Ветер усиливался. На горизонте закручивался мощный смерч, поднимал ошметки пепла, заворачивал их в воронкообразную трубу. Матовая желтоватая пелена расплывалась от эпицентра бури на сотни километров вокруг и вселяла ужас. Если бы пустошь была засажена деревьями, то они все бы уже пригнулись к земле, трепеща в дикой агонии. Волосы Риты развевались на ветру, как порванный в лохмотья флаг. Она сидела в том же положении, что и у себя в прихожей, только теперь она опиралась руками не на тумбочку, а на гладкий валун. Рита огляделась: острый горный кряж растянулся бесконечной линией справа и превращался в непреодолимую стену. Убегать от бури по земле было некуда. Машинально Рита подняла голову: едва не отвесная скала с частыми выступами терялась в сером тумане облаков. Черная слюдяная порода мрачно нависала над ней, слабо поблескивала в тусклом свете. Странно, что там, дома, у нее была почти сгустившаяся ночь, а здесь будто бы только-только занималось утро.

– Это потому, что мы идем не по графику. – Справа вдруг появился, словно из-под земли, хотя куда уже ниже этого ада, Сумин. Волосы его беспорядочно трепыхались на ветру, то взметая ввысь, то закрывая глаза. Полы косухи задирались и хлестали его по бокам и спине. – У нас сейчас только третий круг, а по плану уже должен быть четвертый! А все потому, что ты все еще не доверяешь мне… Думаешь, что все происходящее с тобой – иллюзия.

Она просто смотрела на него и молчала. Возразить ей было нечего.

– Ну или думаешь, – продолжал Сумин, – что дело в дефиците каких-то микроэлементов? Сейчас пропьешь витаминчики и добавочки и – опля! Все твое онемение, черствость души и вечная внутренняя мерзлота пройдут, да?

Рита затряслась всем телом и замотала головой, ей так хотелось заплакать и одновременно дать ему по роже, но она держалась.

Ветер набирал силу, швырял на скалу пыль, но пока еще не казался опасным – скорее раздражающим, назойливым. Особенно когда дул прямо в лицо и вышибал дыхание.

– Ладно, лезь давай!

Сумин подхватил ее за руки и поднял с земли, и Рите пришлось схватиться за ближайший выступ, чтобы не упасть. Ветер завыл. В расщелинах скал появились новые звуки – протяжные, низкие, словно сама каменная громада стонала под напором стихии.

– Куда лезть? – проорала Рита, пытаясь перекричать крепчавший ветер.

– Туда! – закричал в ответ Сумин, указывая глазами наверх.

– Но я не могу!

– У нас нет времени на разговоры!

– Я боюсь, я слабая! А если я упаду?

– Если не полезешь, тебя поднимет в воздух и крепко так припечатает башкой о скалы… – кричал Сумин, держась за камень, но слова его глохли в оглушительном вое стихии, превращались в обрывки звуков, которые швыряло ей в лицо и уносило дальше. – Так какая разница, как умирать? А сейчас… пока есть время… ты успеешь залезть. Там, наверху, есть площадка… она ведет на следующий уровень, понимаешь?

Стена была невозможно отвесной. Мелкие камушки слетали вниз, отскакивали от выступов, иной раз с силой ударяли по телу.

– Я не могу! – снова завопила Рита.

– Давай сюда. – Сумин с силой схватил ее левую ногу и пристроил носком ботинка на первый выступ, затем подсадил и поставил правую ногу на следующий. Руками она уже рефлекторно схватилась за расщелины в скале.

– Пошла! Вперед!

Рита нащупала следующий уступ подошвой ботинка, переставила ногу на него, зацепилась пальцами за расщелину между камнями, подтянула себя наверх.

– Отлично! Умница! Еще!

Она оглянулась – Сумин все еще стоял на земле. Ветер пытался сбить его с ног, но Сумин держался за холодный темно-серый камень и, сильнее и сильнее растягивая улыбку, а может, и стискивая зубы, смотрел на нее.

– А ты? – крикнула она вниз. – Не со мной?

Сумин только помотал головой.

– Ах ты ж зараза! – проворчала она самой себе.

– Ты должна сама.

Она снова посмотрела наверх, края скалы не было видно – та словно упиралась в серое небо.

Едва Рита собралась опять что-то сказать Сумину, как ее настиг рваный, почти утонувший в гуле ветра рев удаляющегося мотоцикла. Сволочь, подумала она, это же все игра для него, представление, и никакие физические силы на него не действуют. Какая же она дура, что дала снова ему себя обвести вокруг пальца.

– Да какого вообще черта! – От обиды ей хотелось разрыдаться и просто спрыгнуть вниз, но она вдруг вспомнила про дочь, маму, любимую Альку и ее бестолкового брата. «Господи! Что за испытания мне тобой уготованы? Почему просто не простить меня, как остальных?»

Песчаная пыль и камни покрупнее теперь сыпались сверху все чаще. Рита пыталась уворачиваться, но то и дело получала то по голове, то по рукам, то по спине. Она лезла дальше, высматривая наверху заветную площадку, но ее не было: шаг, шаг и снова шаг. Ей вдруг показалось, что она ползет наверх целую вечность и ничего, ничего не меняется. Смотреть вниз она не решалась. А что, если в этом подъеме вообще нет никакого смысла? Для чего он? Зачем проходить какие-то уровни, если можно закончить все прямо сейчас? Рита хотела поставить ногу на следующий уступ, но нога сорвалась. Она закричала, вниз с шумом поскакал, стукаясь о выступы скал, неровный валун, а следом с шорохом посыпались мелкие камушки. Рита подобралась, теперь она упиралась двумя носками в крохотную площадку, не более десяти сантиметров в ширину. Пальцы одеревенели, она не видела, за что можно еще схватиться, пыльная буря беспрестанно хлестала ее по лицу, хотела сбросить вниз, но Рита держалась из последних сил. «Зачем?» – подумалось ей, и только пальцы стали незримо ослабевать, скользить вниз, как неожиданно она увидела еще один выступ, совсем рядом, вот же он!

Рита сжала зубы и, превозмогая боль и усталость, со звериным рыком перебросила руку, подтянулась, нашла новый камень для опоры ноги, встала на него, и… выступ откололся. Она повисла на одной руке над бездной. Это все…

– Держу! – Откуда-то сверху ее запястье за мгновение, как она разжала пальцы, обхватила крепкая рука Сумина.

Он подтянул ее и затащил на широкую плоскую каменную площадку. Странно, но ветра здесь уже совсем не было, только легкие порывы ласково гладили лицо. Рита откинулась навзничь. Над головой плыли волглые облака. Почему-то сейчас небо пустоши ей не казалось пугающим, наоборот, она видела в нем какую-то благосклонность и щедрость.

– Наверное, даже не стоит спрашивать, как ты оказался здесь, наверху?

Сумин усмехнулся. Рита перевернулась на бок, глянула на него – он подсматривал за ней исподволь, делая вид, что прикрыл глаза.

– Знаешь, мне вдруг подумалось, что чем больше мы хотим что-то получить, тем меньше мы идем другому навстречу, – вдруг сказала Рита.

– Ты про Кирилла?

– Я про нас!

– Ну-у, – протянул скептически Сумин.

– А что про Кирилла? – Рита подставила под голову руку. – Между нами бесконечная стена. Примерно как эта. – Она кивнула в сторону скалы. – И бог знает, где ее вершина.

– Но кто возвел эту стену? – Сумин прищурился.

– Кто, кто… Так, стой! – Рита оторопела. – Ты хочешь сказать, это я?

Сумин противно фыркнул.

– Да как я? Я же все для него: и варить, и стирать, и гладить… Да я дочь ему родила!

– А он? Совсем ничего?

– Не совсем, но… ему было как будто на всех нас все равно.

– Нас? Или тебя?

– Меня.

– То есть ты жертва его отношения?

– Да! Наконец-то до тебя дошло.

– А ты розовая и пушистая, стало быть?

– Ну нет, но…

– Да ладно тебе, ну прими эту данность. Что это ты выстроила стену между вами, а не он. Что в этом такого?

– Погоди, погоди, каким это же образом я выстроила стену?

– Активным врубанием режима «ничего не хочу слышать». Ну-ка, давай припомним. Что ты обычно делала, когда всплывала острая тема, которую можно и нужно было обсудить?

– Что?

– Ты бежала мыть полы или посуду, хваталась за любую работу.

– Конечно, а кто это сделал бы, кроме меня? Ему лишь бы пивка попить, поиграть в игрушечки свои на телефоне, видосики посмотреть…

– Облегче-е-е-ние, – протянул Сумин. – Когда ты делаешь что-то из своего «должна», тебе становится легче. Ведь тебе не надо ничего решать, ни разговаривать, ни договариваться, просто быть замученной, подавленной, нелюбимой, так?

– Так, – на автомате повторила Рита.

– Ну вот. А облегчение, которое мы ищем за работой, игрушечками, синькой, твоим любимым состоянием жертвы и тэ дэ и тэ пэ, никогда не настает.

– А можно попроще, а не вот этими твоими заумными словечками?

– Ты облажалась, Рит. Изначально твой выбор был бездумным и не осознанным. Но и это не страшно.

– Я правда хотела близости.

– Но она невозможна, когда ты заменяешь себя чем-то механическим, привычным, забетонированным снаружи. Близость – это про доверие, уязвимость, контакт.

– Но у нас вроде был контакт…

– Вроде… Сексуальная тяга на первых порах и иллюзия всесильного другого, который решит все твои проблемы?

Сумин выглядел таким расслабленным, спокойным и уверенным. Его хотелось слушать, ему хотелось внимать, хотелось спрятаться в люльке из его рук и качаться, качаться так бесконечно, познавая истину и вечность.

Рита поднялась, подошла к Сумину, и в нем было столько принятия и любви. А еще читалось во взгляде что-то неуловимо ясное и знакомое. Она подняла руку и прикоснулась к его щеке.

– Закрой глаза, – шепнул Сумин. Рита повиновалась.

Потом все стихло и тут же снова зашумело. Откуда-то издалека к ней приближался бойкий, ритмичный, ужасно дикий, но в то же время абсолютно непоколебимый и хладнокровный металлический стук. Так, так, так, так. Вдобавок к нему шумливо и тягуче примешивалось тихое шипение. Все громче и громче, слышнее и слышнее, пока наконец не принял форму резкого и до боли знакомого:

– Доченька! – Рита разомкнула веки. Над ней в полумраке прихожей склонилась мама. – Ты чего все еще тут, а? Курица дойдет через двадцать минут, а пока можем кофейку попить. Я уже второй раз согрела чайник, а тебя все нет и нет. И тортик вафельный уже нарезала. Только что. Такой твердый оказался, рубила его как мясник. Ножом на всю квартиру стучала, думала, ты соблазнишься. – Мама усмехнулась, обняла Риту.

– Мам!

– Ммм?

– Мне нельзя сегодня ужинать и есть сладкое.

– И чего это вдруг? – Мама отстранилась от нее, испуганно заглянула в глаза.

– Завтра с утра в поликлинику к Альке.

– И? Это мешает тебе поесть?

– Нет, но мне еще сдавать анализы. С вечера ничего нельзя есть.

– А что с тобой, дочка? – В голосе мамы зазвучали нотки паники.

– Ничего, мам, все в порядке.

Рита встала с пола и пошла на кухню, только кинула через плечо:

– Нужно проверить дефициты витаминов. Что-то пальцы стали неметь.

Мама так и осталась стоять в коридоре, о чем-то задумавшись.

– Да не переживай, ма! – крикнула с кухни Рита. – Все со мной в порядке, иди сюда, посижу с вами. – И она забралась с ногами на широкий подоконник.

Когда ужин был окончен, Стася, поцеловав маму и бабушку, убежала играть в свою комнату. Мать составляла в раковину грязную посуду. Рита смотрела на ее худые, усыпанные пятнышками руки, и что-то неприятное и колючее завешивалось у нее в животе. Она подумала, что совсем перестала участвовать в домашних делах и почти всю работу свалила на маму.

– Дай, я сама! – Рита соскочила с подоконника, подошла к раковине, включила воду, схватилась за губку. Только сейчас она заметила, что кончики ее пальцев сбиты в кровь. Она пугливо подняла взгляд на мать и встретилась с ее изумленными глазами. Торопливо отвернулась и принялась с остервенением драить тарелки, а заодно и отмывать свои руки.

Не зная, что сказать, мама пялилась в хрупкую, сгорбленную спину дочери и качала головой.

* * *

Когда черная «Тойота» миновала кособокие деревянные хибарки, ряд крытых навесов торгашей с юга и промзону на окраине города, уже стемнело. На фоне лилового неба, переходящего в густую синь кверху, торчали строгие шпили елок и непричесанные кроны чахлых берез. Воздух серебрился и казался матовым. Изредка через дорогу пробегал суслик или еще какая-то живность. Встречные фары то слепили глаза, то переключались на преисполненный жалости и снисхождения ближний свет. Казалось, мерное покачивание машины затуманивало рассудок, погружало в дрему. Тимуру иногда даже мерещилось, что это все где-то далеко, происходит не с ним, обрывки старого ночного кошмара. Он и правда хотел было уже отключиться, как вдруг Кабан вдарил по тормозам. Всех тряхнуло вперед и сразу же откинуло назад. Тимур тут же очнулся, стряхнул наваждение и понял: либо сейчас, либо никогда.

– Слушай, Кабан! – Нужно было попробовать заболтать Кабана, как это ему всегда раньше удавалось, и, возможно, сблефовать, попросить его куда-то заехать, остановиться и уже потом затеряться среди других и по-тихому свалить, но… как назло, на ум ничего не приходило. – Ладно, я скажу, где пакет…

В салоне повисло непроницаемое молчание. Тим знал, что это плохой знак, Кабан обычно глотает наживку на раз, а тут задумался. Тим решил пойти ва-банк, сказать как есть, все равно в этот бред сложно поверить, но, по крайней мере, он предъявит не тупую отмазу или наскоро сляпанную телегу, а хрень, в которой он действительно принимал участие.

– Пакет в баре «Милба».

Кабан молча кивнул. Рядом завозился Тюхля. Тимуру даже показалось, что жиртрест очень медленно, чтобы не шугануть его, а, наоборот, усыпить его бдительность, полез левой рукой в карман.

– Что? – Тим не понимал, что происходит, но нужно было как-то выкручиваться. – Ну бар такой, для дальнобоев или типа того, новый, необычный, странный… Да отвечаю! Я был там… Погнали туда, Кабан, сам прове…

Тимур не успел договорить, как в голову прилетел оглушающий удар.

– Воу, воу, воу, Бакс, ты че такой нервный? – Тюхля поймал упавшего на него вырубившегося Тимура и тут же брезгливо отбросил обмякшее тело на сиденье.

– Много болтает, – спокойно ответил Бакстер.

– Свяжи его, – бросил через плечо Кабан, – и в жопник кинь. Посты сейчас на выезде пойдут: чтоб мордой своей не светил… балаболка.

Тюхля и Бакстер заржали.

– А че это за «Милба», пацаны? – Кабан зыркал злобными глазками то на Бакстера, то на Тюхлю. – Новый гадюшник с милфами, что ли?

Улыбки тут же сползли с лиц его подлипал.

– Да хрен знает, Кабан, – сдавленно проговорил Бакстер. По его лицу поползла тень неприязни и отвращения. Что-то давно засевшее в нем вызывало нестерпимую ярость к боссу, выжидало нужного, точнейшего момента выхода, но не сейчас… не сейчас…

– Так ты узнай, Бакс! – ответил Кабан спокойно и даже воодушевленно, будто благородно выдал тупому прихвостню мудрый отеческий совет. При этом в рыбьих глазах его плескалась желчная злоба. – Или хочешь к батяне своему под камушек лечь, а? Так ты скажи, если устал? Мы тебя в отпуск отправим.

Кабан растянул рот до ушей и затрясся всем телом от сиплого смеха. Кажется, ему доставляло огромное удовольствие лицезреть зачуханский побитый вид своей шестерки, человека, которому так и так идти на дно и помирать уголовником. Бакс полоснул Кабана быстрым взглядом и тут же опустил голову. На его щеках играли желваки.

– Ну шевелитесь, а! – снова по-свойски и даже как-то подбадривающе проговорил Кабан, нажал рычаг открывания крышки багажника, а потом стал спокойно тыкать кнопки магнитолы, настраиваясь на только одному ему известную правильную волну.

Бакстер вышел из «Тойоты», подошел к задней правой двери и с силой ее дернул, впуская в салон свежую прохладу октября. Тюхля уже вывернул руки Тима назад и связал их толстым жгутом. Проверив крепость узлов, он приподнял тело Тима, приставил ногу к крошечной заднице и жестко выпнул болтающегося дохлика из машины.

– Харе, Тюхля, понтоваться! – послышался голос Бакса с улицы. – Тащи сюда свою жирную задницу, я один его не загружу!

Пока они грузили вырубившегося Тимура в багажник, Кабан вышел из «Тойоты», встал на краю обочины. Над лесом взошла луна и укутала все призрачным светом. Вдалеке мерцало окнами несколько деревенских домиков, где-то среди них была старенькая халупа его матери. На поле покряхтывал еще не спящий трактор. Кабан выдохнул. Холодный ветер неприятно пробирался под одежду, откуда-то несло тиной и приторно-въедливым запахом разлагающегося трупа. Видимо, скинули сбитую собаку. Внизу, в овраге, журчала вода. Кабан вытянул сильнее шею, попытался приглядеться лучше, но никакого ручья там видно не было. Он сунул руки в карманы, поежился от неприятного холодка, пробежавшего по спине.

Бакстер препирался с Тюхлей, как лучше подогнуть длинные культяпки долговязого пацана.

– Ап! – Кабан резко подпрыгнул к машине и придержал крышку багажника, не давая Бакстеру ее закрыть.

– Да крепко он запечатан, не кипишуй!

– А это что? – Кабан нырнул в карман Тима рукой и выудил оттуда телефон. Самоуверенный взгляд Бакстера мгновенно потух, губы скривились в виноватой усмешке.

Тюхля чертыхнулся, почесал голову:

– Э-э-э, лоханулись, шеф. Надо выкинуть.

Кабан сверкнул глазами, выставил перед Тюхлей трубу:

– Так выкинь! На!

Он покачивал телефон Мустафина в руке, будто приглашая Тюхлю подойти ближе. Жирный медленно, словно нашкодивший ребенок, но при этом с абсолютно отрешенным выражением лица, потянулся рукой за телефоном и хотел было его уже взять, но тут Кабан резко схватил Тюхлю за шею и мощным пинком под зад столкнул с обочины. Из оврага посыпались гулкие шмяки о землю и выкрики.

– На хрена, Кабан?! – заорал Бакстер с неприкрытой злостью.

– Да Тюхля все равно не держит долго зла, все забывает, все прощает, аки ангел. – Кабан вскинул голову и заржал.

– Не, ты совсем уже… – Бакстер не договорил.

Приближающийся сзади автомобиль поморгал им красно-синим проблесковым маячком, замедлился, прошуршал колесами по гравию и наконец остановился, срезав угол перед «Тойотой». Из салона патрульной машины вышел инспектор ДПС.

– Вечер добрый! – сказал подошедший, выставляя вперед бордовую корочку. – Младший лейтенант Николай Максимов, отдельный батальон дорожно-патрульной службы управления Министерства внутренних дел по городу Челябинску. Документики предъявите!

Светоотражающий жилет на инспекторе висел мешковато, фуражка почти съехала на затылок, открывая внимательно изучающим его Кабану и Бакстеру высокий, не по годам изрубленный морщинами лоб. Инспектор вопрошающе приподнял густые темные брови, сурово посмотрел на Кабана, потом на Бакстера и снова на Кабана. Маленькие, хитрые и совсем не дружелюбные глаза патрульного ничего хорошего не предвещали.

Выражение лица Кабана при этом не изменилось. Он смотрел на инспектора в упор, но будто совсем не видел его. Наконец Кабан чуть заметно улыбнулся. Не спуская глаз с дэпээсника, он не спеша достал из нагрудного кармана документы на машину, протянул их младшему лейтенанту Максимову.

– А какова причина остановки, шеф?

– Номера у вас… – Инспектор замолчал, изучая поданные ему документы. – Кабанов Илья Леонидович… Грязные и нечитаемые. Нарушаем, да?

– Да ладно тебе, шеф, не серчай! Вон с пацанами едем в деревню к матери моей. В баню! Ну и машинку помоем заодно. – Кабан выставил поднятые вверх раскрытие ладони. – Да помоем, помоем, шеф! Ну не обессудь…

Инспектор хлопал документами Кабана по ладошке, словно примериваясь, как поступить с ним дальше.

– Вы, наверное, устали за сегодня, шеф? – спросил вдруг Кабан, кивая в сторону патрульной машины, где младшего лейтенанта Максимова явно ожидал напарник. – Может, на пивко, а? Ну пятничка ведь в конце концов. Ну без обид, шеф!

Максимов молча сверлил Кабана взглядом человека, который все еще не принял решение.

Кабан сунул руку в карман черных спортивок с лампасами и резко вынул обратно. Неловко выпавшую смятую купюру порывом ветра прибило к черному форменному ботинку, она тут же оказалась прижатой к земле грубой подошвой.

– Да отдохнуть было бы неплохо, – растянулся в смущенной улыбке младший лейтенант, вернул Кабанову документы.

– Конечно, шеф. Без обид только, лады?

Максимов присел, словно ему нужно было поправить развязавшиеся шнурки, и постучал по номеру.

– А это… – добавил он отрывисто и строго, – приведите в порядок.

Потом он козырнул, попрощался и уже пошел было к патрульной машине, как из оврага раздался стон.

– Тюхля, мать твою! – нечаянно вырвалось у Бакстера.

Николай Максимов бегом ринулся к краю обочины. Колыхаясь и матюгаясь, наверх по траве и камням ползло большое белое тело.

– Меня подождите! – простонал Тюхля.

– Твой, что ли? – спросил инспектор.

– Мой, шеф, мой! Парнишка не дотерпел до нормального толчка, понимаешь?

Максимов не удостоил его ответом.

– Доброго вечера! – сказал он, еще раз пристально посмотрел на Кабана и вразвалочку пошел к своей машине.

* * *

В палате было зябко и странно, но Алька даже была рада, что соседняя койка пустовала: не хотелось смотреть на чужую боль и слабость, а больше всего не хотелось видеть робкое сочувствие в усталом умирающем взгляде. Примерно такое сочувствие она видела прямо сейчас у кудрявого доктора, который стоял перед ней и что-то записывал в свой блокнот. Вчерашний вечер был как в тумане, но, судя по обрывкам стоп-кадров в ее памяти, именно это курчавая голова с мужественной квадратной челюстью и темными глазами, обрамленными густыми восточными ресницами, склонялась над ней и кричала куда-то в сторону: «Николаич, ну все, забирай! И там это… поласковей с ней! Ее батя направил».

– Доктор, спасибо вам! – Несмотря на слабость, Алька попыталась привстать на подушке.

– Да лежите вы, господи! – Крупный высокий врач подошел к ней и уверенно, но аккуратно уложил ее обратно. От этой заботы Альке захотелось улыбнуться, но сил не было. На бейдже она прочитала: «Салов Глеб Лукич, заведующий терапевтическим отделением».

– Зачем вы здесь? – вдруг спросила она. Очень хотелось еще немного побыть хоть с кем-то. – Вы же не онколог.

– Не онколог, но ваш лечащий врач и не я. Вы будете проходить лечение у Дмитрия Николаевича Беспоясова. Я заглянул вас проведать, посмотреть, как вы тут устроились. – Глеб постучал ладонью по железной спинке кровати и направился к двери.

– Глеб Лукич! – простонала Алька.

– Что? – отрезал, явно раздражаясь, Салов.

– Я хотела спросить…

– Все вопросы к Дмитрию Николаевичу Беспоясову, – снова резко оборвал ее Салов. – А пока лежите!

– Ну вы же все прекрасно понимаете. На кой мне лежать…

Глеб Лукич был явно ошарашен такой дерзостью, что встал как вкопанный у двери, затем медленно повернулся и посмотрел на Альку через плечо. Она продолжала:

– Сейчас ваш Дмитрий Николаевич, или как его там, посадит меня на химию, я стану овощем. Ну же, скажите! Какой процент выживания вы мне дадите, если я буду лечить здесь, у нас, свою саркому Юинга почки в терминальной стадии с метастазами в позвоночнике?

Салов пожал плечами. Другого ответа у него не было. Снова схватился за ручку двери.

– Ну стойте же! – крикнула Алька и снова его остановила. – Вы же все прекрасно понимаете. Экспериментальное лечение в Корее, которое нашел мой брат, тоже не поможет! Ведь так?

– Я не в курсе ни про какое лечение в Корее. Но не был бы даже в этом случае так категоричен. Может, и поможет. Вам-то откуда знать, если вы уже отказываетесь от него?

– Я не хочу боли, если итог известен.

– Ну-ну! Думаете, если вы вылечитесь, вы себе итог поменяете? Итог так и так у всех один. Но давайте не будем его приближать намеренно.

– Отпустите меня, а? Я просто хочу дожить счастливой.

– Скрючившись в муках и агонии? Прекрасное счастье!

– Нет, просто дайте мне обезболивающее и позвольте уйти.

– Мустафина, подумали бы о близких!

– Я только о них и думаю!

Алька отвернулась от него к стене и замолчала.

Салов еще немного постоял на пороге, а потом открыл дверь палаты и вышел.

Алькино тело затряслось от рыданий.

Рита скрипнула подъездной дверью и вошла в хмурое утро. Небо еще было космически фиолетовым, без намека на скорый рассвет. Редкие прохожие щупали ее фигуру короткими взглядами, проходили мимо и растворялись в холодной темноте. Спящая на теплотрассе кошка даже не обратила на нее внимания. Пахло приближающейся зимой, мерзко и густо, как из давно не размораживаемого холодильника. Воздух гудел трансформационной будкой, напряженно, с электрической мерностью, в общем, тоскливо. Рита скорее зашагала в сторону больницы, втянув голову в воротник куртки, прижав руки к телу, сжав челюсти – не хотелось выпускать тепло, но оно выходило из нее само. С каждым движением, выдохом, мыслью.

Оказавшись в холле, Рита сдала куртку в гардероб, чтобы, не теряя времени, подняться на второй этаж и занять бесконечную очередь в кабинет забора крови. Цветастые платки, мохеровые пуловеры и свитеры ручной вязки, стоптанные ботинки и разномастные трости – Рита своей молодостью не вписывалась в толпу пожилых недужных, она привлекала внимание, вызывала приглушенный щекотливый шепот. Чтобы не нарваться на праведный гнев и возмущения о неуступчивости и неучтивости, Рита присела на самый краешек больничной лавки. Медленное движение очереди, бесконечное бухтение старушек и шелест бумажек напускали сковывающую тело дрему. Вдруг где-то громко хлопнула дверь и заставила ее очнуться. Рита повернула голову в сторону шума. Там, в конце коридора, словно на футбольном стадионе, шла волна оживленности. И в середине всей этой возбужденно-тревожной процессии шествовал уже знакомый ей Салов. Глеб Лукич то и дело останавливался и… нет, не ласково общался с больными стариками, а аккуратно высвобождал плечи от крепкого захвата артритных пальцев, бросал короткие сухие ответы, разводил руками, отступал, если к нему делали шаг, кивал, словно кидал подачку. В общем, делал все, чтобы не контактировать с больными. Вот же мерзкий тип! Рита так засмотрелась на него, что забыла вовремя отвести глаза. Поймала резкий темный взгляд, в котором считывалось узнавание. Глеб Лукич замедлился лишь на секунду, тут же потупился, хотел что-то сказать, но губы его так и не разомкнулись. Он просто ретировался в коридор и резво застучал подошвами желтых кроксов по лестнице.

– Кирсанова! Есть? – крикнул зычный женский голос из кабинета забора крови. – Заходите!

Рита вошла в обитель стерильности, села на кушетку, закатала рукав, оголяя впадинку с кривой голубоватой веной, похожей на ветку. Холодная вата пару раз прошлась по коже, разливая в воздухе колкие нотки спирта, а следом внутрь воткнулась боль.

Палата в онкологическом отделении оказалась совсем маленькой. Голубые панели на кривых стенах, белая штукатурка и лепнина вокруг потемневших от времени плафонов. Две койки у противоположных стен, сто раз крашенные колченогие тумбы и эмалированный умывальник у двери. В углу под потолком ютился даже небольшой плоский телевизор. Над умывальником – зеркало, а в зеркале бледная, обескровленная она сама. Печальную картину разбавляло широченное окно без занавесок, за которым золотились маковки храма на берегу озера. Чуть ближе – больничный парк с соснами. На ветке, почти уткнувшейся в окно, сидела нахохлившаяся синица. Алька лежала на койке справа, лицом к стене. Под застиранной, заклейменной больницей простынкой она казалась хрупкой и неживой, совсем не двигалась, но дыхание все же угадывалось. Внутри Риты все сжалось, к горлу подкатил ком, но она собралась с силами, сглотнула, сделала глубокий вдох и сказала:

– Мустафина, что разлеглась? – Бодрый голос, с еле различимой сорвавшейся ноткой, разрезал тишину палаты.

Простыня даже не пошевелилась.

Рита беззвучно, стараясь не шуметь, хотя в палате и так больше никого не было, подошла к Алькиной койке, села на краешек.

– Ну как ты? – Рита положила ладонь на простыню. – Все будет хорошо, Аль!

Алька молчала, но Рита чувствовала, что все внутри нее было натянуто до звона.

– Еще этот Салов, терапевт! Как же он меня бесит своим безразличием и презрением ко всему, что движется.

– Салов! – Алька моментально развернулась на койке. Она сверлила Ритку взглядом, глаза на бледном, изможденном лице бешено сверкали. – Ты должна связаться с ним!

– Да что с ним связываться, вон он тут шастает по коридорам.

– Кто?

– Салов. Заведующий терапевтическим отделением.

– Да нет же, Рита! Я говорю про Луку Ильича. Его отца.

– Ну, надеюсь, тут яблочко от яблоньки хоть подальше упало.

– Не знаю, что там у тебя с Саловым-младшим, как по мне, он вроде нормальный мужик, но ты должна найти его отца. Он бывший главврач этой больницы.

– Алька, ну зачем мне его искать? Чем он может тебе помочь?

– Это он, Рита! Он вызвал «Скорую» и отправил меня сюда, когда нашел меня в гаражах.

– Капец, Алька, что ты забыла в гаражах?

– Мы хотели… Вернее, Тим хотел взять драгстер, но не успел… Подъехал Кабан, ну чел, на которого он раньше работал…

Рита понимающе кивнула.

– В общем, они увезли его.

– А тебя не тронули?

– Меня Тим затолкал в какой-то проем между гаражами, сказал бежать, найти тебя, но у меня уже не было сил, я просто упала на груду каких-то досок и мусора… Если бы не Салов и тот дед со сторожки, я бы там в гаражах и загнулась. Рит, ты слышишь меня?

Рита кивнула.

Алька наконец успокоилась, отвернулась. Теперь она просто смотрела куда-то в стену. Так они сидели в тишине минуты две. Только было слышно, как по подоконнику стучит своим клювиком синица. Чвик-чвик, чвик-чвик.

– Знаешь, в «Милбе» я совсем не чувствовала болезни. – Голова Альки упала набок. Только теперь Рита увидела, какие лиловые тени лежат под ее глазами. – У меня не было ни болей, ни страха, ничего. Мне было там хорошо, понимаешь? Но как только мы вернулись сюда, домой, весь этот ад будто усилился стократно… У меня правда нет сил, я даже встаю с помощью санитарки или врача. И… поэтому я не смогу Тиму помочь, а ты – да!

– Аля, о чем ты говоришь? – запротестовала Рита. – Что значит «помочь»? Куда я пойду? И как? У меня ведь тоже есть родные и близкие, как я могу подвергать себя такой опасности. И откуда мне знать, где они теперь все? Может, они его выкинули уже где-нибудь…

Рита прикусила язык.

– Ничего, ничего… Ты рассуждаешь очень правильно, Рит. Именно поэтому, несмотря на кажущуюся твою рассеянность и отстраненность от реальности, только ты сможешь его найти.

– Аля, это бред! Ты субъективна и совершенно точно преувеличиваешь… Вот! Просто хватаешься за соломинку! Но она ни хрена не выдержит!

Алька отмахнулась от слов подруги и продолжала:

– Если Тим еще жив, он постарается связаться с тобой. Мне он точно звонить не будет, так как помешан на моей защите, а тебя они не знают, тебя с ним и не видели никогда.

– Аля!

– Рита!

Обе замолчали, будто понимали, что сейчас тот самый момент, перейдя который они могут наговорить друг другу лишнего.

– Но при чем здесь Салов-старший? – отмерла наконец Рита.

– Он… он обещал помочь.

– Святая ты простота, Аля. – Рита ухмыльнулась, склонила голову. – Ну с чего этот бывший главврач будет помогать тебе?

– Он уже помог! Не дал «Скорой» увезти меня куда попало, позвонил кому-то, и меня привезли сюда. Видела бы ты, как твой нелюбимый Глеб Лукич тут бегал, меня определял в отдельную палату!

– Господи, да что ты от меня хочешь? Чтобы я пошла к Салову-младшему и взяла телефон его папочки?

– Номер уже у меня, – произнесла Алька медленно и не моргая, будто пересиливая невыносимую боль, губы ее еле шевелились.

– Приляг давай! – Рита спустила Альку на подушку чуть ниже, взяла за руку. Ладонь была теплой и такой крошечной, словно болезнь сжирала ее буквально физически.

– Пришлось втереться в доверие к сестричке. – Алька слабо улыбнулась. – Та знает все важные контакты нынешних и бывших сотрудников.

– Ты неисправима. – Рита покачала головой. – Где он?

– Отправила тебе уже в мессенджер. – Аля достала из-под одеяла телефон, махнула им в воздухе и, обессилев, бросила на койку.

Когда Рита уже одевалась в гардеробе, она случайно столкнулась с Саловым. Он хотел было пройти мимо, но потом, будто что-то вспомнил, стал рыться в стопке листов, лежащей у него в руках. При этом весь его вид выражал брезгливость и желание поскорее покончить с неприятным для него взаимодействием.

– А, вот! Нашел… Кирсанова Эм Пэ. Так-с. Эритроциты в норме, лейкоциты тоже… угу… угу… ну холестерин пять и семь… немного повышен, не страшно в целом… рыбку кушайте красную почаще, и все будет в порядке.

Рита смотрела на Салова в недоумении, с чего-то он сам ей зачитывает результаты, вместо того чтобы послать за талоном на прием. Но сейчас важнее было другое. Она, чуть поколебавшись, спросила:

– Глеб Лукич…

От этого обращения челюсти доктора сжались, будто сотни игл одновременно воткнулись в него, но он, превозмогая боль, подавил свою реакцию и не потерял лицо перед какой-то пациенткой.

– Глеб Лукич, – повторила Рита, – скажите, пожалуйста, только правду! Мне вы можете сказать все как есть, я ей ничего не скажу, хорошо? У Альки… то есть у Альбины Мустафиной, есть хоть какой-то шанс?

Салов закатил глаза:

– Господи, и эта туда же! Что ж вы все хороните-то ее раньше времени? Да есть у нее шанс, есть! Мизерный, но есть. Разве этого не достаточно?

Он сунул Рите в руки лист с анализами и помчался дальше по коридору.