ты что тут делаешь? – Фёдор робко шаркал ногами по начищенному полу, делая шаги к ней навстречу и пряча руку за спиной. Он молчал, виновато опустив глаза, как будто заигравшееся дитя, что ожидает наказания от маменьки.

– Я… я только, – невнятно проговорил он, и Клэр тут же заметила, что его рот полон еды.

– Филя, если ты пришёл сюда, чтобы поесть, не стоит этого стыдиться. – Клэр не смогла сдержать своего умиления, увидев грозное и высокое тело, в котором скромности и доброты было больше, чем во всех тех, кто остался в конюшне.

– Сколько себя помню, все упрекали меня в прожорстве.

– Скорее обжорстве, – поправила его Клэр и улыбнулась ещё искреннее. Фёдор доверчиво вытащил наконец руку из-за спины, и девушка увидела в ней кусок хлеба с толстым слоем сливочного масла. – Не волнуйся, я уж точно никогда не стану тебя в этом упрекать.

– Других это забавит…

– Наших друзей забавит многое из того, что нам с тобой никогда не понять. Ты хотя бы не причиняешь никому вреда.

– А… ты об этом. – Фёдор обратил взгляд в сторону двери и стыдливо поморщился. Так Клэр стало ясно, что он прекрасно знал о том, чем сейчас занята его компания. – Меня уже даже не зовут. Знают, что на такой случай у меня один ответ. А я, признаться, очень этому рад.

Фёдор смело надкусил свой бутерброд, как только рот его опустел и он договорил всё то, что хотел. Громко жуя и нескромно чавкая, он радушно предложил своему другу разместиться в кресле напротив. После увиденного Клэр уже всё равно не смогла бы уснуть. Она устало присела и обмякла в кресле, облокотившись на жёсткую неудобную спинку.

Фёдор смотрел на неё с обожанием. Его округлое лицо выглядело ещё милее и нелепее, когда он пытался наспех прожевать слишком большой кусок. Клэр порой едва сдерживала хохот. Обидеть Фёдора никак не входило в её планы. И хоть рот и скулы были напряжены и крепки, смех в глазах она никак не могла потушить. Светло-голубые глазки плясали, прыгали, подхватывая каждый его жест.

– Если тебе захочется посмеяться, не стесняйся. Знаю, что выгляжу смешно и глупо. Я нисколько не обижусь твоей радости.

– Боже мой! Прости. Как невежливо с моей стороны…

– Всё в порядке, ты не должен извиняться.

– Ты милый. В чём-то даже забавный, но нисколько не глупый и не смешной! – Клэр почувствовала себя неловко, но такая неподдельная честность постепенно располагала к себе всё больше. Теперь это она смотрела на причудливого Филю с восхищением. – Ты сказал, что тебя даже не зовут. Могу ли я спросить?.. – Фёдор кивнул, дожёвывая последний кусочек, и обнаружив, что бутерброд кончился, вдруг неожиданно погрустнел. – Ты не разделяешь их образ жизни из-за?..

– Из-за моей невесты, да. Но, признаться, даже если бы у меня её не было, то я всё равно бы с ними не ходил. Не люблю жестокость.

Клэр прищурилась и свела тонкие рыжие брови так, что на переносице пролегла морщинка. Девушка пододвинулась ближе, чтобы в тёмном пространстве лучше видеть его лицо. На нём мелькали пятна от почти погасшего огня в камине. Красные, жёлтые. Все они плясали, отбрасывая тёплые тени.

– Филя, зачем же ты всё-таки пошёл на службу? Ведь видно же, что эта жизнь тебе чужда.

Фёдор не торопился отвечать. Клэр заметила, как от волнения он задёргал правой ногой и затеребил пальцы на руках.

– Потому, что этого хотел моей отец. С детства он говорил мне, что последний способ остаться на плаву – это сделать достойную карьеру в армии. Иных связей, кроме как военных, у отца не осталось. Собственно, именно благодаря его знакомствам меня и перевели в гвардию. Да, затраты на службу велики… – Он неожиданно замолчал, точно насильно прервал ход одних мыслей под натиском других. – «Служить честно, со всей доблестью», – с тяжестью в голосе добавил он.

Клэр догадалась, что он слово в слово повторил то, что не единожды слышал от своего родителя и что носил в себе как бремя.

– Ты многое умеешь! И многим не уступаешь в военном ремесле.

– Я понимаю, что до высокой должности мне ещё очень далеко, но… обо мне и сейчас отзываются весьма лестно! У меня хорошо получается фехтовать, держаться в седле и обращаться с бумагами… – Он задумался на миг и, как будто прежде не замечая в себе всех этих достоинств, вдруг возгордился, когда понял, что всё это про него.

– Ты чего улыбаешься? – спросила Клэр, заранее зная, каким будет ответ.

– Представляешь… только сейчас, здесь, с тобой я понял, что я не такой жалкий и безнадёжный. Что чего-то всё же стою.

– Конечно стоишь! – Клэр не могла налюбоваться на его застенчивую радость. Теперь это молодое пышное и доброе лицо сияло ярче огоньков в камине.

– Спасибо, что дал мне это понять.

– Я не сделал ничего. А если остальные говорят тебе, что ты ни на что не годен, то двинь им один раз рукой со всего размаха. Поверь, они боятся твоего тяжёлого кулака не меньше криков Малиновского.

Они оба засмеялись. Тихо, искренне, смущённо, стараясь не нарушить ночного спокойствия, приютивших их хозяев.

– Хочешь, я покажу тебе её портрет? Моей невесты, – добавил Фёдор, как только увидел вопрос в глазах своего собеседника. Клэр кивнула, и Фёдор стал отряхивать руки от крошек, чтобы расстегнуть доломан, не запачкав его.

Очень бережно и неторопливо расстёгивал он пуговицы одну за другой, чтобы ненароком не оторвать какую-нибудь из них. От друзей Клэр слышала, что Фёдор был крайне бережлив, и если остальные несколько раз в год могли перешивать себе чакчиры, менять мех и шнуровку на ментике, то Фёдор делал это исключительно раз в год, как и предписывалось в уставе. Одни полагали, что такая бережливость была вызвана его худым материальным положением, другие же считали её достойной похвалы.

Наконец молодой человек нащупал у груди медальон и вытащил из потайного кармашка.

– Вот! – с облегчением сказал он и протянул на огромной мягкой руке крохотное овальное украшение. Клэр насильно оторвала взгляд от всё такого же улыбчивого лица друга и осторожно взяла его двумя пальцами. – Её зовут Настя. – Он мгновенно поправил сам себя и от волнения чуть закашлялся: – Анастасия Кирилловна Бельская.

Клэр заглянула в раскрытый медальон, поднеся его как можно ближе к лицу, чтобы хорошенько разглядеть. На портрете была изображена совсем юная девушка с ангельским белым личиком и белокурыми, почти пепельными волосами. У неё были крупные глаза, но Клэр практически была уверена, что это лишь неловкая рука художника сделала их такими большими и выразительными. Как два изумруда.

– Она очень красива. Тебе повезло, друг мой, – сказала Клэр со всей теплотой и вернула портрет его владельцу.

– Мы уже давно любим друг друга.

– А как вы познакомились? – Клэр и сама не заметила, как присущее ей женское любопытство прорвалось наружу, и она уже не просто соглашалась с Фёдором, изображая внимательного слушателя, а была им на самом деле. Не заметила она и того, как прежде мягкий, временами занудный и трусливый до красивых речей Фёдор вдруг окреп, засиял и возвысился сам над собой, стоило ему подумать о своей дорогой невесте.

– Нам обоим хочется верить, что само Провидение свело нас вместе. Не иначе! Прошлой весной меня пригласили на приём в честь именин одного господина. Я не знал его, но моя мать некогда была очень близка с его семьёй. Я думал, что точно заскучаю. Знаешь, не люблю я свет!.. Перед началом мазурки я решил удалиться в соседнюю залу, поскольку кавалеров в доме явно не хватало, а фигуры как надо я так и не выучил. Да и после танца со мной у моей спутницы обязательно будут оттоптаны все ножки и испорчены туфельки.

Его голос был таким нежным, мелодичным, звонким. Казалось, словно горный серебряный ручеёк, извиваясь меж морщинистых скал, нашёптывает старинную свою песню о настоящей, чистой любви. Клэр сидела, приоткрыв рот.

– И вот я пытаюсь сбежать в соседнюю залу, как мимо меня проходит юная барышня с маменькой. Стоило мне лишь взглянуть на неё, как тело моё, словно заколдованное, перестало слушать голос разума, я весь содрогнулся от ангельской красоты этого личика. Я замедлился. Посмотрел на неё с нескрываемым интересом, и она, на моё горе, это заметила. Мать дёрнула её за руку за излишнее кокетство с таким, как я, и хотела было увести прочь, да вот только кружево на её канзу случайным образом зацепилось за мою пуговицу в тот самый момент, когда мы оказались друг к другу слишком близко…

Фёдор задумчиво замолчал. Пухлые губы изогнулись в кроткой улыбке. И без слов было понятно, что он лелеял в памяти воспоминания о первой встрече и тот чудный образ, ставший теперь для него святым.

– Её глаза, зелёные, как переливающиеся морские травы, обрамлённые длинными светлыми ресницами, остановились на мне, и я окончательно лишился дара речи. Так глупо. Нам пришлось долго и со всей аккуратностью высвобождать мою пуговицу из роскошных гипюровых сетей, чтобы сохранить вещь в целости. Её мамá очень громко возмущалась, причитала, что канзу совсем новое, ругала дочь почём зря. А она будто и не слышала её упрёков. Всё смотрела на меня, не отводя взгляда. Признаюсь тебе, Константин… никогда бы не подумал, что такая красавица однажды будет смотреть на меня с той нежностью, с какой она в тот миг смотрела!

– Ты один из всего мира сохранил в себе чистое сердце, дарованное каждому с рождения. До сих пор не встречал человека добрее. Не любить тебя невозможно, мой друг! Я точно знаю, что каждый в отряде за эту доброту тебя и любит. И мне, право, чудно и грустно от того, что за это самое добро ты сам себя презираешь.

Фёдор вновь задумался. На этот раз, скорее всего, о себе и о том, что только что сказал ему товарищ. Губы юноши едва заметно дрогнули. Лицо его не утратило улыбки, однако глаза сделались мрачнее, и смотрел он теперь не на портрет своей невесты, а сквозь него.

– Прости. Я прервал твой рассказ. Что было дальше?

Смотреть, как грустит Фёдор, было просто невыносимо.

– Я с несвойственной мне настойчивостью узнал её имя, – продолжил он так, точно его и не прерывали, точно мысли о жалости к себе не встревожили его ум, – нашёл общих знакомых и уже через них имел честь быть представленным этому семейству. Посвататься я смог к Настасьюшке лишь незадолго до твоего перевода к нам. Её матушка вначале была даже против нашего союза. На моё счастье, её отец оказался человеком простым и ставящим счастье дочери выше денег и статуса. Он обещал ей хорошее приданое. Я же уверил его в том, что нуждаться его дочь ни в чём не будет.

– Ты сказал, что вашей семье приходится туго и ты единственный шанс остаться на плаву. Как же ты планируешь обеспечить её счастье и вашу жизнь?

– Я не так богат, как Корницкий. Это верно! Но я и не бедняк, – ответил он, весело улыбнувшись, да так широко, что его зардевшиеся щёки стали больше раза в два.

– И когда планируется торжество? – с неподдельным интересом уточнила Клэр и не заметила, как придвинулась ближе, чтобы слушать и слушать тихий голос Фёдора.

– Сейчас, сейчас… – Юноша затеребил медальон в руках от смущения и вновь принялся дёргать ногой. – Я думал попросить у Петра Христофоровича отпуск, чтобы обвенчаться в Петербурге. Но видишь, как вышло… нас переводят. Благо отец моей наречённой согласился привезти дочь в Вильну на всё лето. Там и обвенчаемся. – Фёдор замолк на мгновение, улыбнулся своим мыслям и вдруг воодушевлённо сказал: – Слышал, что сам император планирует в скором времени выехать в Вильну. Бога молить буду, чтобы лично его увидеть.

* * *

О случившемся никто не узнал. Несчастная девушка с багровыми от стыда щеками даже не подавала виду, что прошлой ночью с ней что-то произошло. Она стала тихой, послушной и теперь при одном только виде красных мундиров тут же шла прочь, занимая себя работой по дому. Матери определённо нравились такие перемены в поведении прежде ленивого и непоседливого чада. Женщина гордо улыбалась и никак не могла нарадоваться стремлению дочери приносить пользу.

Клэр смотрела на это с тяжёлым сердцем. Ей становилось невыносимо противно от воспоминаний о событиях, в которых она даже не участвовала. Хоть Лесов и убедил Клэр в том, что это он подначил Гришу на это преступление, она всё равно отказывалась в это верить. Скорее всего, главным зачинщиком оставался Корницкий. Оно и понятно: что ему девичья честь? Он всегда брал всё, что хотел.

Клэр сидела на чуть покосившейся от времени деревянной скамье около дома и, оставшись наедине со своими мыслями, устало глядела в затянутое тучами стальное далёкое небо. Друзья вели себя как ни в чём не бывало. Габаев полировал саблю, Исай и Костя вновь о чём-то спорили. Теперь ещё и Корницкий показался на дворе. От одного его вида Клэр передёрнуло. Она увидела, как радостный, почти вприпрыжку, он направился в её сторону, стоило их взглядам на мгновение встретиться. Клэр напряглась и снова подняла глаза на хмурые, рваные, плавно текущие по небу облака.

– Судя по твоему серьёзному и крайне недовольному выражению, ты меня презираешь, – сказал он, подсев рядом и закинув ногу на ногу.

– Как ты тонко подметил.

– Я не буду перед тобой оправдываться. Прошу только об одном: не суди тех, чьё мнение кажется тебе неправильным.

– Хочешь сказать, что воспользоваться доверчивостью беззащитной девушки – это правильно? – почти с угрозой произнесла Клэр, и Корницкий вздрогнул. – Ты омерзителен, Гриша! Не хочу тебя слушать.

Клэр уже собралась уходить, но стоило ей попытаться встать со скамейки, как крепкая рука схватила её за запястье и потянула вниз. На этот раз её слова действительно задели его самолюбие.

– Ты, видно, часто общаешься с Филей. Так не идёт тебе это! Ноешь, как барышня. А может, ты и есть барышня? – Корницкий разразился смехом и, схватив Клэр за ворот ментика, притянул к себе. – Давай проверим? А то не помню, чтобы я видел тебя хоть раз без штанов. Может, там и нет ничего, а, Костя?

Сердце сжалось. В горле застыл страх. Тело мгновенно обмякло, и Клэр впервые за долгое время ощутила себя совершенно беспомощной. Она почти признала, что не сможет ничего сделать. Страх быть вот-вот разоблачённой затмила разум.

– С ума сошёл?! Отпусти! – возразила она, пытаясь вернуть голосу былую твёрдость.

– Корницкий, не хватило тебе вчера девичьих ласк? – Голос над их головами прозвучал как спасение, и Клэр испуганно прижала руки к груди, закрываясь от Гриши.

– Никит, вот скажи мне, видел ли ты хоть раз нашего юнкера без штанов? – обратился он к Лесову с весёлым оскалом.

– Тебя действительно это так занимает? – Лесов изогнул тёмную бровь, и на его высоком лбу образовались морщинки, которые тут же сделали его старше собственного возраста. – Допустим, что видел. Кажется, даже не раз. – С полной уверенностью произнёс он, и Клэр уже было сама в это поверила.

– Что же. Тогда ладно. – Корницкий наконец ослабил хватку, и Клэр смогла вынырнуть из его объятий.

– Ты идиот, Гриша! – Не сдержавшись, вдруг рявкнула она.

– Ой, брось. Я же пошутил. Где вам такого, как я, ещё отыскать?

Клэр вскочила с лавки и быстро ушла прочь.

Гриша покрутил растрепавшиеся от ветра кончики усов цвета ржи и с удовлетворённой улыбкой растёкся по скамье. На его беспечном лице не осталось и капли злобы, и Клэр удивилась тому, с какой лёгкостью он отпускал обиды. Как досадно, что такой дар достался именно этому дураку! Ведь многие люди годами носят в себе теснящую душу боль. Готовы были бы простить, хотели бы сбросить камень с души, а не могут.

– Война близко, и не такое грядёт. Тут уж лучше свыкнуться, если хочешь остаться цел, – крикнул он вслед отдаляющейся Клэр, но девушка даже не дёрнулась.

* * *

– Что он хотел от тебя? – спросил Никита, нагнав Клэр.

– Ты и сам всё прекрасно видел и слышал.

Куда-то пропала та дружелюбность, которой Клэр славилась в своём отряде. Теперь она ходила хмурой и нехотя отвечала на вопросы.

– Да, но что послужило причиной?

– Я сказал, что презираю таких, как он.

– Каких?

Клэр даже не повернулась к нему.

Лесов всё это время шёл рядом, и она хотела задеть его, хотела напомнить, что то, что они сделали этой ночью, ужасно бесчестно. Но Лесов, казалось, был готов к любому повороту событий.

– Зато ты наконец понял, какие мы на самом деле.

Клэр остановилась. Его жестокое согласие заставило её забеспокоиться ещё больше. Она наступила на горло своим чувствам, без слов посмотрела ему прямо в глаза и уже не требовала, а умоляла раскаяться в содеянном. Лесов совершенно точно слышал этот крик о помощи. С его обветренных розовых губ вот-вот было готово сорваться слово. Одно, другое. Но он всё глядел на неё и глядел, лишённый дара речи. Будто не он был поэтом. Всё его красноречие исчезло.

Опять она посмотрела на него так… с презрением, которого Лесов старательно добивался, каждый раз заговаривая с ней. Клэр едва уловимо покачала головой и отправилась искать Степана Аркадьевича.

* * *

– Когда мы выступаем?

– Может, ты не заметила, голуба, но часть наших отправились в дорогу ещё сегодня утром. Скоро настанет и наша очередь.

Степан Аркадьевич переехал в дом к Малиновскому и Котову, чтобы не стеснять молодёжь. Но сегодня и его, и Глеба позвали отдохнуть в общей компании перед отъездом. Лошадей вывели из конюшни на улицу, чтобы всем хватило места. Гусары уже давно ожидали старого друга и его рыжеволосого племянника, но Степан Аркадьевич всё ковырялся в бумагах, выполняя поручение Малиновского. Клэр смирно и тихо сидела на кровати, переводя взгляд то на седые усы названого дядюшки, то на зияющую пустоту за окном.

– Теплеет, – сказала Клэр, когда молчать уже стало неловко.

– Так апрель ведь начался. Да и края эти не так суровы, как та же наша столица. – Степан Аркадьевич вдруг резко прервал свою речь и с подозрением обернулся на чем-то обеспокоенную Клэр. – А ты чего тут со мной сидишь? Случилось что?

– С чего вы взяли, что что-то случилось? Просто решила вас подождать. – Врать всем о своей принадлежности к мужскому полу и происхождении у Клэр выходило куда складнее, чем о том, что стряслось прошлой ночью.

– Опять врёшь, голуба…

– Я не вру вам.

– Дело твоё. Не хочешь говорить, не говори, – с досадой процедил Степан Аркадьевич и, поправив ус, снова уткнулся носом в бумажки. – Можно подумать, я слепой. То тебя за уши не оттащишь от этих бесшабашных, то сторонишься их, как прокажённых.

– Мы немного разошлись во мнениях. Только и всего.

– Поэтому ты боишься идти к ним одна?

Клэр не знала, что и ответить. Был ли смысл продолжать врать о том, что Степан Аркадьевич уже наверняка знал от других? Клэр сомневалась, но так и не смогла рассказать о несчастной девушке. Не смогла рассказать и о том, что теперь конюшня, в которой собрались сегодня офицеры, стала для Клэр до дрожи, до животного первобытного страха отвратительна, и никакие оправдания и договорённости с собственной совестью не могли этого изменить.

Закончив все порученные дела, они вышли из комнаты и торопясь направились к своим.

Каждый шаг давался Клэр тяжело. Она практически заставляла себя не отставать от Степана Аркадьевича, пересиливая желание идти обратно. Снова, как и днём ранее, она стояла перед скрипучей деревянной дверью. Снова, как и прошлой ночью, из щелей струился едва различимый свет. Однако теперь тут было весело и шумно. Больше не было под этой крышей боли и горя. Сегодня опять говорили о жизни, подвигах и счастии. Для этих людей всё осталось прежним.

Дверь была приоткрыта. Задержавшись перед ней на мгновение, прогоняя прочь тяжёлые мысли, Клэр вошла следом за своим дядей.

Было ещё дымнее, ещё душнее, чем прошлой ночью. Словно это вовсе не конюшня, а растопленная баня. Белый густой дым танцевал и клубился в свете редких огней, поднимался выше и выше, под самую крышу. За обволакивающим и горьким мороком невозможно было разглядеть лиц. Лишь голоса, звучащие в унисон, напевающие да рассказывающие что-то на русском и французском, выдавали своих хозяев. Завидев прибывших, все практически разом замолчали и вдруг снова затараторили невпопад, но уже обращаясь к ним.

Клэр находила это лицемерным. Всё это дружелюбное милое общение, эти объятия и радостные глаза. Первым с места подскочил Корницкий. В отблеске нескольких лучин его лицо было тяжело разглядеть, однако Клэр практически была уверена в том, что сейчас на нём довольная, как и прежде беззаботная, улыбка. Он прижал к себе сперва Степана Аркадьевича, а затем и угрюмую, отрешённо стоящую в стороне Клэр. Девушка крайне холодно ответила на его жест, взглянула на друга исподлобья и стала искать место, чтобы присесть. Разве могли эти жестокие руки так нежно обнимать после всего того, что сделали?

Вечер перетекал в ночь. Приятели делились пикантными историями, распивали последние бутылки с вином, сетовали на размер жалованья и на то, что денег стали платить меньше положенного.

– И то верно, зачем мертвецам деньги? А, господа? – не сдержав переполняющих его чувств, сказал Костя Соболев и оглядел друзей с обеих сторон от себя.

– Что ты мелешь, дурья твоя башка? – с отцовской любовью возразил ему Степан Аркадьевич и поудобнее раскинулся на стоге сена.

– А то, что намеренно жалованье сокращают! Войска Бонапарта уже в спину нам дышат, война близится, а где война, там и…

– Ну, что?!

– Да то, что все знают! Хороший гусар до тридцати не доживает. А кто дожил, тот…

– Est un jean-foutre[23], – строгим, почти осуждающим голосом продолжил Котов и, оторвав глаза от дымящейся в руках трубки, сурово посмотрел на старшего Соболева.

– По твоим разговорам выходит, что мы с Глебом Алексеевичем вот это самое твоё слово?.. – спокойно переспросил Степан Аркадьевич без тени обиды.

Костя быстро осознал, что ляпнул дурость. Прежде гордый и уверенный в себе, он вдруг замямлил и покраснел, как его младший брат. Лицо его, и без того некрасивое, сделалось ещё непригляднее. Он виновато перевёл взгляд на Исая. Не такой пример следовало ему подавать. Юноша скривился, и, глядя на него, было заметно, что он тотчас же был готов откреститься от старшего брата, чтобы не испытывать за него стыда.

– Умоляю, простите мне мою дерзость… сказал не подумав. – Он вдруг растерянно встал, приложил руку к груди, словно готовясь произнести священную клятву и рухнуть перед вахмистром на колени. – В мои намерения не входило вас обидеть.

Клэр была одной из тех, кто смотрел на Соболева и всем своим естеством ощущал его сожаление. Котов безразлично продолжил курить трубку, тогда как Степан Аркадьевич кивнул ему по-простому и с лёгкой улыбкой добавил:

– Зла не держу, но иной раз думай, Константин.

Кажется, все, включая и самого Соболева, в тот момент ощутили, как спали стальные оковы зародившегося напряжения. Клэр краем глаза заметила, как он с облегчением выдохнул. И хоть взгляд его всё ещё оставался неуверенным и виноватым, внешне Константин выглядел вполне спокойно и раскованно.

Вскоре всё и вовсе забылось. Мужчины скинули с себя жаркие ментики и доломаны, и лишь Клэр, изнеможённая духотой и покрывшаяся потом, демонстративно растирала руки, убеждая всех, что замерзает. Рубашка липла к влажному телу, и очень быстро ей сделалось дурно. Она уже не слушала долгих разговоров о военной тактике, о войсках и о дамах, которые собираются выехать в Вильну.

Её бледность и мутный нездоровый взгляд очень быстро заметил Фёдор.

– Тебе нехорошо? Может, снимешь форму, душно ведь, – спросил он тихо над ухом, чтобы никто за разговорами этого не увидел.

– Я весь продрог. Останусь в доломане.

– Может, воды?

– Да. Пожалуйста.

Фёдору пришлось идти в другой конец конюшни за своей флягой. Сначала он совершенно не привлекал никакого внимания, но когда стал вытаскивать предмет за предметом из мешка в попытках добраться до воды, тут-то его и заметили.

– Что ищешь, дружище?

Фёдор отвлёкся и случайно выронил из рук небольшую стопку писем.

– Воды захотел. Кто-нибудь ещё желает? – спросил он, суетясь и собирая с пола исписанную бумагу.

– Вино лучше воды.

– От кого письма? – поинтересовался Габаев и заинтригованно переглянулся с Лесовым.

– От невесты. От возлюбленного ангела моего Настасьюшки. – ответил он и смутился робости своего голоса.

– Может, почитаешь нам что-нибудь? Что пишет о столичной жизни ta bien-aimée?[24]

– О, господа! Я буду рад зачитать вам некоторые строки. Тут вот… вот в одном, как раз… – Фёдор резко позабыл о том, ради чего полез в свой мешок, и оживлённо принялся перебирать содержимое в поиске нужного. – Вот! Вот оно, господа. В этом письме Анастасия Кирилловна писала о жизни в деревне, у тётки. Вы только послушайте, как же складно она рассказывает обо всём.

Клэр вздохнула и в негодовании закатила глаза, смирившись с тем фактом, что воды ей всё-таки не видать.

«Филя, Филя… Простая твоя душа».

На одном письме Фёдор, конечно же, не остановился. Он читал и читал без остановки тёплые послания, не отрывая восторженного взгляда от бумаг. Лишь раз он прервался для того, чтобы сделать глоток воды, потому что, по всей вероятности, от долгого чтения у него пересохло во рту. И в этот момент по его растерянному взгляду можно было догадаться, что он всё-таки вспомнил о своём рыжеволосом друге. Молодой человек посмотрел на сидящую с противоположной стороны Клэр и резво, за три-четыре шага, преодолел расстояние, разделяющее их.

– Мне ужасно жаль… Как мог я забыть, – сказал он, протянув ей флягу с водой, и снова принялся читать. – Вот, вот, господа! А здесь Настасьюшка рассказывает о том, как навещала моих папеньку и маменьку давеча: «Была с мама и папа нынче у вас. Так тепло, как в вашем доме, дорогой мой Фёдор Дмитриевич, мне не было ни в одном графском имении. Маменька ваша всё нахваливала вас, говоря столько приятных вещей, коих прежде я никогда о вас не знала. Столько ласки, столько заботы слышала я в её голосе… и тоски по вам. Вам, mon cher, непременно стоило бы навестить её, как только выпадет такая возможность. Обещаю помочь в этом, если у меня будут силы. Что до папеньки вашего – не было и мгновения, чтобы в глазах его не читалась всепоглощающая гордость за вас и то, с каким достоинством и честью вы несёте свою службу в полку. Так, наедине с моим отцом он сказал о том, что для него нет больше гордости, чем иметь такого сына, как вы…»

Как внезапно иногда по весне раскатывается в хмуром небе гром, так же внезапно вдруг раздался выстрел.

Корнет резко прервал чтение.

Некоторые, включая Клэр дёрнулись от неожиданности. Громкий хлопок прогремел совсем близко. Гусары встрепенулись и принялись судорожно переглядываться. Фёдор едва успел отодвинуть в сторону ногу. Пуля пролетела мимо и чудом не задела бедро.

Прошло совсем немного времени, когда все присутствующие обратили свои недоумевающие взгляды на него… Лесов держал в руке пистолет с дьявольски довольной и пугающей улыбкой.

– Как это прикажешь понимать?! – возмущённо сказал Степан Аркадьевич, который резко очнулся от своей дрёмы.

– Лесов… Это переходит все границы! – поддержал Габаев и с осуждением покосился на друга. – Что, чёрт возьми, ты творишь?!

– О-о. Прощения просим, господа. Я уже давно заприметил здесь крысу. Решил пристрелить, чтобы провизию нашу не пожрала.

– Крысу?.. Крысу?! Никита, ты только что чуть Филю не пристрелил! – Корницкий не сдержался, вскочил с места и подбежал к Фёдору, высматривая, всё ли с ним в порядке. – Филя, ты как? Цел? Чего ты молчишь!?

Фёдор словно лишился дара речи. Большой, могучий, но такой беспомощный и растерянный. Он посмотрел стеклянными глазами на Гришу, кивнул ему и что-то невнятно ответил.

– Я бы не промахнулся… – небрежно бросил Лесов и, прихватив саблю, встал с места.

– Ты пьян! – вмешалась Клэр и недовольно оглядела его с ног до головы.

– Может, уже сам Фёдор Фелицин ответит? Или он только своей родне кажется таким бравым и бесстрашным гусаром, которым можно гордиться?

Лесов выдал себя. Вскоре он и сам это понял.

Фёдор пришёл в себя и наконец ясно посмотрел на друга. В его ещё перепуганных глазах все, включая Лесова, читали не гнев, а разочарование.

– Филя! Не спускай ему это с рук! Слышишь? – всё подначивал его неугомонный Корницкий, но Фёдор и бровью не повёл.

– Это его крест. Не мой, – голос молодого человека прозвучал мрачно, словно эхом донёсся из глубины разбитого предательством сердца.

Лесов рассмеялся. Смех его, ядовитый, пропитанный злобой и отчаянием, пугал присутствующих больше, чем выстрел в друга. Все ещё смеясь, он накинул на плечо доломан и вышел на улицу.

Никто не мог понять, что делать дальше. Кому-то срочно нужно было поговорить с обоими. Фёдор был окружён заботливыми товарищами, а Котов и Степан Аркадьевич не стали вмешиваться в дела молодых. Заметив, что никто не собирается идти следом за Никитой, Клэр поняла, что это удовольствие достанется именно ей. Все были настолько озабочены состоянием друга, что ухода юнкера никто, кроме Степана Аркадьевича и Котова, не заметил.

Клэр вгляделась в царившую на дворе ночь. Насладилась свежим воздухом, без которого было так дурно всё это время. Небо сегодня было ясным, усеянным звёздами, яркими и сияющими, как росинки в лучах утренней зари. Неподалёку стоял небольшой сарай, в котором мерцал едва заметный свет.

Он там!

Ещё в конюшне Клэр сердцем почувствовала, что Лесов не направится в дом, а станет искать уединения где-то поблизости.

Прерывистый смех был слышен ещё на подходе к этому сарайчику. Случившееся до сих пор его забавляло… Что он за человек, если смеётся так открыто над чувствами и переживаниями других?

– Радуешься? Забавляют тебя горести друзей? Ты дал слово, что не будешь больше задевать Филю! – вспыхнула Клэр, переступив через порог. Никита стоял к ней спиной, но, даже услышав, что в сарай кто-то вошёл, не перестал смеяться. – Знаешь… ведь он слишком ценит каждого из нас и никогда не потребует сатисфакции. А ты так безрассудно подверг его жизнь опасности, зная, что ничего тебе за это не будет? Ещё бы немного, и, возможно, сейчас мы бы его хоронили. – На мгновение между смешками Клэр уловила в его голосе что-то странное, что-то ранящее и тяжёлое. Она нахмурилась, сделала шаг навстречу и краем глаза заметила, что он держит в руке саблю. – Ты меня не слушаешь! Что ты?..

Клэр подошла ещё ближе, ухватилась рукой за плечо и насторожённо повернула друга к себе. То, что она увидела, заставило тело оцепенеть. Лесов всё смеялся, смеялся и смеялся, в то время как его оголённая рука крепко сжимала острый металл. Клинок вонзился в ладонь и по нему прямо под ноги текла горячая алая кровь.

– Господи… Никита, что ты делаешь?! П-прекрати, прекрати немедленно! – Запинаясь и не веря тому, что видят сейчас её глаза, взмолилась Клэр.

Она попыталась вырвать из его руки саблю, но поручик только сильнее сжал её. Девушка опешила. Бегала перепуганным взглядом по сторонам и не понимала, как ему помочь?

Никита не отвечал на её мольбы и вопросы, а лишь продолжал горько смеяться что есть силы. Но прошло мгновение, и в этом пугающем смехе почувствовалась дрожь.

Он сдался.

Лицо Лесова резко исказилось; улыбка искривилась, стала таять, а из глаз брызнули слёзы. Неистовый и надрывный вой выплеснулся из груди. Не было сил храбриться, не было сил казаться хладнокровным, не было больше сил сдерживать свои страдания.

Тело и руки юноши обмякли, и Клэр наконец удалось освободить его раненую ладонь от холодного поцелуя металла. Сабля глухо упала на сено, а руки девушки сами потянулись к всхлипывающему от какого-то горя другу.

Лесов скулил, рыдал. Он выглядел жалко, разбито, сломленно и, словно маленький мальчик, прижимался к её тёплому телу со всей силой, как к самому родному человеку на земле. К единственному, кому он мог показать себя настоящего.

Впервые Клэр видела его таким, лишённым своей твёрдости, своей гордости и равнодушия ко всему. Его истошный плач ещё долго тревожил женское сердце, однако постепенно становился всё тише и тише и наконец смолк окончательно.

Клэр нежно обняла кучерявую каштановую голову. Гладила её без остановки и просто молчала, не способная ничего сказать. Странно, но даже не зная причины таких чувств, она ощущала его боль, как свою. Точно его слёзы были её слезами, а его раны её собственными. Она не смела осуждать, она не презирала его, не отворачивалась, стыдясь излившихся на неё страданий, а покорно, беззвучно ждала. Да и что нужно говорить в такие моменты?

В горле застрял ком от несказанных слов утешения и сочувствия, а в груди разрасталась пустота. Необъятная, мрачная и чудовищно ощутимая.

Когда оба уже были не в силах стоять, они одновременно и медленно опустились на колени точно подкошенные. Тонкие девичьи пальчики перебирали мягкие, слегка грязноватые пряди прильнувшей к ней большой головы.

Так они просидели около получаса. В тишине. Одни в затхлом, тёмном сарае далеко от своего дома. Покрасневшее и опухшее от солёных слёз лицо всё ещё было холодным и влажным. Клэр ощущала, с какой силой Никита вжимался в её тело, точно кот, стремился навстречу её нежным рукам, что всё ещё гладили по макушке.

Так вот, чего на самом деле не хватало этому угрюмому и злому молодому человеку… ласки, заботы, внимания, любви. И лучше бы всё это он получил в детстве, тогда бы сейчас ему не пришлось телесной болью подавлять душевную.

– Спасибо… – после долгого молчания его голос прозвучал так неожиданно и странно, что Клэр не сразу разобрала слова.

– Что ты сказал?

– Спасибо тебе, – повторил он хриплым, обессиленным голосом и тихо, стыдливо шмыгнул носом. Он ещё не окреп после горьких слёз, которые только что пролил.

– Хочешь поговорить?

– О чём?

– Точно не обо мне. – Её слова прозвучали так по-родственному, так тепло, что Никита ещё сильнее прильнул к ней, словно опасаясь, что всё перед ним ненастоящее, мираж, который в один миг может исчезнуть.

Розовые девичьи губы чуть дёрнулись в улыбке. Лёгкой, сострадательной. Лесов по-прежнему не поднимал на неё стыдливого взгляда.

– Я ведь знаю, что не было никакой крысы. И все это знают. Тогда зачем? Зачем ты выстрелил? Не поверю, если скажешь, что Филя обидел тебя чем-то. Этого быть не может.

– Я не справился… Я не справился с собственной завистью. – От такого признания по телу Клэр пробежал неприятный холодок. – Филя самый настоящий счастливчик, хоть и простак. Он окружён такой заботой, какой я никогда не знал. Любовь других мне с самых юных лет приходилось заслуживать. Даже любовь своих родителей. Я писал стихи, изучал нотную грамоту, играл на скрипке и фортепиано, был послушен, чтобы меня любила бабушка и хвалили учителя. Был учтив, вежлив и обходителен с дамами, чтобы иметь хотя бы надежду на взаимные чувства. В университете я старался изо всех сил, чтобы сделаться лучшим. В полку, чтобы мною восхищались и хотели быть на меня же похожими… Мне всегда приходилось быть лучше, чем я мог бы быть. Мне приходилось менять свои умения и таланты на любовь других. Фёдора же любят просто так. Просто за то, что он есть. Ему не нужно делать ни-че-го. Я не понимаю…

– Если ты так хочешь любви каждого, зачем тогда делаешь всё, чтобы тебя презирали и ненавидели?

Он ответил сразу, словно всю жизнь сам себе неоднократно отвечал на этот вопрос. Словно надеялся, что однажды придёт день и кто-то обязательно спросит его об этом.

– Потому, что надежда на взаимные чувства убивает меня ещё яростней, чем отсутствие любви других. Надеяться глупо, я давно это усвоил. Иное, когда я знаю наверняка, что один только мой вид людям противен, я могу быть спокоен, что никому не придётся угождать, жертвуя своими интересами и бесценным временем. Бабка моя обеспечила меня достойным содержанием. Ещё в годы обучения в университете я понял, что любовь многих можно купить за деньги. – Лесов замолчал, а Клэр подалась вперёд, с нетерпеливым вниманием ожидая, когда он продолжит. Молодой человек поднял голову с тонкой девичьей руки, словно чувствуя, как та устала держать её. – Но чем чаще я расплачивался рублём за такую любовь, тем сильнее ощущал, как отчаянно моя душа нуждалась в той первобытной, той настоящей, которую я так и не познал давным-давно.

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что в этом ты одинок. Такое случается со многими из нас, – произнесла Клэр осторожно и, подняв лицо, встретилась взглядом с Никитой. Его глаза были красными, щёки все в багровых пятнах. Он смотрел на неё устало, но так пронзительно, словно её слова были украдены из его мыслей. – Не стоит закрываться от всего мира. Не стоит врать самому себе, что ты счастлив без любви и дружбы. Пусть это и сложно, но ещё не поздно измениться. Никогда не поздно.

– И зачем же мне меняться?

– Чтобы не страдать так. Не худшее ли наказание переживать боль без каких-либо её признаков на лице и не рассказать о ней хоть кому-нибудь? Хотя бы одной живой душе.

– Что ты предлагаешь?

– Перестань отталкивать от себя тех, кому ты в действительности небезразличен. Перестань выдавать себя за чёрствого и порой до омерзения грубого, нетактичного эгоиста. Тебе самому невыносимо тяжело от того зла, что причиняешь другим. Ты губишь себя и утягиваешь на дно жертв своего бесчестия. Я хочу, чтобы ты наконец понял, что ты не одинок. Я видела, как ты улыбаешься. Улыбка красит тебя намного больше, чем ехидная усмешка.

По пристальному тёмному взгляду было видно, что Никита поистине поражён её словами. В карих глазах искоркой мелькнул вопрос, но поручик так и не осмелился его задать. Ровно так же, как и не высказал своего восхищения вслух, несмотря на искушение.

Лесов тяжело сглотнул. Провёл языком по сухим губам и снова отвёл взор в сторону.

– Одиночество не зависит от количества людей вокруг. Одиноким можно быть даже в шумной и весёлой компании. Но… – Клэр уже хотела сдаться. Уже приняла то, что ей не по силам переубедить друга. Она фыркнула, обречённо уткнулась лицом в колени и закрыла глаза руками, как вдруг услышала:

– Пожалуй, я соглашусь с тобой. Те люди, что сейчас остались в конюшне, все до одного, это те, кто не задумываясь рискнёт своей жизнью ради моей. Чаще всего я об этом даже не думаю и не ценю. Да и, наверное, никогда прежде не ценил. Не стоило мне поступать так с Филей.

Клэр подняла лицо. Взгляд вмиг обрёл ясность, а искусанные в волнении губы с облегчением растянулись в ясной улыбке.

– Неужели!.. – воскликнула она и, не совладав со своими чувствами, кинулась к Никите.

Её руки крепко обняли жилистое тело, и от внезапности друг чуть не завалился на спину. Он не сразу ответил на её объятия. Всё ещё сдержанный, холодный, подозрительный.

Клэр обнимала его какое-то время молча и без взаимности, и только когда уже стало невыносимо неловко, девушка ослабила хватку и подалась назад. В ту же секунду она почувствовала его ответ. Он оттягивал момент расставания так долго, как мог. Его объятия были тёплыми, спокойными, родными.

Они держали друг друга неприлично долго, но никто из них не хотел разрывать эту связь первым. Клэр уткнулась носом в его шею. От кожи исходил аромат костра, пота, его любимых духов с лавандой, орхидеей и морской солью. Лицо неприятно вжималось в шнуровку мундира и уже стало болеть, но девушка терпела. Прильнула к другу, закрыв глаза, и с облегчением надеялась, что всё плохое для него осталось позади.

– Нам пора, – словно через силу произнёс он с тяжестью в голосе. – Надо извиниться перед Фёдором.

– Ты обещаешь, что изменишься? – осмелилась попросить она и полными детской наивности глазами посмотрела на его уставшее, но словно ожившее лицо.

– Я никогда не даю слова, если не уверен, что сдержу его. Не хочу прослыть трепл… тем, кто бросает слова на ветер. Если бы человека оценивали лишь по одним его словам, то мир наш состоял бы исключительно из благочестивцев и дураков.

– Тогда хотя бы не печалься так часто. – Клэр дотронулась кончиком пальца до его лица. Провела осторожно и медленно по коже от виска и почти до уголка губ.

– А как же мне тогда писать?! – почти с возмущением возразил Лесов и, повеселев, застенчиво покачал головой. – Ведь лучшие мои стихи были написаны от глубокой печали. Не помню, чтобы когда-либо я писал их от радости. Порой мне даже кажется, что если бы не изливал чувства свои на бумагу, то точно бы зачах и умер от тоски.

– Всегда можно поговорить.

– Да, кстати, надеюсь, что мне не нужно просить тебя сохранить наше откровение в тайне? – проговорил Никита с каким-то особым доверием.

– Ох… Чтобы кто-нибудь узнал о том, что ты на самом деле очень ранимый? Да ни за что на свете.

Выждав немного, он протянул Клэр руку, приглашая вернуться к остальным. Девушка с грустью взглянула на неё и встала самостоятельно, оставив в глазах друга вопрос. Он уже не чувствовал боли и, должно быть, благополучно забыл о своей ране. Клэр огляделась по сторонам в поиске какой-нибудь ткани или ведёрка с водой, но так ничего и не нашла. Недовольно покачав головой, она принялась выправлять рубаху из синих чакчир.

– Что ты делаешь?

– Твоя рука. Нужно остановить кровь. Я перевяжу, – бросила Клэр, на что Лесов пренебрежительно закатил глаза и сделал шаг в сторону двери. – Дурная привычка у вас в отряде руки резать! – посетовала она с негодованием.

– Оставь! То пустяк, а не рана.

Но Клэр не послушала. Надорвала рубашку и с треском отделила небольшой кусок ткани.

– И не жалко тебе на меня своей рубахи? – вкрадчиво спросил он и, не дождавшись ответа, покорно приблизился к девушке.

– А она не моя. Это твоя рубаха, – отшутилась Клэр и, не сдержав злорадной улыбочки, принялась наматывать белую материю на ладонь другу.

* * *

Всю недолгую дорогу до конюшни Клэр шла, не проронив ни слова. Ей хотелось верить, что боль, терзающая Никиту столько времени, ушла навсегда. Она надеялась, что отныне Лесов станет делиться с ней всем, что чувствует. Взамен она бы тоже рассказывала ему о своих тревогах. Он не верил в дружбу и считал её непростительной роскошью, а Клэр жаждала убедить его в обратном.

Дверь с протяжным скрежетом отворилась, и вошедшие сразу заметили, как буйство воодушевлённых голосов смолкло. Девушка встала у Лесова за спиной и с довольной ухмылкой оглядывала присутствующих.

– Если опять по крысам стрелять вздумал, то уж лучше сразу на улицу ступай, – рявкнул с недовольством Степан Аркадьевич, пока остальные молча чего-то ждали.

Лесов поймал на себе холодные взгляды друзей, но даже бровью не повёл. Лицо его оставалось таким же спокойным и полным решимости, словно не он только что плакал навзрыд на руках у Клэр. Это были совершенно разные люди. Тот одинокий, обиженный несправедливостью мира юноша был брошен в сарае и, вероятно, умер там.

Клэр поразилась тому мастерству, с которым Никита прятал свои чувства за маской безразличия. Он задрал подбородок, поиграл мышцами на лице и шагнул вперёд.

Твёрдо. Молча. Гордо.

Фёдор не сразу понял, что друг направляется к нему. Лишь когда Лесов остановился напротив пугливого юноши на расстоянии вытянутой руки, Фёдор учтиво поднялся. Высокое тело Фёдора казалось чересчур огромным на фоне низкого и щуплого Никиты.

Лесов медленно поднял свои глубокие и спокойные глаза на приятеля и, потомив его недолгим ожиданием, вдруг сказал:

– Я виноват перед тобой, мой друг! Страшно виноват. Бог мне судья, но ты, прошу, не суди. Прости, что подверг твою жизнь опасности. Я сделал это из зависти. Я повинен… и не знаю, как искупить свою вину, кроме как раскаянием, исходящим от сердца. – Лесов не успел договорить, как внезапно его обвили огромные и крепкие руки. Фёдор с трудом сдерживал чувства, но улыбку так сдержать и не смог. Коротенькие светлые усики затряслись над пухлыми губами.

– Бог с тобой! Бог с тобой, мой друг! – Ещё немного, и Фёдор бы заплакал от радости.

В те короткие мгновения, в которые он поднимал веки, чтобы заглянуть в лицо другу, в глазах его по-прежнему читалось удивление. Не только Фёдор не мог поверить в то, что только что сказал Лесов. Все остальные сидели раскрыв рты и то и дело изумлённо переводили взгляд с Никиты на всё так же стоящую у входа Клэр. Они были готовы услышать такое от кого угодно, даже от Котова, который никогда и ни с кем не считался и всегда был мрачнее грозовой майской тучи. Но как реагировать на такое признание от Лесова, никто не знал, потому как это произошло впервые.

– Сознайся… ты его опоил чем-то? – спросил Корницкий полушёпотом, незаметно подкравшись сбоку. Клэр повернула к нему лицо и замотала головой. Он сощурил и без того хитрые, как у лиса, глаза. – Тогда что?

– Что тебя так удивляет? Тот факт, что Лесов извинился или как быстро он осознал свою неправоту?

– Всё сразу, мой юный друг. Это ж… это… Просто немыслимо!

– Ваша беда в том, что вы совершенно не умеете слушать или не хотите этого делать. Хоть бы раз спросили, отчего он такой. – Клэр стало грустно от одной лишь мысли, что, возможно, не в первый раз Никита уединялся так после ссоры с друзьями, чтобы дать волю своим чувствам.

– Как здорово, что у нас теперь есть такой мудрец, как ты. Что бы ты там ему не сказал… молодец! – Корницкий поджал губы, нежно улыбнулся, положил руку на плечо Клэр и слегка потрепал его по-приятельски.

К Фёдору и Никите с разных сторон стали подходить друзья. Лесов смотрел на них ясно, как прежде никогда не смотрел. Взгляд покрасневших глаз его смягчился, а лицо, до того неказистое и бледное, вдруг окрасилось улыбкой и наконец приобрело цвет. Клэр скромно жалась в стороне и загадочно улыбалась уголками губ, скрестив руки на груди.

* * *

Полк выступил на рассвете. Утро было неожиданно тёплым, словно за одну короткую ночь действительно наступила долгожданная весна. Снега уже совсем не было видно ни на земле, ни на спящих полях, ни на лысых деревьях. Но реки и озёра, которые встречались по пути, по-прежнему были скованы коркой льда.

Несколько дней они были в пути. Несколько дней подряд разбивали биваки среди степей и лесов, выставляя белые палаточные улицы. Поход становился невыносимо тяжёлым, и Клэр едва удерживалась от того, чтобы не пожаловаться Лесову или Степану Аркадьевичу.

Наконец они приближались к Уцянам. Оставалось всего двадцать-тридцать вёрст, и этот изнурительный поход, этот кошмар должен был кончиться. Клэр считала каждый шаг Гликерии, маясь от скуки.

– Тяжела походная жизнь? – спросил Лесов, идущий позади и наблюдающий за ней всё это время.

– Как оказалось, – нехотя призналась она и оглянулась на друга, которого, как могло показаться, этот поход совершенно не утомил. Лесов был в приподнятом настроении и даже тепло ей улыбался.

– Слышал, что мы уже совсем близко. Недолго терпеть осталось. Ты уж сдюжь.

– Быстрее зачахну от скуки.

– Степан Аркадьевич вон уже сколько времени обозы пересчитывает. Ещё и Корницкий с Филей куда-то пропали.

Клэр привстала в седле. Закрутила головой в надежде разглядеть дядю.

– Признаться, даже не заметила его отсутствия. Рядом же почти ехал.

– Напросись помочь. Так и время скоротаешь.

– У кого спросить-то? Всё командование вон впереди. Как я из строя выйду?

– Можешь сослаться на меня, – уверенно заявил Лесов и снова улыбнулся, завидев, как Клэр повеселела.

– Я мигом!

Она вывела Гликерию из движущейся колонны и погнала в самый конец. Через несколько рядов Клэр действительно заметила обеспокоенного Степана Аркадьевича. Он хмурил лохматые с проседью брови, чесал участок головы, что не был прикрыт кивером, и всё писал что-то в тетрадь.

– Любезный дядя, позвольте помочь вам! Вижу, вы серьёзно озабочены чем-то. – Степан Аркадьевич не сразу заметил подскакавшую девушку.

– Четыре, пять… Где же шестая кляча?! – расстроенно вторил он, заглядывая в тетрадь и снова переводя уставший взгляд на движущуюся колонну.

– Да что же стряслось?

– Да вот же напасть! – сдержался он, чтобы не выругаться грубее, и, не глядя на Клэр, наконец ответил: – Кобыла одна отстала, а с ней и фура с порохом. Это вам не выпивка какая или баранки. Порох!

– И много его там?

– Малая часть, но потерять его просто так мы никак не можем! – Старый гусар злился. В первую очередь на себя, хотя вины в том его не было совершенно.

– И как давно недосчитались? Вернее… Я хотел сказать, давно ли потерялась кобыла?

– Да чёрт знает, как давно её уже нет.

Было больно смотреть на то, как Степан Аркадьевич корит себя за случившееся. Клэр во что бы то ни стало решила помочь. Она хлестнула Гликерию рукой и погнала прочь от колонны.

– Куда?! Белены объелся, сынок?! – бил в спину ворчливый голос гусара.

– Я мигом. Нужно отыскать!

– Троих уже послали! Возвращайся в строй! – приказал он грозно, но Клэр ослушалась, и сама на миг возрадовалась своей храбрости.

Куда могло пропасть глупое животное? Где искать? Куда первым делом направиться?

За версту виднелись лишь одни бесплодные поля с мёртвой и ни на что не пригодной сухой травой да узкая речка во льдах, что пролегала вдоль дороги, по которой передвигался их полк. Искать полковую фуру в пустом поле не имело смысла, так как оно просматривалось целиком. Клэр взяла левее, натянула уздцы, и Гликерия последовала вдоль русла реки, отчеканивая каждый шаг. Девушка бодро привстала из седла, ухватилась одной рукой за гриву, сохраняя равновесие и вместе с тем успокаивая расфыркавшееся животное.

Впереди лежала река. Тихая, гибкая, спящая. Сложно было разглядеть, из-за качающегося перед глазами камыша, воз с порохом. Девушка глядела в оба. Была внимательной и осторожной. Скользила взглядом по сияющему льду всё дальше и дальше, пока не зацепилась за бурую мохнатую точку на теле реки. Она раздражала так же сильно, как фальшивая мушка из чёрной тафты на выбеленном немолодом лице. Чуждое инородное тело, которое только портило своим видом красоту глубокую, дикую, необузданную. Голубые глаза тут же заморгали от вспыхнувшей радости. Не веря своей удаче, Клэр ткнула шпорами в мохнатые бока и подалась вперёд. Гликерия устало закряхтела и нехотя стала спускаться вниз по склону.

– Можешь не спешить, мой юный друг, – остановил голос Габаева, когда Клэр преодолела крутой склон и уже была у края реки.

– Выходит, я не первый отыскал пропажу.

– Это ты верно подметил… Кроме как «пропажей» эту шельму и не назовёшь, – вздохнул Корницкий и утомлённо искривил рот.

Клэр спешилась. Подошла ближе и с недоумением посмотрела на друзей.

– Ладно эта дура на кой-то чёрт выбежала на самый центр реки. Но вы-то… вы почему до сих пор ничего не сделали для того, чтобы вернуть её?

– А ты взгляни. – Габаев слегка наступил кончиком сапога на лёд, и тот вмиг захрустел, раскололся и расползся паутиной мелких трещин. – Слишком тонкий… По краям вон уже начал таять. Одному богу известно, как эта кляча прошла с мешками так далеко и до сих пор не провалилась. Заговорённая, не иначе.

– Степан Аркадьевич дюже расстроится… – сказал Фёдор и очень громко вздохнул, лишённый всякой надежды.

– Извольте! Это гиблое дело. Принимать ледяные ванны, ради помирающей кобылы я не готов. Город, конечно, близко, но для купаний всё же холодно.

– Идёмте, господа.

– Подождите!

Все трое обернулись на Клэр и, догадавшись о её намерениях, чуть ли не в один голос сказали:

– Ты с ума сошёл? Брось эту затею!

– Я вешу гораздо меньше каждого из вас. Лёд начал таять лишь у берега, а значит… – Клэр стала скидывать с себя ташку, пистолеты и саблю, что висели на портупее. Кивер мешал не меньше. Его она сняла последним, передав в руки Корницкого. – Нам очень нужен этот порох. Степану Аркадьевичу аудитор голову за пропажу оторвёт. Надобно помочь.

– В других вещах геройствуй. Тут дело нестоящее, – сказал Габаев своим благородным, басистым, хриплым голосом. Он дотронулся до её руки на короткий миг, хотел удержать.

– Не ходи, Костя! – принялся упрашивать Фёдор. От переизбытка чувств он то и дело облизывал обветренные губы, кусал их в надежде, что это поможет совладать с волнением.

– А ведь прав! Ты действительно маленький, лёгонький. Как тростиночка. Я думаю попробовать стоит.

Фёдор и Сергей неодобрительно посмотрели на Гришу и разом закачали головами.

– Я лучше пойду доложу Степану Аркадьевичу о том, что порох нашёлся. А дальше… пусть там уже рассудит.

Фёдор лишь со второго раза запрыгнул в седло. Лошадь его тяжело взобралась на пригорок и очень скоро скрылась из виду.

– Ну что… с Богом! – выдохнула Клэр и с тенью сомнения коснулась подошвой сапога шершавого льда.

Мутная корка затрещала. Под ней послышалось течение. До конца не пробудившееся, неторопливое. Клэр прощупывала толщину льда, на который вот-вот готовилась шагнуть.

– Постой… Дай мне сделать это. Дурное у меня предчувствие, – попытался остановить её Габаев и тоже принялся скидывать вещи на отвердевшую землю.

– Ты гораздо тяжелее меня.

– Хватит говорить ему под руку. Вперёд, Костя! – подбодрил Корницкий, и хоть улыбка по-прежнему не сходила с его красивого худого лица, взгляд его очень заметно потускнел.

Тревога сковала грудь, и дышать стало невыносимо тяжело. Медлить было нельзя. Велик риск, что она откажется от своей же затеи, если простоит ещё хотя бы минуту.

Вдох!

Сердце в груди забилось быстрее. Клэр ощущала его трепет почти у горла. Страх мешал сосредоточиться на цели. Наконец убедившись, что лёд под ногами достаточно прочный, девушка сорвалась с места. За четыре размашистых шага Клэр миновала расстояние, разделяющее её и телегу с порохом. Она застыла. Не сразу получилось остановиться на нужном месте. Подошва проскользила ещё полметра. Клэр так бы и продолжала двигаться вперёд, если бы не успела ухватиться рукой за телегу. Она зажмурилась, услышав треск под ногами, и приготовилась к худшему.

Но лёд не дрогнул. Не стал расползаться по швам. Внизу раздался едва уловимый хлопок. Один. Второй. И всё затихло.

У неё получилось. Девушка наконец свободно вздохнула и от радости помахала друзьям на берегу. Корницкий с ликованием закричал так радостно, словно это он сам проделал весь этот путь.

– Не спеши! Толкни эту дуру, мы примем.

Клэр обошла безмятежное животное и приблизилась к морде. На плешивом лохматом носу застыли хрусталики льда.

– И чего тебя сюда понесло-то?.. Ну же, проваливай!

Клэр напряглась. Вцепилась обеими руками за крашенную тёмно-зелёной краской телегу и что было силы толкнула вперёд. Туго, со скрипом тронулись с места колёса. Лошадь покорно пошла туда, куда было приказано. Клэр толкала фуру сзади и всё подгоняла, подгоняла. Наконец резко толкнула ещё раз, и лошадь наконец встрепенулась, ускорилась. Очень быстро она отдалилась от своей спасительницы и за секунды достигла берега.

Клэр блаженно улыбалась и всё смотрела на плоды своей отваги.

У неё получилось!

Пусть это было малостью в глазах офицеров, но для неё самой значило невообразимо много. В очередной раз она доказала себе, что имеет право находиться в полку. В очередной раз она справилась с тем, что не под силу другим гусарам. В очередной раз ей не стыдно назвать себя одной из них.

– Ты там примёрз, что ли? А, герой?

– Возвращайся! Нужно ещё придумать, как эту шельму с телегой на склон поднять.

Вокруг было так тихо, что крики друзей заполнили собой всё пространство.

Пора!

Клэр сделала шаг, затем второй и вдруг услышала нещадный яростный треск под своими ногами. Улыбка мгновенно сошла с её лица, и вместо неё родился ужас. Она замерла, оглянулась и вдруг сорвалась вперёд, даже не глядя по сторонам, не глядя под ноги. Река завыла, загудела. Задрожал, захрустел, задвигался лёд. На берегу началась тревожная возня. Что-то кричали вразнобой Габаев с Корницким, но Клэр не смогла разобрать даже слова. Все звуки вдруг слились и стали одним гулким грохотом. Девушка подняла растерянный взгляд на друзей, как вдруг почувствовала, что пропала под ногами опора, а она сама необратимо погрузилась в воду.

Было сложно совладать со своим страхом. Было сложно разглядеть что-либо вокруг себя. Уши заложило, и всякий звук исчез. Река коснулась кожи. Друзья кинулись к ней так быстро, как только могли, но не успели. Мундир мгновенно намок, стал невыносимо тяжёлым и потянул под лёд. Течение било сильно. Клэр отчаянно попыталась ухватиться мокрыми руками за острый край, но они то и дело соскальзывали, отнимая последнюю надежду. Река была настолько холодной, что тело за секунды оцепенело и перестало слушаться. Тысячи игл пронзили кожу, сдавили грудь, не позволяя вздохнуть.

Девушка последний раз жадно глотнула воздуха, попыталась крикнуть, попросить о помощи, но голос вдруг померк, а перед глазами повис непроницаемый, зияющий пустотой мрак.

* * *

Блёклый, раздражающий глаза свет. Клэр до боли сжала веки, чтобы как можно меньше видеть его. Глаза защипало ещё больше. На ресницах ощущались капельки влаги.

Один голос. Второй. Третий. Все они смешивались между собой, и очень скоро нежное убаюкивающее воркование стало причиной головной боли.

Что-то запищало. Так резко, громко, пронзительно, что Клэр показалось, будто она закричала. Воспротивилась этому звуку всем своим сознанием.

– Очнулась! Тише, тише, голуба. Всё хорошо! Всё хо-ро-шо… – Бережно протянул знакомый бархатный голос.

Клэр распахнула глаза. Задышала громко, рвано, словно каждый новый вдох причинял невыносимую боль. Лёгкие горели, а тело оставалось слабым. Степан Аркадьевич сидел напротив неё на крохотной табуретке, поджав колени, и нежно, словно отец, держал её за руку. Он был спокоен, лицо его не выражало чувств.

Клэр закашляла. Горло ужасно саднило, и с каждым приступом становилось только хуже. Пришлось сделать несколько неаккуратных глотков из стакана, что протянул ей Степан Аркадьевич. Вода! Такая сладкая и вкусная. Клэр мучила жажда, точно она не пила целую вечность.

– Как я рад, голуба моя, что ты жива! Больше суток уже прошло… – сказал он, пододвинувшись к изголовью кровати Клэр. Под седыми усами проскальзывала радостная улыбка, но глаза… в глазах застыла печаль. Да и вообще старый гусар не был похож на себя прежнего.

Клэр молчала и всё разглядывала его лицо, пытаясь понять, что же с ним не так. Что изменилось. Может, он казался старее, чем в их последнюю встречу?

– Что? – выдавила она и не сразу осознала, что Степан Аркадьевич её не понял. – Что случилось?

– А ты не помнишь? – Лицо его приняло почти разочарованный вид. Клэр поднесла руки к глазам, прикрыла их ладонями и протяжно закряхтела, пытаясь восстановить в памяти последние события. – Не помнишь, как провалилась под лёд?

– Помню. Не помню, что было после этого.

– Ко мне подъехал Фёдор. Рассказал, что лошадь с порохом нашли на замёрзшей реке и что ты отправилась в одиночку вытаскивать её на берег.

– Степан Аркадьевич?.. – Клэр попыталась сделать своему дяде замечание, чтобы тот был осторожнее и не обращался к ней в женском роде так громко. Но он продолжал, даже не заметив.

– Не успел Фёдор договорить, как к нам подошёл Никита. Любезный друг наш и ему стал рассказывать о случившемся, но Лесов даже его не дослушал. Как только узнал, что ты отправилась вызволять эту проклятую клячу, тут же взбесился и словно ужаленный погнал коня в сторону реки. – Вахмистр почти не смотрел Клэр в глаза. Не сразу она поняла, что он пытается таким образом сдержать слёзы. Его подбородок задрожал, когда ему всё же пришлось проговорить это вслух: – Я думал, что тебя уже не спасти… – Он шмыгнул носом и отвернулся в сторону окна.

Клэр подскочила. Обхватила Степана Аркадьевича обеими руками и крепко прижала к себе, успокаивая. Выражение её лица, до этого потерянное от непонимания в одно мгновение смягчилось. На лбу разгладились неглубокие морщинки, сердце сжалось от дядюшкиной грусти.

– Ну полно, полно! Степан Аркадьевич, миленький… я ведь жива! Жива!

– Если бы не Никита… – Он протяжно вздохнул, набираясь духу продолжить свой рассказ. – Когда мы подъехали к месту, которое указал нам Фелицин, ты уже была под водой. Твои руки ещё виднелись на поверхности, а Корницкий и Габаев уже спешили к тебе на помощь. Но они не успели. Тебя унесло течением. Я сумел лишь моргнуть и даже не заметил, как Никита уже спешился, как спустился к руслу и преодолел половину пути к тебе. Я последовал за ним вместе с Фёдором, который от растерянности даже не сразу смог слезть с лошади. Мы долго искали твой след под слоем льда и никак не могли найти. Корницкий с Габаевым пытались разломить лёд саблями, а Никита… Когда он нашёл тебя, то стал бить по нему голыми руками, чтобы не терять ни секунды. Он возвышался прямо над тобой и всё бил, бил, бил! О-о-о… Я до сих пор слышу хруст его костей. До сих пор вижу замёрзшую корку, запачканную его кровью. Он был одержим. Такой ярости я не всегда видел даже на полях сражений. Этот дружок не побоялся уйти под воду вместе с тобой. – Степан Аркадьевич горько засмеялся и наконец повернулся к Клэр лицом. Она глядела на него молча, заворожённо и едва дышала от переполняющих, сдавливающих её грудь чувств. – А ведь знаешь, голуба… он ведь плавать не умеет. Видимо, даже боязнь утонуть не страшила его так, как твоя погибель. Но как же он был счастлив; как озарилось светом надежды его лицо, когда он смог достать тебя из плена этой проклятой реки…

Клэр представляла каждое слово, каждое действие Лесова, которые описывал ей Степан Аркадьевич. Она была растеряна. Время остановилось, а опора перестала держать её; ускользнула точно так же, как тот лёд на реке.

Её спасли! Она была жива! Стоит радоваться!

Но тогда почему Клэр дрожала? Почему не находила слов? Девушка и сама себе не могла объяснить, что страшит её больше: чувства Лесова, из-за которых он готов рисковать своей жизнью ради неё, или тот факт, что она теперь перед ним в неоплатном долгу.

– Где он сейчас? – спросила она наконец, и голос прозвучал так чуждо и непривычно, что, казалось, даже старый гусар это почувствовал.

– Там же, где и все. Хотя Малиновский подумывает всё же отослать его в госпиталь. Вероятно, у него сломаны пальцы.

Она уселась поудобнее. Упёрлась спиной о спинку кровати.

По одному только взору, тяжёлому, словно свинцовое пушечное ядро, Клэр наконец поняла, отчего с самого начала Степан Аркадьевич был так обеспокоен. Осознание наступило мгновенно. Оно ударило в грудь с такой силой, что боль распространилась по всему телу и заставила его онеметь. Страх уколол под ребро, а живот скрутило в крепкий узел. Даже когда девушка всё поняла, даже когда увидела на себе чистую новую рубаху, Клэр молилась о том, чтобы дядя не сказал это вслух.

– Нет… – обречённо прошептала она и, вытаращив испуганные глаза на своего благодетеля, смиренно приготовилась слушать.

– Что тут рассказывать… Тебя вытащили на берег. Габаев, поскольку обучен этому, стал вызволять воду из твоих лёгких. Мундир мешал, был мокрым, – Степан Аркадьевич всеми силами пытался подбирать нужные, деликатные слова, но в конце концов сдался и выпалил всё как есть. – Пойми ты! Если бы мы продолжили с Никитой хранить твою тайну, ты уже была бы мертва.

– Продолжайте, – поджала она губы от борющихся внутри неё досады и стыда.

– Мы сняли промокший насквозь ментик. Сняли доломан. Лесов стянул свою одежду и подстелил тебе под спину. Габаев замер, когда увидел повязку на твоей… груди. Лесов велел ему не останавливаться. Пока Сергей вытаскивал тебя с того света, тут же подошли и Фёдор с Гришей. Они были настолько поражены увиденным, что ещё долго ничего не могли сказать, кроме редких ругательств. У Сергея получилось всё довольно быстро. Из твоего тела вышла вся вода. Ты долго кашляла, затем открыла глаза на мгновение и больше не открывала до сего момента.

– Они знают, – сказала она смиренно после долгого молчания.

– Знают, голуба. – Степан Аркадьевич тяжело и угрюмо закивал головой.

– Все знают? – Клэр посмотрела на Степана Аркадьевича с надеждой; со слезами от страха за свою дальнейшую судьбу.

– Пока только наши. Габаев, Корницкий, Фелицин, Соболевы, майор и Котов.

– О боже… Боже, что же теперь делать?.. Габаев, Корницкий, Соболевы… даже пусть Малиновский. Но Котов… он ни за что на свете не даст мне остаться.

– Остаться? Остаться? Да ты в своём уме, голуба?! Вот же ж… вот! Голова моя бедовая! – Степан Аркадьевич неожиданно вскочил на ноги, стал метаться по маленькой комнате взад-вперёд. – Ты не понимаешь, что тебе теперь грозит? Та камера, в которой мы с тобой сидели, покажется тебе раем. Женщина не может находиться в армии. Не может выдавать себя за офицера. Ладно я, со своей судьбой я смирился ещё в тот день, когда поддался на твои уговоры. Меня не жалко, переживу. Но ты… ты! – Степан Аркадьевич опустился перед ней на колени, посмотрел в лицо своими карими глазами. Огрубевшие руки обхватили её молодые и нежные. – Собирай все свои вещи и беги. Беги куда угодно. Теперь ты многое умеешь, и я за тебя спокоен. Не пропадёшь.

– Я вас не оставлю. Никого из вас. Я поговорю с ними. Они должны понять, что у меня не было иного выбора, кроме как быть здесь.

– Голуба… ещё есть время всё исправить. Пока о тебе не узнали во всём полку. – Голос старого гусара стал чутким, нежным и очень быстро перешёл на шёпот.

– Вы сделали для меня так много… – Клэр перехватила его руки и развернула ладонями к себе. Словно дочь, она положила лицо в руки отца и мирно закрыла глаза, чувствуя, что на Степана Аркадьевича это произвело такой же успокаивающий эффект, как и на неё. – Мы вместе это начали, вместе и закончим.

* * *

Невысокие армейские сапоги. Синие чакчиры с вышитым золотом узором на бёдрах. Красная ташка с филигранными инициалами императора Александра. Она покачивалась на поясе при каждом шаге, и Клэр нервно оттягивала её назад. Сабля в кожаных ножнах. Красный мундир лейб-гвардии с богатыми шнурами и пуговицами. Кивер с белым султаном по центру, верхний край которого всё ещё был окрашен в чёрный. И, пожалуй, только лишь этот чёрный краешек на султане указывал на то, что Клэр всё ещё сопливый юнкер. Походкой же, статью, решимостью в глазах она могла посоперничать с любым оберофицером.

Клэр шла по безлюдным вечерним улицам на окраине Уцян, небольшого городка, расположенного вблизи Вилькомира. За спиной стыл алый закат, и ночь мелкой поступью подбиралась всё ближе. Под ногами хлюпала грязь. Крайне редко можно было встретить мощёную дорогу. Что уж говорить о фонарях. Этому городу свой свет отдавали лишь горящие у каждого окна свечи и призрачное сияние звёзд.

Клэр направлялась к своим полковым товарищам и весь путь старалась превозмочь удушающий страх. Но даже он не изменил её. Сейчас она ничем не отличалась от себя прежней. От той, которую знали как Константина Ефременко. От той, которая была гвардейцам другом и не раз проявляла свою доблесть и отвагу. От того гусара, которым её все прежде считали. Но теперь на плечи легла тяжесть вины.

Как можно доверять ей после пережитого? Всё было ложью. Каждое её слово. Этого нельзя было изменить.

В груди пустело. Ладони стали влажными. Степан Аркадьевич шёл рядом, и несколько раз у Клэр возникало непреодолимое желание схватить его за руку. Волнение щекотало изнутри. Расползалось ядовитым плющом по коже, и Клэр сперва приняла его за обыкновенный озноб. Но на улице было тепло. Поразительно тепло, мирно и хорошо. Клэр шла навстречу своей судьбе. На свой же суд. Но если бы не это обстоятельство, скорее всего, она бы сбавила шаг, и, глядя по сторонам на неказистые дома, людей и шатающийся в округе скот, вдохнула бы поглубже и наконец порадовалась наступлению весны.

Уже показались скромные домики и палатки, в которых, как говорил Степан Аркадьевич, остановились «все наши». И под нашими он, конечно же, понимал их маленькую дружную компанию. Клэр сама не обратила внимания, как замедлила шаг. Степан Аркадьевич оказался впереди, и со стороны могло показаться, что она прячется за своего благодетеля, словно маленькая девчонка, нуждающаяся в защите… хотя так оно и было. Ей было нестерпимо страшно заглянуть в лица своих друзей теперь, когда они наконец знают её тайну.

– Ты идёшь? – нетерпеливо поинтересовался Степан Аркадьевич. Клэр молча кивнула и, вынырнув из своих мыслей, тотчас же ускорилась. – А я решил, что передумала.

– У меня нет на это права.

Они развели костёр практически у самого дома, и Фёдор уже что-то пытался на нём готовить. Стучала ложка по стенкам котелка. Корнет склонился над своим творением и с лёгким волнением следил, чтобы ничего не пригорело. Остальные в предвкушении расселись вокруг костра, вдыхая ароматы мяса и трав с такой жадностью, что могло показаться, что гусары не ели уже не первые сутки. Они были так заняты разговорами о еде, что даже не сразу разглядели, как к ним присоединились Клэр и Степан Аркадьевич.

Исай первым заметил их. Он толкнул брата локтем в бок, а сам ни на секунду не отвёл своего взгляда. За ним оглянулись и Костя, и Корницкий, и Габаев… Все. Больше всего Клэр переживала, что сейчас среди её друзей будут чужаки. Последними к ним повернулись уставший на вид Малиновский и Глеб Котов.

«Чёрт! Котов…»

Как ошпаренные все офицеры разом вскочили на ноги и вытянулись, гордо задрав подбородки, словно они на смотре перед императором. Лица у всех были мрачными и растерянными. Фёдор среагировал позже всех, и когда наконец увидел Клэр, то от неожиданности выронил из рук ложку, которой готовил.

– У-у-у, растяпа ты, Филя! – сказал Корницкий и тем самым разорвал раздражающее всех, затянувшееся молчание.

– Зачем вы явились? – спросил следом за ним Габаев грозным, холодным голосом, и в том голосе словно отразилось звучание ветров величественных кавказских гор.

– Я… – обратилась она ни к кому и ко всем, но Сергей продолжил, не дав ей договорить.

– Снова хотите выставить нас дураками? Хотите посмеяться? – В его голосе слышалась обида.

– Никогда… – Клэр тяжело сглотнула, и ей показалось, что звук был слишком громким. – Никогда я не хотела и не думала даже смеяться над всеми вами.

– А как долго вы думали скрывать вашу натуру? – спросил Корницкий. И хоть его голос и лицо не источали обиду, слова ужалили, словно ядовитая змея.

– Гриша… – выдохнула она и с отчаянием в глазах ухватилась за него.

Он всплеснул руками. Цыкнул раздражённо, повернулся к ней спиной.

– Зачем вам понадобился этот маскарад? – спросил наконец Малиновский и вышел к ней, подошёл ближе, высматривая смятение на юном лице.

– Расскажу как есть. Ничего утаивать не стану, – поклялась она и сжала пальцы в кулак от волнения.

Малиновский был немолод. Он был опытен, но даже он прежде не встречал такого, чтобы женщина, по своей воле отказавшись от балов и нарядов, приняла на себя бремя солдатской жизни. Он с неистовым любопытством разглядывал её теперь, словно прежде никогда и не видел.

– Да уж постарайся.

Клэр завела руки за спину. Опустила взгляд себе под ноги, ощущая, как стыд съедает её изнутри. Она оценивала каждый свой жест, каждый кивок, каждый звук. Теперь, что бы она ни делала, они будут видеть в ней женщину, даже когда на это нет и малейшего намёка.

– Меня разыскивают. Я нахожусь в бегах, и мне некуда было пойти. Скорее всего, я бы умерла от холода и голода, если бы не забота Степана Аркадьевича.

Малиновский покосился на старого друга, но в его взгляде не промелькнуло даже тени осуждения.

– Кто тебя разыскивает и почему?

Клэр жалась. Кусала губы. Молчала. Ей стало мерзко от этого чувства. Уже слишком давно она не ощущала себя загнанным зверьком. Она подняла глаза. Оглядела каждого друга, стоящего за спиной Малиновского. Они смотрели на неё с жалостью, почти с презрением. Нет…

Нет!

– Император Александр Павлович, – произнесла она вдруг неожиданно громко и гордо. Слишком гордо для того положения, в котором находилась сейчас. Клэр могла поклясться, что каждый, услышав это признание, изменился в лице. Каждый, кроме Лесова. Он стоял тише всех. Ни с кем не обмолвился словом. Он только лишь смотрел на неё без устали и, казалось, почти не моргал.

– Повторите?..

– Да, вы не ослышались. Некогда я служила государю вместе с человеком, которого вы все отлично знаете.

– Это с кем же?

– С Михаилом Александровичем Равниным.

– Не хотите ли вы в таком случае сказать, что потащились в полк как раз таки ради нашего Мишеля? – встрял Корницкий, как только смолк вдруг разразившийся гомон, больше напоминающий кудахтанье петухов, нежели разговоры офицеров лейб-гвардии.

– Язык попридержи! – прошипел Лесов, бросив на него яростный взгляд.

Ей было достаточно одного слова. Было достаточно только услышать звук его мягкого, хриплого, за долгое время ставшего родным голоса, и сразу же спала с плеч всякая тревожность. Теплом пробежалось по телу ощущение заботы, защищённости, важности.

Он всё ещё был на её стороне.

Без него она бы не справилась. Без него она бы погибла.

Зная Лесова, он бы не хотел сейчас казаться в её глазах спасителем. Клэр не переставала об этом думать, всякий раз высматривая его среди прочих, а когда находила, то тут же отводила взгляд.

– Это угроза?! Вам, граф Лесов, ещё только предстоит рассказать всем присутствующим, на каких основаниях и ради какой выгоды вы покрывали этот позор!

Лесов был готов сорваться с места. Рука его уже потянулась к рукояти сабли. Клэр оказалась быстрее. Ужом она проскочила мимо Петра Христофоровича и, оказавшись напротив Корницкого, заметила, как все вокруг них расступились.

– Позор? Позор?! – выпалила она, приблизившись к его лицу так близко, что стала ощущать тепло его дыхания. – О каком позоре ты говоришь, Гриша? Не я ли покрывала твои похождения с княгиней Пашковской? Не я ли тащила тебя в одиночку сразу после дуэли с её мужем? Я спасла твою жизнь… Тогда ты не считал это позором! – Клэр уверенно смотрела в его светлые глаза, то в один зрачок, то в другой, и упивалась тем, как на лице его постепенно рождалось сомнение. Её ноздри раздувались от гнева. Чувствуя этот гнев кожей, Корницкий едва заметно отстранился. – Костя, Исай… Не вы ли в первую нашу встречу пообещали мне свою дружбу? Или вы были добры ко мне только потому, что я мужчина? – Соболевы молчали. Они переглядывались между собой, смотрели на Клэр, но так и не нашли что ей ответить. – Филя. Не ты ли делился со мной самым сокровенным ещё несколько дней назад? Разве теперь твои чувства ко мне стали другими только потому, что я та, кто я есть? – Фёдор нахмурился. Его высокое тело задрожало, словно старый дуб во время урагана, а щёки стали совсем пунцовыми. Он попытался что-то ей ответить, но получилась такая неразборчивая каша из звуков, что он смутился пуще прежнего и даже не стал пытаться повторить сказанное. – Вы приняли меня. Приняли Константина Ефременко. Сопливого юнкера, с которым делили свою жизнь, переживания, пьянки, всё… Вы приняли меня! Вы назвали меня своим братом, поклялись быть верными и скрепили эту клятву кровью.

Клэр снова подошла к Малиновскому. Голос её вновь сделался спокойным и мягким. Почти женским. Почти её настоящим.

– Я знаю, что вы думаете, – обречённо произнесла она, чувствуя, что все здесь присутствующие настроены против неё. – Знаю, как это выглядит. Знаю, что своим проступком уязвила многих из вас. Вы думаете, что я здесь из-за любовника. Из-за неразделённой любви или ещё какой глупости. Но это не так! Я провалила задание, которое поручил мне император. От меня во многом зависел исход грядущей войны, и одному лишь Богу известно, что теперь нас ждёт. Я сожалею, что не справилась. Сейчас я понимаю, что следовало идти на поводу у разума, а не сердца. Но ничего не исправить… Я струсила, а император не простил моей ошибки. Никогда не простит. Хотя бы в этом он справедлив. Та женщина, которой я была раньше, давно умерла. Теперь я одна из вас. Я юнкер лейб-гвардии гусарского полка! – с гордостью прогремел девичий голос, и все наконец обернулись в её сторону. Долгое время каждый из офицеров разглядывал свои сапоги, землю под ногами, что угодно, но только не Клэр.

– Вздор! – Из общего круга у костра к ней вышел поручик Котов. Он никогда не был доброжелательным, особенно к Клэр. Но сейчас он выглядел чересчур разгневанным и оскорблённым. – Кем вы возомнили себя?! Полагаете, что после вашей сказки среди присутствующих отыщутся ваши покровители?

– Что вас, милостивый государь, так возмущает? Вам ли не знать, что своей отвагой я не уступаю никому из отряда. Даже вам.

Котов сощурился. Сжал губы в тонкую нить так, что они совершенно скрылись за длинными усами. Клэр почувствовала, как между ними накаляется воздух. Гнев. Ярость. Пренебрежение. Казалось, ещё мгновение – и он бы поднял на неё руку. Не посмотрел бы, что она женщина.

– Тут мужчины гибнут. А вы… – Котов запнулся, опьянённый своей злостью. Сплюнул скопившуюся во рту слюну практически под ноги Клэр. – Вы девица! И с мужчинами тягаться вам не по силам. Ваш удел танцы, хозяйство да вышивание. Иной судьбы и быть не может. Не имеете вы права носить этот мундир! День, когда вы надели его, стал позором для всего полка. Это моё слово.

– Полно… остынь уже, Глеб, – вступился Малиновский, который всё это время о чём-то тихо говорил со Степаном Аркадьевичем. – Обвинения твои, конечно, имеют под собой основание. Да вот только не соглашусь с тобой касательно сил этой юной особы.

Выслушав от Котова все упрёки и унижения разного рода, Клэр уже была готова убежать прочь, чтобы никто не увидел её слёз, подступающих от глубокой досады. Но ноги словно вросли в землю. Они стояли твёрдо, и одно только это обстоятельство внушало уважение. Она не слышала своих мыслей. Лишь нескончаемые пересуды мужских голосов.

Малиновский обошёл Клэр. Оглядел худощавое тело с головы до ног своим пристальным хищным взглядом. Тело бросало то в жар, то в холод. Девушка дрожала, но каждый раз, когда чувство страха становилось просто невыносимым, она задерживала дыхание и до боли впивалась ногтями в кожу ладоней. Здесь никто с ней не собирался церемониться. Никаких правил хорошего тона, как во дворце императора Александра. Здесь армия. Суровая солдатская жизнь. И ждать чьей-то милости было глупо.

Клэр не проронила ни звука, несмотря на то что томительное молчание Петра Христофоровича было для неё хуже всякой пытки и с каждой секундой всё сильнее сводило с ума. Время тянулось, и на миг показалось, что судья так никогда и не объявит свой приговор.

– То, что мундир опозорила своим маскарадом – это непростительное бесстыдство. То, что бежишь от нашего государя – это страшное преступление! То, что лгала людям, которых сама же назвала своими друзьями, – это тяжкий грех. – Скованный усталостью голос отражался эхом в ушах, в голове, в груди, в животе, и казалось, что каждое сказанное слово выжигало метку позора на теле девушки. Клэр уже не думала о том, какой видели её друзья в этот миг – сама она ощущала себя римской прокажённой. – Но то, что она девица, – делает ей больше чести, чем если бы она была мужчиной. Думается мне, что от хорошей жизни барышни в армию не сбегают. Значит, причины тому были веские. На своём веку я видел многих вояк, которые вели себя недостойно, трусили, славились жестокостью и бесчеловечностью… Либо просто были не пригодны для службы в армии. – Кто-то у костра хихикнул, и лишь тогда Клэр очнулась. Лишь тогда неожиданно для себя поняла, к чему ведёт Малиновский. – О Константине Ефременко я же такого сказать не могу. Воин ты славный, с этим не поспоришь. Что до государя… Не стоит забывать, что все мы в первую очередь люди. Все под одним ходим. Государь, хоть и избран Богом, а всё же оным не является. И не думается мне, что твой поступок перед ним так тяжек. – Клэр отрицательно замотала головой, всё ещё не способная что-либо сказать.

– Пётр Христофорович! Неужели вы хотите позволить… – Не успел Котов возмутиться, как твёрдый голос Малиновского остановил его.

– Ты, Глеб Алексеевич, своё слово уже сказал. Полагаю, что судьбу этого юнкера должны решить мы все. Даю вам право голоса, господа! – обратился он к перешёптывающейся кучке лейб-гвардейцев, и те разом замолчали и построились в шеренгу точно по приказу. – Что скажете, соколики? Следует ли нам, принимая во внимание доблесть, отвагу и недюжинный талант этой юной особы, позволить ей и дальше нести службу в нашем полку?

Никто не ожидал, что Малиновский спросит мнения нижних чинов. У мальчишек. Клэр же не верила в это сильнее всех. Она была уверена, что одним своим коротким суровым словом он прикажет отдать её под стражу и выдать императору Александру. Вместо этого он доверил её друзьям, словно желая проверить, так ли крепка их дружба, как казалось со стороны. Офицеры ещё некоторое время молчали. Растерянные, сомневающиеся.

Это была надежда. Клэр задышала, оживилась. Лицо её больше не выглядело таким напряжённым и серым от страха. Она сделала шаг навстречу товарищам. Неловкий, тяжёлый от переполняющих её сомнений. Сейчас ей снова казалось, что она всё ещё на той злополучной реке и что опора под ногами вот-вот исчезнет.

Клэр глядела на каждого с опаской и мольбой. На лицах гвардейцев всё ещё читалось недоверие.

– Прежде чем вы озвучите своё решение, – первой начала Клэр, заметив, что никто ещё так и не нашёл нужных слов, – я считаю своим долгом попросить прощения у каждого. Могу только догадываться о том, как тяжело вам сейчас принять решение в мою пользу. Я не хотела уязвить вас и не меньше вашего теперь чувствую стыд и вину… Но хочу сказать следующее. Несмотря на всё, что было, абсолютно каждого из вас я считаю своим братом. И не раздумывая отдам за вас свою жизнь. Те клятвы, что я вместе с вами принесла, никогда не будут для меня пустым звуком. Вне этого полка мне более нет места. Вы стали мне семьёй. Домом… И я скажу вам то же самое, что некогда сказала дорогому Степану Аркадьевичу: если решите прогнать меня, то лучше пристрелите тут, на этом самом месте. Это будет куда милосерднее во всех смыслах.

– Ваша речь, бесспорно, воодушевляет. Однако решение принимается большинством, и я буду солидарен с поручиком. Женщине на войне не место! – первым высказался Габаев и со всей строгостью посмотрел на Клэр сверху вниз. Прежде она не замечала в нём столько высокомерия по отношению к женщинам. Сергей не бросался громкими и длинными речами, но его ответ стал для Клэр мучительно долгим, осязаемо тяжёлым и однозначным, не требующим дополнительных пояснений.

Девушка покорно кивнула и перевела взгляд на остальных. Сердце упало к земле, измученное долгим ожиданием и не способное больше колотиться в груди со всей дурной силы.

– Мы дали тебе обещание. Ты правильно подметила, – начал Костя, и вместе с Исаем они оба вышли вперёд. Младший брат жался к старшему, глядел на него, ловя каждое слово и на каждом кивая. Всё так же неразлучные. Даже в принятии таких сложных решений они оставались заодно. Исай слишком часто спорил и по мелочам противился брату, но ещё чаще он смотрел на него с благоговением. Равно как и сейчас. – Мы будем рады и дальше помогать тебе во всём! Ты показал свой характер, свою доблесть…

– Теперь я буду тренироваться на саблях чаще, чтобы не отставать от тебя. – почти пропищал Исай, перебив брата, не совладав со своими чувствами. За быстрыми словами он, вероятно, желал скрыть неловкость.

– Константин! Ладно Исай от юности своей не понимает всего происходящего, но ты… О чём ты говоришь?! – возмутился Габаев, и его холодное и гордое спокойствие тут же рассыпалось пылью.

– Я, сударь, юн. Но я не глупец, – почти обиженно оскалился Исай и принял серьёзный вид.

– Мы высказали своё мнение, Сергей. Ты же вправе думать по-иному. Не я один видел, на что способен этот юнкер и вопреки тому, что… – Костя запнулся. Не смог подобрать нужное слово, чтобы не обидеть Клэр. Он поправил усы, разгладив их по обеим сторонам и, хмыкнув, продолжил: – Он действительно хорош. Воин, гусар и наш брат по крови. С того самого дня и до смерти.

Клэр вновь забыла, как дышать. Она глядела сквозь подступающие слёзы на Костю и никак не могла поверить в услышанное, ведь всё это время Котов и Габаев смотрели с презрением, недоверием и враждебностью. Её переполняла благодарность и необъяснимое чувство, которое другие пошло бы обозвали влюблённостью. Нет… то было нечто великое, всеобъемлющее, светлое и искреннее.

– Ничего не изменилось. Ты всё тот же Костя. Только теперь мы точно знаем, что рыжих усов у тебя не появится, – попытался пошутить от волнения Исай, но и сам вскоре понял, что шутка не была стоящей. Брат насмешливо потрепал его по кучерявой голове и увёл в сторону.

– Когда её убьют, вы тоже будете так складно петь о братстве и её воинских заслугах? Сможете жить с таким грехом?

– Моя жизнь ничем не отличается от ваших. Вдобавок я сама вправе решать свою судьбу. Отдать жизнь, сражаясь бок о бок с вами, будет для меня честью.

На этих словах Глеб Котов со всей злостью швырнул свою любимую трубку в сторону с такой силой, что все подумали, будто она раскололась надвое. Его лицо изобразило такую ужасающую гримасу, от которой Клэр мгновенно отвела глаза, не пересилив своего страха перед ним. Он выругался на французском. Рвано, грязно, громко. И ушёл прочь. В этот момент многие, верно, решили, что и Сергей вот-вот отправится вслед за ним.

– Двое против двоих. Кто выскажется следующим? – Малиновский всё так же стоял, скрестив руки на широкой груди, рядом со Степаном Аркадьевичем, который вдруг сделался немым как рыба.

Кучка у костра становилась всё меньше. Всё заинтересованнее и нетерпеливее. На этот раз к Клэр вышел Корницкий. Стоило Грише сделать шаг вперёд, и за его спиной девушка наконец увидела его. Никита стоял позади всех и словно нарочно скрывался от её глаз. Штабс-ротмистр уже подошёл к ней вплотную, а она всё не могла отвести от своего спасителя взгляд.

Он скромно жался в стороне. Он молчал. Он не требовал благодарности и выглядел безразличным до тех пор, пока не встретился с Клэр лицом к лицу. Его бледная, почти болезненная кожа освещалась скачущими оранжевыми языками пламени, а тёмные глаза казались волшебными, потому как искрились рядом с этими озорными огненными плясками. Только резкий голос Гриши заставил Клэр обратить на него своё внимание и отвлечься от Никиты.

– Кхм! – недовольно шмыгнул Корницкий, подперев руками бока.

– Гриша?

– Никогда и никому в жизни не позволял оставлять себя в дураках… Тем более женщине! Ты, видимо, решила, что имеешь на это право. Ты знаешь, что я не прощаю оскорбления подобного рода. Ведь я граф Корницкий!

Клэр надула губы и едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

«Сейчас ты больше напоминаешь плешивого индюка, а не графа», – подумала она и вдруг за его чрезмерно серьёзным взглядом расслышала желанное «но».

– Но?.. – повторила она, боясь, что он вот-вот передумает.

– Но ещё ни одна женщина не спасала мне жизнь, ставя под угрозу свою. Вдобавок по сей день ты остаёшься единственной женщиной, которая видела меня обнажённого и при этом не делила со мной постель. – Было видно, как тяжело Грише давалась вся эта наигранная серьёзность. Так она не шла ему. Так была противна его природе. Он не успел договорить и тут же разразился смехом.

– Какой же ты!.. – «идиот» чуть не сорвалось у Клэр с языка, но она вовремя себя остановила. – Благодарю… – почти беззвучно произнесла она.

– Оказывается, некоторые барышни могут пить больше трёх бокалов вина за вечер. А вместо кокетства и глупого жеманничанья в окружении подруг и маменек они способны поражать своей выносливостью и отвагой. Не знаю, как остальным, но для меня честь служить с тобой в одном полку!

– И мне! Мне тоже! – Гриша и Клэр с весёлыми улыбками обернулись на окрылённый сбивчивый голос позади них и уже наверняка знали, кому он принадлежал. Фёдор остановился на половине пути, не дойдя до Клэр пару шагов. – Хоть мне и страшно за тебя, но я… я бесконечно горд знакомству с тобой. То есть с вами… То есть… – Его прерывистые и застенчивые объяснения вдруг прервал всеобщий смех. Все присутствующие искренне и по-доброму захохотали на разный лад. – Прошу меня простить, – сказал он и тут же склонил голову, пряча ото всех налившиеся красным щёки и покрывшийся испариной лоб.

– Благодарю, Филя! И прошу прощения, что обманывала тебя даже больше остальных. Ты с такой искренностью поведал мне о своей невесте той ночью, а я…

– Щебетание Фили было создано исключительно для дамских ушей. Мужчинам слушать его слишком долго просто невыносимо, – встрял Корницкий, и Клэр уже была готова заступиться за друга, но тот нисколько не обиделся, а добродушно согласился и посмеялся с остальными.

– Думаю, решение Степана мы и так с вами уже знаем. Раз привёл родственничка, то уж будь добр сам и следи, – заключил Малиновский, и по его спокойному лицу было ясно, что Степан Аркадьевич уверил старого друга в правильности своего поступка.

– Этот юнкер уже не раз доказал, что сам за кем хочешь из нас проследит. А некоторым ещё и фору даст. – Клэр мельком взглянула на Степана Аркадьевича. Казалось, что старый гусар вновь обрёл свою непоколебимую уверенность. Он был спокоен и рад тому, что всё разрешилось столь чудным образом и что его старинный друг пошёл ему навстречу.

– Хоть большинством голосов решение уже принято, Никита, один ты остался. Есть ли тебе что добавить?

Клэр снова ощутила, как грудь сдавило; как тяжело было ей сделать этот один-единственный вдох; как защемило сердце, а по коже пробежал волнующий холод. А ведь Малиновский всего лишь назвал его имя. Клэр задрожала, словно девчонка, не способная самой себе назвать истинную причину этого страха. Она боялась, но всё же подняла на него глаза.

Лесов всё так же стоял у костра и даже не шевельнулся, услышав слова командира. Клэр на мгновение подумала, что он так ничего и не скажет. Но стоило ей отчаяться, как вдруг он поднял глаза и направился прямо к ней. Он шёл неторопливо, оттягивая своё приближение и надобность озвучить мнение. Его лицо по-прежнему было задумчиво и не выражало ровным счётом ничего. Клэр пыталась выглядеть столь же безучастной, но чем больше она старалась, тем хуже у неё это выходило.

Корницкий сделал шаг в сторону и дал двум друзьям подойти ближе друг к другу. Никита выжидал, молчал и словно хотел сперва что-то услышать от неё. Клэр была прикована к нему и не оглядывалась ни на кого вокруг. Её губы раскрылись и уже собирались что-то произнести, как поручик тут же опередил её.

– Некоторые из вас уже догадались, что я знал секрет этого юнкера ещё до события недавно минувших дней. Должен сказать, что не раз просил сию особу по своей воле оставить службу в полку. Но ни бесконечные уговоры, ни угрозы не смогли сломить в ней того воинского духа, что присущ каждому гусару. Более того, за всё это время она не только не просила помочь ей в чём-либо, но ещё намеренно и упрямо отказывалась, когда я сам изъявлял желание эту помощь ей оказать. Посему у меня нет никаких оснований препятствовать в её дальнейшем пребывании здесь. Пусть сама распоряжается своей жизнью и служит отечеству, как считает нужным, а там время покажет, гусар она или нет.

– Что же, почти единогласно! – провозгласил Малиновский, и с лица Клэр наконец исчезла последняя капля сомнения. – Если ты за столь короткое время смог заручиться поддержкой таких славных и бравых молодцов, как эти, значит, в тебе поистине течёт воинская кровь!

– Благодарю вас! – облегчённо сказала Клэр и от нахлынувшей радости чуть ли не кинулась на шею Петру Христофоровичу.

– Ну не повезло тебе мужчиной родиться, что же поделать, – сказал он очень тихо, склонившись над самым её ухом, и по-доброму улыбнулся.

– Клянусь с честью нести эту службу до самого конца.

– Ах, доченька… Храни тебя Бог! А нас, грешных, пусть простит, что дозволили тебе это.

* * *

Они сидели так, словно ничего не произошло, ничего не изменилось. Как и раньше, небольшая компания окружила костёр и беседовала обо всём на свете. Клэр никак не могла свыкнуться с мыслью, что теперь ей больше нечего скрывать. Тяжёлая, временами непосильная, ноша больше не тяготила. Котов так и не вернулся к ним, и хоть Малиновский уверил её в том, что поручик никому не расскажет о произошедшем, в душе Клэр всё равно в этом сомневалась. Глеб Котов с самого начала недолюбливал её, а теперь у него появился достаточно веский повод прогнать девчонку с позором. Сергей заметно смягчился и, казалось, принял решение большинства.

Всё выглядело прежним. Многие, как, например, Корницкий, продолжали без стеснений ругаться и обсуждать всякие пошлости. А Клэр этому радовалась. И словно смеялась над этим теперь чаще, чем прежде.

– Я никак в толк не возьму… – Клэр едва смогла оторваться от тарелки с ужином, который приготовил Фёдор. Чувство голода стало мучить бедняжку, едва она успела открыть глаза. – Зачем всё-таки ты уговорила Степана взять тебя в полк? – спросил старший Соболев, придвинувшись к Клэр ближе и протянув ей только что наполненную пивом кружку. Клэр глянула на неё неохотно, но всё же взяла, поставив ещё полную тарелку на землю.

– Я опасалась, что император быстро отыщет меня. Разве стал бы он искать девушку в гусарском полку? – Она сделала небольшой глоток. Пиво оказалось на редкость вкусным и мягким. Жадно поднесла кружку к губам во второй раз. В лицо устремился дым. Тёплой рукой погладил он кожу, и тут же от его прикосновений защипало глаза. Клэр закашляла, а вместе с ней в унисон и сидящий подле Костя.

– В голове не укладывается! Ты видела самого императора Александра! – Исай жадно допивал уже вторую кружку пива, беспокоясь, что её отнимет брат. Язык его постепенно начинал подводить, и он временами замедлялся, старательно пытаясь произнести слово чётко и целиком.

– И не только видела, – прошептала Клэр зловеще, точно рассказывая страшную старую сказку, – но ещё и говорила с ним. И не только с ним. Со многими влиятельными людьми, включая и императора Франции.

– Самого Наполеона! – От восторга у юного Исая чуть не выпрыгнули глаза и не упала из рук кружка.

Клэр приняла серьёзный вид и не стала смеяться над юношей. Однако очень хотелось.

– Так и как же нам тебя звать?

Клэр смутилась. Никогда прежде этот вопрос не вызывал в ней столько смятения, как сейчас. Она сделала вид, что томительно размышляет над этим, однако решение было принято почти сразу.

– Думаю, что всем будет лучше, если я так и останусь Константином Ефременко.

Не успели офицеры огорчиться, как вдруг Гриша резко поднялся на ноги и с гордым всезнающим видом произнёс:

– Её имя Клэр. И вы, господа, должны помнить её с того самого бала-маскерада у Милановых, что проводился по осени. Равнин был на нём желанным гостем и, как принято, взял всех нас с собой.

Каждый из присутствующих затих и безмолвно обратился к девушке за подтверждением. Они поражённо рассматривали хорошо знакомого им рыжего юношу, пытаясь отыскать хотя бы малейшие сходства с той нежной и очаровательной барышней, в которую так был некогда влюблён их друг. Лишь Лесов сидел, не выражая никакого удивления. Он устало смотрел в пламя озорного костра и, погружённый в свои думы, делался всё мрачнее.

– Не вы ли, бар… – осёкся Гриша, – милостивый государь, спасались от сбежавших крестьян?

– Всё так, – понуро ответила Клэр, словно этот факт был ей постыден. – Но?..

– Кулон Михаила на вашей груди. Он бы никому на свете не отдал бы его просто так. И раз уж вы носите его герб, стало быть, это и вправду вы. – Корницкий сиял от радости, как если бы выиграл в карты жалованье за три года вперёд. Его довольные глаза и победоносная улыбка буквально кричали: «Я жду громких оваций! Восхваляйте меня!»

Чёрствый кусок хлеба чуть не встал у Клэр поперёк горла. При мысли, что каждый успел рассмотреть её нагой, сделалось дурно. Клэр смущённо потупила взгляд и, кажется, её стыдливость заметили остальные, поскольку в тот же миг замолчал даже Корницкий. Девушка нырнула свободной рукой под ментик. Прокралась пальцами под рубаху и наткнулась на что-то тёплое и маленькое. Признаться, она и забыла о подарке Мишеля: совсем нечасто удавалось ей в последнее время мыться и переодеваться, а когда и удавалось, то делала она это наспех под страхом быть замеченной. Клэр одним движением вытащила наружу кулон в форме клевера. Рыжие бровки сомкнулись на переносице, и девушка сосредоточенно взглянула на украшение словно раньше никогда и не видела.

– Это в прошлом. Не хочу, чтобы вы отныне стали относиться ко мне как-то иначе, – сказала она, не отрывая глаз от фамильного герба Равниных. – Клэр больше нет… Есть Константин Ефременко, юнкер лейб-гвардии гусарского полка, и не будем больше об этом. – Голос в мгновение наполнился печалью. Такой ранящей, одинокой и далёкой, что многим была чужда.

– Что же, Константин Ефременко, – шутя начал Корницкий, завидев, что вслед за Клэр некоторые товарищи также печально повесили нос. – Раз тебе не надобно особого отношения, думаю, я продолжу разгуливать по утрам голышом.

Раздался смешок. Клэр с нескрываемым возмущением выпучила глаза. Она оживилась. На лице точно по волшебству растаяла тоска.

– Дело твоё… – начал было Гриша с наигранной заботой, – только сдаётся мне, что твоё целомудрие крайне тяжело уживается с таким срамным человеком, как я. Да, да, знаю!.. – он всплеснул руками. Обошёл вокруг костра и остановился прямо за спиной у Клэр. – Хочешь сказать, что я вдобавок ко всему ещё и скверный? Тут-то ты прав.

– Я ничего такого не говорил! Ты сам веришь во всё, что придумываешь. Хочешь ходить обнажённым, что же, ходи, – сказала она почти равнодушно. – Да и… – Клэр замялась. В иной раз она бы смолчала, но только не теперь. В ней и так сомневаются. Надобно быть смелее, грубее. – Кто сказал, что ты первый мужчина без штанов, которого я увидела?

От собственных слов по телу пробежала дрожь. Колючая, кусающая и раздражающая. Клэр боролась с чувством неловкости столько, сколько могла и как могла. Щёки изнутри были до крови искусаны. Во рту почувствовался неприятный и в тот же миг приносящий облегчение привкус железа. Губы почти онемели, а тело сжалось от страха и минутной дерзости.

Друзья были поражены. По их лицам можно было догадаться, что увидеть юную девушку в мундире для них менее удивительно, чем услышать от этой девушки рассказы о том, с кем и когда она делила постель. Клэр так и не набралась сил оторвать взгляд от костра и взглянуть на кого-то из своих друзей.

– О-о. – Клэр улыбнулась с азартом, когда заметила, что своими словами застала врасплох даже Гришу. Корницкий нездорово хихикнул и не сразу нашёл что ответить. – Минутку! – Вновь его лицо заиграло весельем. Недосказанность разжигала в нём любопытство. И не только в нём. Он потеснил сидящего рядом с Клэр Костю и присел рядом, удерживаясь на бревне, что служило им вместо стульев. – Я правильно понял, что ты?.. – Светлые глаза зажглись, и дело было далеко не в догорающем огне, что всё ещё плясал рядом. Корницкий страшно желал услышать продолжение. Он с жадностью сделал глоток пива и по нерасторопности пролил часть на мундир.

– Граф, вы серьёзно? – Гриша подпёр лицо рукой и кивнул несколько раз. Клэр раздражённо вздохнула, закатила глаза. А он всё ждал ответ. – Как ребёнок… Я не девственница, – отчеканила она, посмотрев ему прямо в глаза. Клэр знала наверняка, что он не отстанет, пока не получит желаемое, словно и впрямь был избалованным ребёнком.

До этого момента вокруг костра сделалось так тихо, что были слышны разговоры с соседнего бивака. Вмиг эта неловкая, скромная тишина оборвалась. Рассыпалась на жёлтые искры и поднялась высоко, гонимая ветром. Кто-то закашлялся, подавившись пивом. Кто-то лихорадочно, нарочито громко стал закладывать табак в трубку. А кто-то, как Фёдор, боялся произнести и слово от стыда.

– Ну раз уж мы затеяли этот разговор… не могу не расспросить, о каком количестве мужчин мы говорим?

– Гриша, хватит, – прозвучал спасительный голос, но Клэр вопреки ему всё же ответила.

– Их было двое.

– Надеюсь, в твоём скромном списке есть князь Равнин?

Корницкий никак не мог остановиться. Какая возмутительная, прогрессивная, невоспитанная и невозможно поразительная особа! Он закинул ногу в вычищенном до блеска сапоге на бревно и опёрся на неё локтем, не сводя своего внимательного, пытливого взора с Клэр. Могло показаться, что за всей этой увлечённостью он даже забывал периодически моргать.

– Гриша, заткнись уже! – вырвалось у старшего Соболева, который вопреки ярому интересу своего младшего брата, что слушал в оба уха, боясь упустить хотя бы слово, уже не мог терпеть бестактность товарища.

– Юнкер Ефременко не был против! – театрально и как ни в чём не бывало отозвался он на замечание друга. – Я лишь хотел увериться, что нашему бравому Мишелю наконец повезло в любви!

– Прошу меня простить. – Клэр с остальными резко оглянулись. На противоположной стороне костра тихо сидящий Лесов вдруг обрёл голос. – Вспомнил, что так и не расседлал Парадёра. – Он вскочил и, более ничего не объясняя, быстрым шагом удалился. Стоило ему исчезнуть, как послышались перешёптывания. Товарищи переглядывались, но никто так и не решился что-то сказать.

– А я ведь свою лошадь тоже в порядок не привела. – Клэр допила остатки пива, которые сладкой белой пеной лежали на дне. Не потому, что было жалко оставлять, а потому, что она знала, что разговор с Никитой будет непредсказуемым и, возможно, трудным. Девушке верилось, что эти последние капли способны погасить в ней волнение и робость. Придать сил.

Она протёрла губы тыльной стороной ладони и, минуя, требующие объяснения взгляды друзей, чуть ли не сразу сорвалась на бег – боялась, что Никита успеет уйти очень далеко. Никто не вымолвил ни слова. Даже Корницкий вдруг замолк.

Быстро пропал треск от поленьев, что подбрасывали в костёр. Пропал и чарующий, тёплый запах ужина в котелке. Потух свет от факелов. Глаза быстро привыкли к синей темноте, и Клэр ни на секунду не сбавляла шаг. В конце дороги девушка уже увидела спину дорогого друга.

Кончились дома. Кончились последние огни других солдатских стоянок. Впереди были лишь худые деревья да широкая извилистая дорога, по которой они шли из Царского Села. Лесов стоял один, устремив взгляд в далёкую непостижимую высоту, усеянную серебряными звёздами. Его фигура чернела на фоне и без того кромешной темноты.

Клэр замедлилась. Фуражка осталась у костра, и теперь рыжие пряди волос нежно волновал апрельский ветер. Девушка хотела заявить о себе сразу, как только приблизилась к другу, чтобы не застать его врасплох. Однако почему-то голос обманчиво дрогнул и не издал даже лёгкого звука.

Они поравнялись.

Лесов затаил дыхание, стоило ей приблизиться. Казалось, что он узнал её ещё по шагам вдалеке. Этим осторожным, лёгким и застенчивым шагам в армейских сапогах со шпорами. Оттого и не прогнал. Оттого и позволил разделить с ним это ночное молчание.

Клэр ещё долго думала, что сказать.

Молчала, а Лесов этим наслаждался и испытующе не говорил ничего в ответ.

– Я должна поблагодарить тебя за то, что ты…

– Ты ничего мне не должна! – отрезал он и насилу оторвал взгляд от пленительной бледной луны, когда её прикрыло облако.

– Ты спас мне жизнь! И чуть ли не ценой своей. Покажи свою руку.

– Это лишнее. – Его голос, до сих пор нежный и мягкий, вдруг огрубел и своей холодностью колол больнее самого острого клинка.

– Покажи. – Клэр осторожно взяла его за кисть руки, но даже от такого едва уловимого касания Лесов содрогнулся. – Прости, больно? – Она с сожалением взглянула в его лицо, но не увидела на нём и тени мучений. Никита не ответил, но теперь уже покорно протягивал ей обе руки.

Правая кисть была перемотана, но даже через плотную белую тряпицу проступали пятна крови на месте, где были костяшки. Клэр нахмурилась, поджала губку и чуть было не расплакалась от увиденного. Девушка вообразила, как Никита мучается сейчас. Она была почти уверена в том, что сними она этот бинт с его рук, то увидит под ним изуродованные, лишённые сил тонкие пальцы.

– Прости… мне так жаль, – жалобно прошептала она и бережно коснулась его руки.

– Ты сошла с ума? Ты действительно ничего не понимаешь?! – вдруг вспыхнул Лесов, обхватив перевязанными ладонями её нежное лицо. Он смотрел дико, почти враждебно, но с такой страстью, что от этого взгляда Клэр замерла, перестав ощущать даже землю под своими ногами. – Ты жива! Я спас тебя! И я так этому рад. Ты даже представить не можешь…

– Но твои руки… и ты сам чуть не утонул.

– Плевать на мои руки. Скоро заживут! Да если бы ты утонула в этой проклятой реке, я бы… – Лесов тяжело задышал. Надрывно. Словно каждый вдох обжигал лёгкие. Он почти кричал, а Клэр сжималась в его руках от каждого нового слова и едва сдерживала слёзы. Он и сам был готов расплакаться. – Я знаю, что твоё сердце занято другим и что я не вправе на него претендовать. – Он облизнул пересохшие губы. – Но это не значит, что я смогу жить… смогу дышать без тебя. Встречать новый день и притворяться, что эта заунывная необъятная пустота внутри вызвана чем-то другим, а не твоим отсутствием. До недавнего времени думал, что смогу. Но в те невыносимо длинные мгновения, когда нас разделял лёд, я понял, что готов отдать всё что угодно, лишь бы ты выжила. Лишь бы просто жила. Гусар без рук, что ж, пускай! Я бы с лёгкостью покинул службу и всю оставшуюся жизнь скучал бы. Но твою смерть я не увижу. В этом я клянусь тебе перед Богом.

На девичьем лице изобразилось ужасное смятение. Щёки зарделись от холода и услышанных слов. Клэр затаила дыхание. Горло словно обвили чугунной цепью. Из последних сил она смотрела в его наполняющиеся влагой тёмные глаза и болезненно прикрывала свои. Горячей волной поднялось новое чувство, прежде неизвестное, чужое и нездешнее.

– Молю! Не говори ничего, – сказал он голосом, в котором была дрожь. – Просто знай, что тогда в сарае ты спасла не только моё тело, но и душу. Это я в долгу перед тобой. Мой мрак преследовал меня с самых младых лет и оставался в сердце достаточно долго, а ты вернула те времена, когда душа моя ещё знала свет. Я разочарован в обществе, разочарован в себе, в жизни. Я сам себе ненавистен за то, что делаю. Но не могу по-другому. А твоя дружба…

– Никита. Пожалуйста!.. Не говори о себе так, словно ты чудовище. Хоть ты и пытаешься всем это доказать… я знаю точно, что ты лучше этого.

Лесов посмеялся над её словами. Левый уголок губ приподнялся, образуя неглубокую ямочку на щеке. Глаза не выражали ровным счётом ничего. Ни радости от веры в его лучшие качества, ни чрезмерной для такого молодого человека, как он, тоски.

– Я могу как-то отблагодарить тебя за то, что… – девичий голос прозвучал вкрадчиво и тихо.

– За то, что спас твою жизнь? – Клэр молча кивнула, и рыжий локон небрежно упал на лоб. Лесов выдержал паузу. Чуть заметно стиснул губы и наклонился к ней ближе. – Есть одна малость. – Рука потянулась к её лицу, но вместо того, чтобы отстраниться, Клэр продолжила стоять на месте. Одним долгим, осторожным движением он убрал растрепавшиеся волосы с её лба. Глаза его при всей нежности голоса казались зловещими. Они сливались с ночным мраком; горели, играли фосфорическими переливами.

Клэр и Никита были практически одного роста, но отчего-то девушке вдруг показалось, что друг возвышается над ней, точно таинственное опасное существо, обитающее в ночи и ею же порождённое. Словно утащит сейчас за собой в бездну, несмотря на красивые речи.

Сердце забилось как бешеное.

Затрещало в груди битым стеклом. Заболело.

По телу раскинулся жар, облизнул своим тёплым шершавым языком нежную кожу. Лесов всё медлил с ответом, а терпение Клэр стремительно иссякало.

– Что же ты хочешь? – Лесова словно выдернули из дрёмы. Юноша посмотрел на Клэр вдруг прояснившимся взглядом и сделал шаг назад.

– Тучи рассеялись. Взгляни. – Клэр вместе с ним подняла глаза на чёрное полотно и чуть было не ахнула от раскинувшейся перед ней красоты. Весь купол, весь небесный ночной свод был усеян крохотными яркими звёздами. – Кажется, даже природа благоволит тебе сегодня. Я планирую ночь напролёт любоваться этим божественным великолепием. В благодарность за своё спасение можешь сделать мне одолжение и разделить это время со мной. Вдобавок… вы, юнкер Ефременко, ещё должны мне фант, помните?

– Какой ещё фант?

– В первую нашу совместную поездку в Петербург между мной и Гришей завязалось пари. Ты и Фёдор до сих пор остаётесь моими должниками.

Клэр посмотрела на него изумлённым взглядом, пока на губах медленно проявлялась радостная, застенчивая улыбка.

– Точно уверен, что хочешь потратить своё желание именно на это? Я с огромной радостью составлю тебе компанию и без него.

– Нет. Пусть будет именно так.

Лесов хотел было протянуть ей руку. Она почти дёрнулась в сторону Клэр. Так полагалось по всем правилам хорошего тона, только в их случае эти нормы и правила были абсурдны и, вероятнее всего, опасны. Девушка посмотрела на Никиту исподлобья и, поймав на себе его взгляд, поняла, что в этот момент они подумали про одно и то же. Неподалёку расхаживали гвардейцы, и одному богу известно, что придёт им на ум, если они увидят своих полковых товарищей держащимися за руки.

Юноша выпрямил спину и молча куда-то пошёл. Клэр вздохнула то ли от досады, то ли от того, что её друг снова уходит, ничего не объяснив, а она вынуждена бежать за ним, точно собачонка. Это раздражало и провоцировало на колкость. Но Клэр молча пошла за ним.

* * *

Неподалёку от их бивака стояли телеги, которые сопровождали полк. Там была и солдатская артель, и припасы, и оружие, и вьючные лошади офицеров. Однако среди изобилующих вещами и продовольствием повозок Лесов отыскал и те, что были заполнены сеном и прочим кормом для скота. Выбрав наиболее отдалённую и самую низенькую телегу, которую в народе прозвали «смоленской», он снял с портупеи свою саблю, поставил рядом с колесом и взлетел на эту телегу с одного прыжка. Такими лёгкими и ловкими показались его движения, словно Никита тем и занимался дни напролёт, что запрыгивал на подобные телеги. Он подмял под собой сено и утонул в нём, не дожидаясь, когда Клэр присоединится к нему. Юноша заложил левую руку себе под голову и обратил взгляд в высоту. Над его лицом возвысилось белое облачко разгорячённого дыхания, поднялось и исчезло в пустоте.

– Кажется, тут мало места для двоих, – сказала Клэр, оценивающе оглядев телегу снизу доверху.

– Как в народе говорят… в тесноте, да не в обиде? – практически сразу ответил Лесов, не перемещая взгляда с неба на Клэр; почти равнодушно. Она молчала, стояла напротив и не предпринимала попыток лечь рядом с ним. – Ты в любое время можешь уйти. Мне не нужно одолжений. Никак нельзя стать единым целым с прекрасным насильно. – Никита тяжело замолчал и вдруг, словно торопясь не успеть за собственными мыслями, добавил: – Рано или поздно… каждый из нас понимает, что роднее мира вокруг у нас нет. Люди не могут быть столь же прекрасными, чистыми и беззлобными, как горные ручьи, звенящие своими серебряными брызгами; как ласкающие кожу июльские лучи растворяющегося за синим горизонтом солнца, алого, горячего; как аромат медовой липы, который разносится за десятки миль, и кажется, что пропитывает каждую частичку твоих одежд. Вечно живущие горы! Эти громадные вершины, пленённые ледяными обжигающими ветрами и спящие под пеленой бархатного снега. Человеку никогда не стать таким же покойным, величавым и верным. Лишь горы веками хранят твои тайны, пусть даже и самые уродливые. А поля?! Раздольные, золотые, те, что в хороший ветер похожи на разыгравшиеся морские волны… Человек не стоит этой прелести. Потому и не ценит.

Клэр жадно вслушивалась в каждое слово, в рябь в голосе и в каждый наполненный неизлечимой печалью вздох. Нега растворилась в воздухе, стоило ему вновь замолчать. Клэр тряхнула головой, заставляя саму себя пробудиться от вдруг наступившего умиротворения.

– Подвинься, – упрямо фыркнула она и, оттолкнувшись ногой, взгромоздилась на телегу. Из-за её неуклюжих движений их тела на мгновения соприкоснулись. Клэр практически упала на грудь друга, и тот от неожиданности что-то пробормотал неразборчиво на французском. – Извини…

– Сколько ещё раз за сегодняшний день вы решите принести мне свои извинения, юнкер?

– Надеюсь, что нисколько. Да и день уже подходит к концу. – Клэр не смотрела на лицо Лесова, но почему-то ей показалось, будто он улыбнулся её словам. Девушка попыталась принять удобную позу, но после бессчётных попыток и ёрзаний на одном месте всё же легла так, как получилось.

Неудобно.

Под поясницей что-то давило, ниже колена свело ногу, и Клэр чуть было не пискнула от боли, шея быстро затекла и стали ощущаться натянутые мышцы, но, несмотря на всё это, она чертовски стеснялась двигаться и шуршать соломой, нарушая покой друга.

Клэр и Никита лежали слишком близко. Их плечи касались друг друга, и они всячески делали вид, что этого не ощущают. Взгляды были устремлены к звёздам. Чем дольше Клэр вглядывалась в небосвод, тем ярче становились эти серебряные точки, и уже через короткое время они из белой пыли превратились в холодные сияющие камни, похожие на те бриллианты, что украшали ожерелья и тиары всего семейства Романовых на балах.

Стоило небесным телам приобрести тот первобытный, сковывающий и поражающий своей красотой вид, девушка потеряла дар речи.

Замерла.

Задышала спокойно и размеренно и словно позабыла о том, что она не одна. Слова казались излишними, да и вряд ли они могли посоперничать в утончённости и великолепии с самими звёздами.

– Красиво, верно?.. – поинтересовался вдруг Лесов, и не будь Клэр так увлечена мерцанием, явно бы заметила, как осторожно и даже неуверенно он это спросил. Так, точно её ответ был для него важен и значил слишком много.

– Да, – ответила она тихо, зачарованная необъятной и яркой ночной вуалью.

– Вот там… смотри! – Лесов приподнялся, опёрся на локоть, а свободной рукой стал показывать куда-то вдаль и так тянулся, точно старался коснуться пальцем неба. – Созвездие Льва.

– Не Большая Медведица? – сощурившись переспросила Клэр с видом знающего человека, видя перед собой жемчужный хоровод, похожий на перевёрнутый ковш. Лесов не сдержал смеха. – Что?.. – возмутилась девушка и обратила лицо к другу. – Очень похоже!

– Вовсе нет.

Их абсолютно разные взгляды притянулись друг к другу и застыли на мгновение; мимолётное, короткое. Но даже оно успело взбудоражить кровь, пробудить неизвестные прежде ощущения, немного постыдные. Неловкость сменилась страхом, и озноб от него поскрёб когтистыми пальцами кожу, поднял каждый волосок на руках. Глаза карие, но в ночи чернее самой глубокой расселины, не отрываясь смотрели в голубые, которые даже во всепоглощающем мраке источали свет; лазурный, ледяной, точно весенняя капель, озаряемая ярким солнцем.

Они разом стыдливо отвернулись, словно поняли, что думают об одном и том же.

Робость сковала их языки молчанием гораздо сильнее, чем любая клятва.

Друзья ещё долго лежали в этом молчании; двадцать, тридцать минут… А может, и того больше. Для этих двоих время замерло, и подобно сизому утреннему туману оно растворялось в ветвях голых деревьев, в шелесте пробивающейся из промёрзлой земли травы и становилось единым с мглой вокруг. С каждой секундой настоящее всё больше тянуло назад и с каждой секундой сопротивление ему делалось сильнее. Как же не хотелось вновь в него возвращаться. Как же хотелось остаться в этом мгновении навсегда.

Звёзды глядели на друзей, лежащих в телеге, с не меньшим интересом, чем они смотрели на них. Со стороны могло показаться, что Никита и Клэр прислушивались к этим мерцающим огонькам, к их безмолвному, чудесному, серебряному шёпоту издалека; всё о чём-то рассказывающему, но понять который можно было лишь сердцем. Лесов ещё не раз открывал своему новому и, пожалуй, единственному другу мысли, мучившие его молодое, истрёпанное тяжёлыми событиями сердце. Он говорил о природе вокруг, как о таинстве, и всё чаще его рассуждения возвращались к тому, что человек не способен постичь её истину до конца. Он был убеждён, что в каждом деревце, в каждом ручейке, в каждой травиночке и уж тем более в бескрайнем облике небес с его блуждающими огненными слезами есть сила незримая, но великая! А каждый, кто пытается хоть на миг приблизиться к ней, понять её, непременно станет ощущать себя беспомощной крупицей в огромных лапах вершителя судеб, уродливой, глупой и бесцельной.

* * *

Вокруг затихли голоса солдат и офицеров, которые до сих пор не спали, а грели косточки у костров. Замолчали лысые деревья, успокоился подвывающий ветер, и на город с его окрестностями опустился призрачный сон. Клэр не слышала ничего, кроме тихого дыхания друга, что так же, как и она, по-прежнему не отрывался от звёзд.

– Часто ты смотришь так на звёзды? – нежно прозвучал девичий голос, и Клэр лишь через мгновение поняла, каким же примитивным был её вопрос.

– Частенько, – ответил он и даже не попытался уколоть или упрекнуть её в глупости.

– Ты во всём и всегда пытаешься найти смысл, но что скажешь про них?.. Какой смысл в этих звёздах, для чего они нужны?

– Чтобы вдохновлять! – без колебаний ответил он вполне серьёзным и сдержанным тоном.

– Могу я ещё спросить? – осторожно начала девушка, боясь, что всё же показалась Никите глупой.

– Если только твой вопрос не будет связан с Михаилом Равниным.

Клэр почувствовала ядовитую горечь его слов. Девушка в мгновение взбодрилась, и теперь уже она возвышалась над Лесовым, опираясь на правую руку.

– За что ты его так не любишь? – Клэр нахмурила брови и придвинулась ближе, давая Никите понять, что в этот раз от ответа ему не уйти. – Степан Аркадьевич как-то сказывал мне, что вы были чуть ли не закадычными друзьями.

– Верно говорит Степан, что были. Только теперь это в прошлом. Хотя стоит задуматься: если дружбы больше нет, то была ли она вообще? Друзья либо навеки, либо никогда.

– Расскажи мне!

– Иначе что? – недовольно рявкнул Лесов и испытующе посмотрел на Клэр в ответ. Он внутренне улыбнулся, но так горько, что его бархатные глаза будто стали ещё темнее.

Клэр взбешённо развела руками, попыталась спрыгнуть с телеги, фыркнув перед этим от досады, что все разговоры о духовном и глубоком в один миг сошли на нет. Желание уйти было ярким и сильным. Грубить Лесову не хотелось. Он всё ещё был тем, кто спас ей жизнь. «Посмотреть на звёзды?..» Никто не просит такую плату за спасение! Он мог потребовать всё что угодно. Почти всё. И она бы сделала это! Но теперь тяжесть от чувства неоплаченного долга душила так же нещадно и больно, как петля на шее преступника. От чрезмерно грозного своего голоса она снова раскашлялась. Рвано, громко. Но возможно, что именно её недомогание заставило Никиту смягчиться.

Стоило девушке наконец предпринять попытку оставить друга, как тут же крепкая рука в повязке обвила тонкое запястье, не давая даже дёрнуться. Клэр непроизвольно пискнула. Хватка оказалась настолько крепкой, что могло показаться, будто руки Лесова вовсе не были изувечены. Он сжимал пальцы сильно, но не причинял ей боль. Внешне его лицо оставалось покойным. Ни одной морщинки не пролегло.

– Мы дружили с детства, – начал он с такой горечью в хриплом голосе, словно собирается поведать не только историю дружбы с Мишелем, но и историю всей своей жизни. – С самых ранних лет, с каких я себя помню, у меня был одинединственный друг. В ту пору я не вызывал чрезвычайного интереса у сверстников. Ни у кого, кроме Михаила Равнина. Наши имения были совсем рядом. Семьи наши, а вернее князь Александр Григорьевич Равнин и моя бабка, часто наносили друг другу визиты… – Клэр сидела на самом краю телеги и глядела на Никиту из-за плеча. Вскоре он ослабил хватку, заметив, что, получив желаемое, Клэр больше не пытается бежать. – Михаил и я были как братья. Не по крови, конечно, но гораздо ближе – по духу. В его преданности я не сомневался ни на миг. Мы вместе росли. Вместе познавали жизнь, душевные метания, учились… Мы делили победы, опыт, и каждый при этом чувствовал свою значимость для другого. – Никита говорил сухо. Его голос дрожал то ли от обиды, то ли от пронизывающего холода наступающего на пятки утра. Он прокашлялся, ощутив першение в горле, и поспешил выше поднять воротник ментика. – Мы даже в один день поступили на службу в полк, – сказал он и вдруг улыбнулся картинкам из прошлого, которые, по-видимому, он уже и не надеялся так отчётливо вспомнить. – Служба наша не затмила привязанности друг к другу, но постепенно стала делать нас разными. Когда отец Михаила скоропостижно скончался, его тут же вызвал к себе император Александр. С тех пор князь Равнин изменился до неузнаваемости. На письма он отвечал редко и скупо. В полку появлялся и того реже. Пропасть между нами росла и росла, пока в один день не превратилась в бездну без начала и конца. Не успел я прибыть в полк, как тут же начал писать, и много. Если прежде я писал о своей юношеской тоске, неразделённой любви, о дружбе и о том, как жестоко обходилась со мной жизнь с раннего моего детства, то теперь стихи мои были весьма дерзки и опасны. Я имел неосторожность написать ряд стихотворений… в которых выражал свой взгляд на светское общество, а в особенности на приближённых государя нашего.

– Мишель прочёл их? – спросила Клэр, опережая его мысли.

– Я помнил, что на службе у царя он сделался его ушами. Поэтому знал, что показывать ему их не следует. На мою беду, столичный Петербург наш падок на всякую грязь и слухи. Мои стихи очень быстро расходились по самым влиятельным местам и салонам. Их переписывали. Их пересказывали.

Клэр ощущала саднящую в груди обиду, как если бы сама была участником этой истории. Она помнила предательство Мишеля; помнила, как он оставил её, как предпочёл правду императора её правде. Помнила предательство Франсуа, точно оно произошло вчера. Она помнила. Поэтому сочувствовала Никите настолько, насколько позволял ей опыт пережитых страданий. Ни больше ни меньше.

– Когда про них узнал император… знаешь, что сделал твой возлюбленный? – сказал Лесов с надрывом и болью в глазах, но даже не ждал, что Клэр ему что-либо ответит. Девушка продолжала понуро молчать. Даже не кивнула. Однако всем своим видом дала понять, что готова слушать его дальше. – Он первым делом рассказал царю о том, кто их автор. Он даже не известил о своём намерении меня. Это дело его чести… а его честь не может быть запятнана таким нелепым обстоятельством, как мои стихи. Долг службы и то, каким он должен оставаться в глазах государя и двора, оказались для него важнее нашей доброй дружбы. Он услужливо убрал меня со своего пути, подобно тому, как я убираю навоз моего Парадёра. Без чувств и сожалений. Я никогда не забуду этого. И никогда его за это не прощу.

– Оказавшись на его месте, неужели ты не поступил бы так же?

– Признаю… правда всегда была святыней для меня. – Никита взглянул на неё вымученным взглядом, задумался на мгновение. Проглотил вставший в горле ком и поспешил продолжить свою мысль: – Однако ради Михаила я бы без колебаний солгал. Даже царю бы солгал.

Воспоминания снова звенящей неразрывной цепью потянули картинки прошлого одну за другой. Лесов мучительно улыбнулся. Вероятно, он вообразил, что даже такая улыбка сможет отвлечь Клэр от грусти в его глазах.

– Ты поэтому такой нелюдимый? Поэтому закрылся в своём мире и никого в него не пускаешь?

– Дружба – это роскошь! Я уже говорил так однажды. Вдобавок у меня есть прескверная черта. – Лесов расправил плечи и играючи, словно не было ещё минуту назад горя и слёз в его глазах, продолжил: – Вернее сказать, привычка. Люблю, знаете ли, наделять других людей добрыми качествами и присваивать им подвиги, на которые они своей природой никогда не решатся.

– Какими же качествами ты наделил меня? – Клэр лукаво приподняла бровь со всей присущей ей женской манерой. Почти кокетливо. Лишь когда взор друга похолодел, она зарделась, отвернулась и стала смотреть под колёса телеги, точно там кто-то прополз или пробежал.

– Скажу без утайки. Я не смог оценить достоинства, которые у тебя и так есть. Ты храбра, честна и добра даже к таким подлецам, как я. Я же считал тебя не способной ни на что; трусливой, безразличной, хрупкой, заносчивой…

– Кто бы говорил о заносчивости. – Клэр разразилась смехом, обратив свой искрящийся взгляд на Никиту. А он даже не дёрнул уголками губ. Смотрел на неё серьёзно, словно заворожённый, и молчал. – Не только с тобой Мишель обошёлся так жестоко, – добавила она и с сожалением положила свою руку на его. – Тогда на квартире я рассказала тебе о том, как глубоко он ранил и мои чувства тоже. Я всё ещё не знаю, смогу ли простить его до конца. Но… я уговариваю себя верить в то, что иначе он действительно не мог.

– Можешь пообещать мне кое-что, – спросил он вдруг встревоженно, но в то же время так твёрдо, точно уже давно не слушал Клэр, точно давно забыл про Мишеля и никак не мог задать мучающий его вопрос. – Пообещай мне быть осторожнее, пообещай не рисковать жизнью. Тебе ни к чему демонстрировать перед всеми свою храбрость. Любое геройство чаще всего заканчивается пулей в спину. Судьба, как и война, не любит героев, к ним она наиболее беспощадна. – Лесов перевёл дух, от волнения жадно вдохнул прохладный воздух и, больше не глядя на таинственное, дышащее уединением небо, продолжил: – И несмотря на то, что я наплёл тебе о дружбе, я всё-таки осмелюсь назвать тебя своим другом… Если ты погибнешь, я с ума сойду от горя.