Очередь не двигалась. Кассирша медленно острым красным ноготочком что-то вбивала в программу. У краснолицего покупателя в черном пальто, который стоял перед ним, возвышалась гора продуктов: гречка, сахар, сетка картошки, две стяжки светлого пива, колбаса, сырная нарезка, банки с огурцами, оливками, маринованным чесноком. Поверх этой снеди лежала маленькая детская машинка.

– Вот это еще, – выдохнула подошедшая тучная дама, по всей видимости, жена стоящего впереди покупателя, и положила на вершину продуктового эвереста большую упаковку туалетной бумаги и два внушительных флакона с антисептиком, перевязанных вместе скотчем. В магазине было довольно душно, макияж женщины поплыл, от этого ее лицо походило на бульдожью морду. Шарф, объемно намотанный вокруг короткой шеи, пропитался по́том и источал влажную вонь давно не мытого, уставшего человека.

Лента пришла в движение, и балансирующая упаковка бумаги свалилась на его два скромных пауча с кошачьей едой, лежавших слева от соседской горы товаров.

– Кеша! – Женщина в шарфе схватилась за сердце. – Зачем ты столько всего понабрал?

– Ни за чем! – огрызнулся краснолицый. – Разделитель положи перед кормом, это не наше.

Глеба передернуло от презрения. При этом он продолжал молча стоять в застывшем положении и смотрел в одну точку куда-то перед собой. И, как это иногда бывает, внутри у него вдруг что-то переключилось, и мозг подал сигнал на сетчатку, и зрачки чуть сузились, позволяя взгляду сфокусироваться и выхватить из размытого пятна смотрящие на него чьи-то глаза. Это был тот лупастый громила из гаражей, что спрашивал про отцовского соседа. Быковатого вида амбал как-то подозрительно подмигнул ему, ухмыльнулся на одну сторону, будто страдал невропатией лицевого нерва, мерзко причмокнул. Что это было? Узнавание? Или он так бесчеловечно смотрит на всех?

Рядом с верзилой стояла все та же девица в колготках в сеточку, которую Глеб видел в черной «Тойоте». Ноги ее издали казались худыми и хрупкими, точно веточки, которые переломятся от любой грубости. Перед ними на ленте лежала бутылка виски, газировка и коробка с рафаэлками.

– Ой, молодой человек! – теперь к нему обратились сзади.

Глеб слегка повернул голову назад, чтобы только одним глазом оценить обстановку, не напрягая тело и не побуждая его к излишним движениям. В шаге от него стояла бедненько одетая, хотя и опрятная взрослая дама с ребенком лет пяти, вероятно внучкой, в розовой курточке и странной пушистой шапке, напоминающей шкурку только что освежеванного мурзика.

– Этот корм не очень хороший. – Дама придвинулась к нему, подтягивая за руку ребенка. Видимо, чтобы ее великое знание слушал только Глеб и никто больше из очереди. – Я читала, что от корма этой марки у кошек растут шишки.

– Как на елке? – вставила писклявым голоском девчонка.

– Стася, погоди! Видишь, я с дядей разговариваю. – Женщина пошарилась в своей тканевой авоське и достала кошачий корм в голубой упаковке. – Вот! Берите такой, тут хороший сбалансированный состав. А вот это – сплошная химия.

Глеб долго смотрел на голубую пачку и думал, что ему, собственно говоря, плевать, и его даже веселила чрезмерная напористость женщины.

– Правда? – спросил он, хотя на самом деле хотел сказать совсем другое. Хлесткое и язвительное. Он посмотрел вдруг на девочку, и та замерла, а потом показала ему язык и спряталась за спину бабушки.

– Ой, да лучше вообще кормить с общего стола, – встряла бульдожья морда в шарфе. – Мы своему и котлетки, и овощи, и кашу, вот все, что сами, то и он.

– И что он? – забасил ее муж. – Сколько ты его по ветеринаркам таскала!

– Кеша!

Глеб схватил свои пачки с кормом, растолкал очередь, под сдавленное возмущение покупателей, добрался до зооотдела и швырнул зеленые паучи на полку. Какой вздор! Пусть сам кормит своего кота. Тушенкой. Вот там точно никакой химии, состав что надо. Как надоело все это, как же хочется просто покоя и тишины…

Он вышел, постоял немного у крыльца. Утро неутомимо разгонялось. Пора было идти на смену. Глеб втянул ноздрями холодный воздух, сбежал со ступенек. Свернув за угол магазина, вспомнил опять про корма. Достал телефон, быстро отыскал нужный чат в мессенджере.

Бать, темно-синего корма не нашел. У тебя еще осталась тушенка? Может, ее дашь коту? Извини, я на сутки.

SaLove (батя):

Глеб, ну взял бы другой. Епрст, вот как обычно, ну! Ладно, сам схожу…

И вообще корм этой фирмы вредный! Отрежь колбасы пока. Все, пока.

– Черт! – Убирая телефон в карман куртки, Глеб обнаружил, что, пока писал сообщение на ходу, где-то вляпался левым ботинком в собачье дерьмо. – Надеюсь, хотя бы к деньгам, а не просто к тому, что я до мозга костей невыносимый засранец.

М-да, уж… какой липкий противный сгусток внутри, хотя… Не всегда же он такая свинья… Иногда все же хорош! Так хорош, что аж себе удивляется. Эх… Надо идти сдаваться пациентам. Они его еще до открытия поликлиники при больнице все ждут и ждут, словно и не уходят оттуда никогда, даже ночуют на лавках у входа. Глупые.

Миновав потрескивающие сосны во дворе больницы, Глеб хотел было уже забраться по лестнице пружинистыми шагами, как вдруг кто-то дернул его за рукав. Он обернулся: перед ним стояла низенькая старушонка в легком плащике и тапках с меховой оторочкой на босу ногу. Жидкие волосенки развевались на октябрьском строгом ветру, синий взор бедняжки, затуманенный от катаракты и времени, блуждал по его лицу, рот растянулся до ушей.

– Ну, Ахматкина, ну чего же раздетая!

– Глеб Лукич, примите меня, плохо мне.

– Что – плохо?

– Кажись, помру скоро.

– Ахматкина, на той неделе помирала же, идите в палату, обход в десять, посмотрим, что там у вас. – Он снова глянул на ее худые, раскрасневшиеся на холоде щиколотки.

– У вас на меня никогда нет времени, а у меня сердце! Сердце болит!

– Да боже ж ты мой! Идите уже в палату! А то у вас не только сердце, но и почки заболят, и мочевой пузырь, и легкие в придачу.

– Батюшки мои!

– Вот! Слушайтесь доктора, и поставим вас на ноги. – Глеб с силой дернул руку, зная, что от Ахматкиной надо удирать быстро.

– Плохо мне!

Он слегка поклонился ей, ставя точку в разговоре, и скрылся за дверью поликлиники. В холле его встретили уборщицы, кастелянша и старшая сестра. Будто бросая милостыню нищим на паперти, он всем коротко кивнул.

– Лен Захарна! – раскатисто начал он, забирая у кастелянши свой отутюженный халат. – За Ахматкиной позовите кого-нибудь, пока она не сбежала за территорию и не окочурилась. А вы, Марь Иванна, на физио ее определите… и на грязи в геронтологическое можно. Займите, в общем, чем-нибудь…

– Да, Глеб Лукич, запишем, – кинула Марья Ивановна уже вслед удаляющейся широкой спине и просияла такой же широкой влюбленной улыбкой.

* * *

– Тим, зачем ты меня сюда притащил? – Алька пыталась упираться, замедляла шаг, но брат настойчиво тянул ее за руку в гаражный кооператив. – Это хорошо, что в кафе нас никто не встретил. А что, если здесь тебя выкупят? Почему мы просто не пошли домой, Тим? Видишь, мне плохо. Да стой ты! Я еле ноги волочу!

– А в баре ты была очень даже бодра и весела. – Тимур наконец остановился, развернулся к ней, подбочениваясь. – Слушай, сис, не знаю я ваших с Риткой штучек с песком, какими-то перемещениями или галюнами, мне это все не понять. Но ни в какой бар я тебя больше не отпущу, понятно? Вот хрена с два, Аля!

– Да что вы говорите! – Алька с силой вырвала руку, остановилась. Кожу жгло от боли. Дыхание сперло, было такое чувство, будто по ней проехался каток. Кости и мышцы выворачивало от тошноты, но она старалась держаться и стоять прямо. – И что ты собираешься делать? Какой твой план действий по спасению старшей сестры? Деньги на лечение ты просрал!

– На лечение? – Тимур подскочил к сестре вплотную, навис над ней, хотя был такого же, как и она, роста. Алькино лицо было так близко, что он, кажется, даже почувствовал, как в его ноздри прокрался приторно-сладковатый дух этой чертовой болезни. Но в то же время в груди разрасталась жалость. Тимур отпрянул, схватился за волосы и снова подскочил к ней. – Ты же шарахалась от этих денег! «Не наши», «Отдай!», «Ой-ей-ей, что же теперь будет?»

– Да! Теперь ничего не будет. Все так, как и задумано, Тим. Ты все правильно сделал, спрятал деньги, и теперь у нас ничего нет. И вообще ничего нет. Господи, зачем я так цепляюсь за это все? Мне осталось всего ничего. Так зачем мучиться?

– Действительно! Мучиться не надо. Мы словим другие деньги. Вот и все.

Тим оставил Альку стоять, а сам пошел к воротам их гаража.

– Какие другие деньги? – Алька развела руками. – Заставишь Ритку выложить объявление о сборе?

– И это тоже можно, кстати. А вообще я просто скину драгстера. Хотя бы на перелет и обследование в Корее должно хватить.

– А потом, Тим? Что потом-то? Все равно ни на что больше не хватит…

– Алька, харе уже, достала! – Тим хотел было уже вставить в замок ключ, как до них донесся шорох шин по гравийной колее на их улице.

Они оба повернули головы в сторону шума.

– Кабан, – бросил будто самому себе Тим. – Быстро! Сюда!

Тим в два шага оказался рядом с Алькой, взял ее за плечи и впихнул в проем между гаражами.

– Что такое, Тим? – Алька вопросительно уставилась на брата.

– Ты не знаешь, на что способны эти твари, беги, я сказал! Найди Ритку, найдите… Черт, хорош так стоять, иди уже! Я порешаю с ними. Просто поверь мне!

Не дожидаясь ее ответа, Тим зашагал по направлению к черной «Тойоте». Где-то у сторожки залаяла Найда, с крыши гаража заполошно вспорхнула стая голубей, из-за невзрачных облаков вдруг вышел яркий солнечный луч и заиграл бликами на битых бутылках на дороге. Тим сунул руки в карманы, остановился напротив водительской двери припарковавшегося рядом с ним автомобиля. Попытался сделать рожу кирпичом, но не получилось. Нарастающая тревога выплескивалась дрожью и бегающим, как у загнанного зверька, взглядом.

Затонированное стекло плавно и с мерным поскрипыванием опустилось. «Значит, сегодня», – вдруг подумалось Тиму, и от этого даже стало чуточку легче. Он сплюнул.

– Че тебе, Кабан?

– Тимур! – Кабан чуть высунулся из окна. – А ты какими судьбами тут? Погонять решил? Да только вот погодка что-то не сильно шепчет для мотопрогулок, да, Лизок?

Из салона послышался сдавленный хохоток Долгополовой.

«Вот же дрянь! – подумал Тим. – Все же за мной, раз так встречают… Лишь бы Алька ушла поскорее». Но вслух ничего не сказал. Он продолжал молча стоять у машины.

Улыбка моментально слетела с тяжелого рыла Кабана. Он дернул ручку и вылез из «Тойоты».

«Если бить, то точно бы послал шошку… Но сам… Странно…»

Кабан постоял с десять секунд с ним нос к носу, сплюнул, а потом медленно и даже как будто осанисто, расправив мощные плечи, обошел машину, открыл заднюю левую дверь и с силой вырвал из нутра «Тойоты» Лизку.

– Эй, ты чего! – закричала писклявым голоском Долгополова, отталкивая его от себя.

Кабан хмыкнул:

– Да ничего. – Он неспешно, почти вразвалочку снова подошел к Лизке. – Все хорошо, детка.

Кабан схватил ее за подбородок и сдавил его. Лизка завыла, попыталась отскочить назад. Тим бросился к ней, но из машины выпрыгнули Тюхля и Бакстер и перегородили ему путь. Кабан же схватил Долгополову и резко развернул ее к себе спиной. Тут же раздался металлический острый щелчок – это Кабан выдернул из кармана выкидуху, приставил нож к Лизкиному горлу.

– Да ты чего, Кабанов? – прохрипел Тим, голос его не слушался.

– Нравится тебе девка, Тим? А? – Кабан продолжал напирать, будто не слышал никакого вопроса. – Нравится?

Тимур поднял руки и развел их в стороны.

– Хорош, Кабан! Отпусти ее.

– Отпущу. Только бабло мое верни.

Тим знал, что он блефует, никто не видел его с пакетом.

– У меня нет никакого бабла, сам же знаешь. Ты попутал. Все, что я был Попу должен, я отдал.

– Пакет, твою мать! – взревел Кабан.

– Какой пакет? Ты гонишь.

Кабан прижал лезвие к шее Лизки, по ее нежной белой коже побежала алая капля. Долгополова затряслась.

– Ну! Скажи ему, Лизок!

– Тим… Тим! Это я… я… блин… я видела, как ты убегал с пакетом…

«Сучка!» – пронеслось в голове у Тимура.

– Вот и сдала тебя твоя девочка. Или моя? – Кабан сипло засмеялся, но тут же сильнее вдавил клинок в кожу. Лизка замычала.

– Что тебе надо, Кабан? Нет у меня тех денег больше. Но я достану! Все отдам, отпусти ее.

– Садись! – заорал Кабан. – Тогда отпущу. А нет так нет. – И он резко дернул Долгополову. Лизка вскрикнула.

– Ты убьешь ту, что смотрит на тебя преданной собакой и чуть ли хвостом не виляет? – Тим сморщил лоб, будто пытался его вывести на чистую воду. – Эй, бро, так не поступают мужики. Раз взял девочку, так будь с ней до конца. Какая же она после этого твоя?

– А это не тебе решать, гнида! Как была, так и перестанет. Не первая и не последняя. Каждая из них, – он кивнул куда-то за спину Тиму, – готова хоть сейчас все бросить и запрыгнуть на меня. Одной меньше, так и хрен с ней, дышаться будет легче. Садись, я сказал!

Он с силой дернул голову Лизки наверх, подставляя сверкнувшее в сумерках лезвие к горлу.

– Пжалста! – хриплым шепотом выдавила Лизка куда-то в небо. Ее пухлые губы дрожали и умоляли его согласиться.

Кабановские пацики схватили Тима за руки.

– Да отвалите вы! – Тим вырвался. – Я сам! Вот смотри, я сажусь, отпусти ее.

Тим нырнул в салон «Тойоты». Следом за ним плюхнулся жирный Тюхля, прижимая Тима к сиденью своим необъятным свиным задом.

– Двигайся, развалился тут, – съязвил Тюхля и сам с собой посмеялся над своей шуткой. Вперед запрыгнул Бакстер, достал из бардачка бутылку с каким-то бабским пивом с фруктами, отковырнул зубами железную крышку, присосался к горлышку. Снаружи запиликал телефон, раздалась ругань. Кабан явно что-то перетирал с кем-то из паханов.

– Погнали, Кабан! – крикнул Бакстер в окно.

– Ладно, с тобой позже закончим. – Кабан отшвырнул Лизку в траву. Потом заскочил в «Тойоту», повернул ключ в зажигании. Истошный визг изношенных тормозных колодок вырвался из-под колес и несся по улице гаражного кооператива до тех пор, пока машина не набрала достаточную скорость и наконец не заткнулась.

В зеркало заднего вида Тим успел увидеть в клубах пыли, как к месту их сходки с Кабаном спешили дед Йося и его сосед Салов.

«По крайней мере, они ей помогут», – подумал Тим и вжался сильнее в сиденье. Сердце его колотилось, и этот оглушающий стук безжалостно бил по вискам.

Лизка потрогала шею, царапина была неглубокая, но все же. Отняла руку от раны, посмотрела на ладонь – пальцы и рукав куртки были в крови. Ни дать ни взять героиня фильма про расчлененку. К горлу подкатило. Лизка не смогла преодолеть рвотный позыв и извергла содержимое желудка в траву, закашлялась.

– У, сатрапы, ветер в задницу поймали! Чтоб вас леший на повороте догнал! – крикнул в конец улицы подбежавший дед и зачем-то замахнулся поднятой битой.

– Поздно кулаками-то махать, Йось, – выдохнул подоспевший следом мужик с седой курчавой головой. Глаза обоих сверкали ужасом и непониманием.

Лиза смотрела то на одного, то на другого.

– Боже мой! Девушка, вы как? – Курчавый вдруг бросился к ней, поднял с колен, усадил на траву. Пощупал пульс, осмотрел рану. – Так, ну тут просто обработать и наложить повязку. Вот сволочи! Кто это был? Вы их знаете?

– Какое тебе дело, дядя? – огрызнулась Лиза и отвернулась от него.

Дед Йося и курчавый мужик переглянулись.

– Да знает она их, Ильич! – тут же нашелся сторож. – Скока раз я видел енту красавишну в ихней тачке. У, паразитка! Сама виновата, что с уголовниками связалась!

Ильич посмотрел на деда, нахмурившись, мол, погоди ты с нравоучениями.

– Так, – он похлопал себя по карманам крутки и брюк, – ну обработать мне тебя нечем… Придется вызывать «Скорую».

– Не надо «Скорую»! – моментально встрепенулась Лизка. В ее взгляде заискрился неподдельный испуг. – Со мной все в порядке. Правда!

– Э нет, красавица, – усмехнулся Ильич. – Я как врач не могу отпустить вас просто так.

– Тогда такси! – взмолилась Лизка. – Прошу, не надо «Скорой». Я доеду до дома, мама мне все обработает, она медсестра.

Ильич и Йося опять переглянулись. Дед сделал страшные глаза и помотал головой. Ильич пожал плечами и еще несколько мгновений оценивающе смотрел на Лизу.

– Ладно, давай адрес, отправлю тебя домой, но с одним условием! – Все недоверчиво уставились на Ильича. – Завтра же запишешься к терапевту в поликлинику по прописке, поняла?

Лиза с неохотой угукнула.

Когда красные огоньки задних фонарей такси с потерпевшей скрылись за поворотом, уже совсем стемнело. В ночной тиши где-то раздавался стрекот сверчка, кто-то неподалеку в частном секторе топил баню, и сладковатый древесный дым разливался по округе, смеялась веселая ребятня, вдали с перестуком тарахтели колеса проезжающего по одноколейке грузового состава. Лука Салов и дед Йося одновременно достали из карманов пачки сигарет, прикурили по одной, воззрились на медвежий ковш на густо-синем небе.

– А ты, Ильич, сам-то зачем в гараж-то пришкандыбал? – Дед Йося устало выдохнул белое облачко. – На ночь-то глядя…

– Да за тушенкой пришел. Для кота. У тебя тут, кстати, подобрал. Черный такой.

Дед Йося понимающе кивнул:

– Да, животинка – тот же человек! Без заботы никак… О! А вот и моя животинка.

К мужчинам подходила коротколапая боксерша, но за два шага до них вдруг встала как вкопанная. Подняла голову, подергала носом в воздухе.

– Эй, ты чего, старая? – Йося похлопал себя по коленке: – Иди ко мне, милая, потреплю тебя за ушком.

Но собака не обращала на него внимания. Она подошла к траве, понюхала ее и через секунду запрыгнула в проем между гаражами. Пару мгновений спустя Найда, подскуливая, загавкала, из проема донесся слабый женский стон:

– Помогите…

– Эка, твою ж дивизию! – всплеснул руками Йося. – Еще там кто-то, Ильич.

– Да слышу, стой тут. – Салов выбросил недокуренную сигарету и скрылся между гаражами.

Позже они с дедом укладывали худющую высокую девушку с короткими черными кудряшками на траву у гаражей, вокруг них суетилась взволнованная собака.

– Да погоди ты, Найда! Пшла отседова!

– Девушка, как вы тут вообще? – Салов пытался пристроить под головой незнакомки свою куртку. Лицо ее было совершенно изможденным и бледным, щеки впали, губы запеклись и покрылись корками. Дыхание отдавало чем-то нездоровым и приторным. – Вот здесь точно надо «Скорую». Йося, набирай!

– Подождите… Пожалуйста… Спасите его…

– Кого его? Господи, там еще кто-то в проеме этом бездонном?

– Тима спасите.

– Какого Тима?

– Брата моего…

Дед Йося склонился над девушкой, прищурился:

– Так это ж соседка твоя, Ильич! Сестра евоная. Мустафина-то.

И тут до Салова стало потихоньку доходить, кто перед ним такая. Девчонка эта, конечно, редко здесь, в гаражах, бывала, но все же он еще не выжил из ума и прекрасно ее теперь вспомнил. Альбина. Сестра Мустафина Тимура, обладателя самого неухоженного гаража, самого шумного транспортного средства и самого скверного, бесконечно презираемого им, Саловым, характера.

От этих мыслей его снова отвлек слабый, больной голос:

– Прошу вас! Мне очень плохо, у меня… черт… – Аля перевела дыхание и продолжила: – Че… четвертая стадия… мне, наверное, уже не помочь. А ему…

Салов все смотрел и смотрел в эти глаза, горевшие странным, слишком заметным ярким блеском. Внезапно Алю скрючило, она зарычала от боли, из глаз полились слезы. Опухоль явно задевает нервы. Салов поддерживал ее на руках, хотя они уже давным-давно затекли, но он не мог иначе.

– Звони в сто двенадцать! – еле слышно шепнул он Йосе. – Живо!

Аля, словно услышав эти слова, распрямилась, нашла лазейку между обездвиживающей и терпимой болью, выдохнула резко, пока могла говорить:

– Его похитили бандиты…

– Видали мы хмырей этих позорных, дочка, – вставил Йося. – Да не догнали!

– Да погоди ты! – шикнул на него Салов.

– Он украл у них деньги… – собрав последние силы, снова начала Аля. – Много денег… Для меня… Но… Может, как-то его можно отследить… У него с собой телефон…

– Тише, тише, я сейчас отправлю вас со «Скорой» в больницу, вам никак нельзя тут… Вам нужна ежедневная поддержка. В вашем-то положении.

Аля ничего не отвечала и только таращилась на Салова.

Когда медики ее уже грузили в карету «Скорой помощи», она, как умирающий на последнем издыхании, крепко вцепилась в руку Луки. Он мигом обернулся.

– Вы… – слабо проговорила Аля. – Вы же… спасете его, да? Обещаете?

Салов ничего не ответил. Медбрат аккуратно освободил его от костлявой хватки.

– Ну что, погнали мы, док! – подмигнул Салову медбрат.

– Куда? В тройку?

– Да в тройку таких везем.

– Отвезите в двенашку. – Лука Ильич достал две синенькие купюры из внутреннего кармана куртки. Медбрат нахмурился.

– Э-э-э… – опасливо промычал он.

– Детишкам на морожено. – Салов похлопал его по плечу: – Будь другом, ну! А Виталь Борисычу я сам позвоню, предупрежу, так и так… Да не ссы! Я ему все объясню, случай сложный, так сказать.

Медбрат молча сунул деньги в карман, залез в кабину к пациентке и с шумом задвинул дверь. «Скорая», оповещая всех и вся о сложном пациенте визгливой сиреной и рваными вспышками проблескового маячка, покатила прочь из гаражного кооператива.

Салов и дед Йося снова стояли плечом к плечу и смотрели вслед удаляющейся машине.

– А я смотрю, ты и сам бандит, Ильич! – почесал голову под шапкой Йося.

– Да кого там…

– Может, откупишь у чертей и мальца?

– Ага, ща-аззз.

– И че делать-то буш, Ильич? В полицию звонить?

Салов посмотрел на Йосю как на юродивого, тот сразу поддал в разговор согревающего угля:

– А что! Нумер тачки-то я запомнил…

Лука отмахнулся, сложил руки крестом на груди и стал расхаживать из стороны в сторону.

– А что там эта Мустафина про телефон толковала? – не унимался Йося.

– Да погоди ты гоношить! Дай подумать!

– Да что тут думать!

– Все, Йось, иди к себе!

Брови деда поползли наверх.

– Бери свою биту, собаку и дуй в сторожку! А я пойду за тушенкой. Надоело мне тут со всеми вами валандаться. Хватит!

– Эка!

– А ты так-то пост бросил!

– Ой-ё! – воскликнул Йося и скорее засеменил вдоль гаражей к своей сторожке. Найда, повиливая хвостом, поплелась за ним.

Салов пошел к воротам своего гаража, хотел было вставить большой ребристый ключ в замок, но остановился. Достал из кармана телефон, открыл мессенджер, нашел чат с сыном.

Глеб, там к нам в двенашку отправил одну девочку. Мустафина Альбина. Пусть там с ней помягче и повнимательнее. Сложная. Онко

Тут же пиликнул ответ:

Салов Джуниор:

Да е-мое… Бать! Ты как всегда!

Спустя минут десять, когда он уже составлял в холщовую сумку четыре литровые баночки тушенки, шея Луки Ильича внезапно зазудела. Так бывает, когда спокойная и покладистая бирка на одежде вдруг начинается кусаться, да так остро, что совершенно не знаешь, куда себя деть.

Салов поставил банку, отпустил ручки сумки, залез в карман и снова открыл мессенджер на телефоне.

Серый, разговор есть. Надо встретиться. Отследить бы один телефон. И номер машины пробить. Я знаю, ты можешь, даже не гунди

Собака сутулая:

Ильич, ты упал? Я давно на пенсии. Что я тебе там отслежу? Я сдал все оборудование! Доступа к базам данных нет

Да ладно, не мороси. Знаю, что ты все можешь. И оборудование достать, и найти того, у кого есть доступ к данным

Сергей Александрович Фомин, его друг детства и по совместительству силовик в отставке, долго не отвечал, хотя был в сети. Наконец «собака сутулая» запечатала. Пару мгновений спустя пришел ответ:

Собака сутулая:

Собака ты сутулая, Ильич! Односолодовый, дымный, не менее 15 лет, усек?

К тебе или ко мне?:)

Собака сутулая:

Я в твои царские палаты, где пылинки не уронить, ни стульчак обоссать, не поеду. Тащи свою задницу ко мне

Лука Ильич снисходительно щелкнул языком и уже засобирался идти домой, но отчего-то снова замешкался. Посмотрел на соседский гараж, потом на сумку, еще немного постоял в задумчивости, наконец достал снова телефон и открыл чат с сыном.

Да, забыл сказать… сегодня задержусь допоздна. Не теряй. С Санычем посидим

:-/

Только не накидывайся там… я не буду нянькаться с твоим мурзиком

* * *

Дом встретил ее темнотой, в проемах дверей лишь угадывались силуэты мебели. Тоска. Какая же тоска, когда дома никого нет. Или есть? В туалете горел свет. Из-за двери до нее доносился приглушенный бубнеж про отношения. Опять во всем были виноваты женщины, которые не могут понять, что мужчины и ходят-то налево, чтобы любить жен больше. Ведь когда они удовлетворяют фантазии на стороне, дома мир да лад.

Рита не таясь расхохоталась. Голос спикера тут же умолк. Зато Кирилл хорошенько прочистил горло, завозился на унитазе.

– Ритусь, это ты? – громко спросил он, словно его, как малыша, застукали за пакостной проделкой.

Ухмыльнулась, ничего не ответила. Да и что тут отвечать? Чуть позже она вышла из ванной, отирая мокрые руки, прошла на кухню, включила чайник. Синие огоньки подсветки заставили темноту отступить. Шипение чайника ширилось, набухало, раздувалось бурливыми пузырями, как и ее осознание своей ошибки. О-шшш-шибки. Ошибаться можно. Страшно, но возможно. Ошибка – это не промах, это опыт.

Вот как все, оказывается, просто. Просто, да не освобождающе. Как теперь разделить с ним это осознание? Ведь семья – это не только он и она, но и целая кристаллическая решетка всяких других, неотрывных молекул.

Рита села на стул, откинула голову назад. Она до сих пор не могла прийти в себя после сообщения Альки, что та в больнице. Ведь там было все так хорошо! Алька правда выглядела здоровой на той стороне… Черт, да какой еще той стороне?! И что за там вообще… Какой-то баг в реальности и времени… Как она могла вообще подумать, что что-то может быть иначе, чем есть сейчас! А сейчас Алька в критическом состоянии в больнице. Она больна. Болезнь сжирает ее каждый день по чуть-чуть. Сколько у нее еще времени? Сколько у них у всех времени, чтобы попытаться спасти ее? Вот где настоящая боль, а не то что… Кому вообще есть дело до ее внутренней мерзлоты. Да она бы все отдала ради… Или не отдала?

Снаружи во входную дверь вставили ключ. Щелкнул замок. Щелкнул и чайник. Освободил ее от темноты и немоты. В подсвеченном квадрате коридорного проема показалась любимая маленькая фигурка в розовой курточке, с шапкой в руке. Лохматая Стася ей улыбалась:

– Мама, ты дома!

Рита подскочила к ней, упала на колени, принялась обнимать и целовать. Глянула за спину дочери, поймала удивленный мамин взгляд. Та стояла, не смея нарушить редкий, полный любви момент и, кажется, даже боялась вдохнуть. Рита улыбнулась глазами и в мимических морщинках маминого лица поймала ответную радость.

– Моя ты хорошая! – Она уткнулась в маленькое, пахнущее ванильной булкой плечико. – Я скучала!

– И я, мама! – Стася аккуратно выбралась из ее объятий. – А представляешь, мы с ба ходили после магазина до озера. Я бегала по берегу и набрала ракушек, смотри!

Стася засунула руку в карман и тут же вынула зажатый кулачок. На пол тут же посыпался песок.

– Э-э-э, дорогая… – вставила бабушка. – Да ты не ракушек набрала! Ох, сейчас будем подметать.

– Ну ба! – топнула ногой Стася. – Мама, смотри же!

Она поднесла кулачок чуть ближе к лицу Риты, развернула его и медленно, по одному, раскрыла пальцы. На ее ладони лежал камушек с отпечатком спиральной раковины аммонита. Рита не могла поверить. Она взяла камень, покрутила, изучая каждую черточку. Как же такое возможно! Это он! Это точно он. Сумин зовет ее обратно.

– Так, все, девчонки, находки ваши потом рассмотрите, пора ужинать. Стаська, быстро мыть руки!

– Идите, – сказала Рита. – Чайник уже вскипел. Я сейчас приберу тут все и присоединюсь к вам.

– Бегу, – весело проговорила Стася и скрылась за дверью в ванной.

Бабушка пошла вслед за внучкой.

– Мам! – Рита ее остановила.

– Ммм? – Мать оглянулась.

– Завтра поеду к Але. Она в больнице. Кажется, все очень плохо.

– Жалко-то как! – Мама поджала губы. – Такая молодая…

– Мама! – вскрикнула Рита.

– Ну что?

– Зачем ты так? Она еще вообще-то жива!

– А ты зачем так? – Мама провела в воздухе ладонью, будто провела границу между ними. – Совсем ничего вокруг себя не замечаешь. Приди уже наконец в себя! Хватит уже быть такой эгоисткой. Ты ведь даже не о подруге боишься, а о себе!

– Мама!

– Что «мама»? Ты сама-то тоже мама, да только любви от тебя не допросишься. Тебе не от смерти близкого человека страшно, пусть бы это и я была.

– Да что ты… господи…

– А от маячащей впереди пустоты страшно… с которой тебе придется столкнуться. Когда ломаются внешние опоры, остается надеяться только на что?

– На что? – на автомате спросила Рита, хотя знала, что сейчас последуют слова из какого-нибудь популярного ролика.

– На внутренние. А у тебя их шиш!

Рита посмотрела на мамин аккуратный кукиш, выставленный прямо перед ее носом. Хмурая женщина еще постояла немного, покачала уже седой, коротко стриженной, головкой, а потом, будто вспомнив что-то очень важное, резко развернулась и пошла к плескающейся с шумом в раковине внучке.

Кирилл вышел из туалета и, не глядя на Риту, прошел в общую комнату. Она лишь проводила его взглядом. Поднесла к лицу зажатый кулак, раскрыла пальцы, выставляя на свет Стасину находку. Да, опоры ломаются. Она прекрасно это знала, и нечего было делать из нее дуру, но… Если опоры крепкие, как камень… Рита покрутила в полумраке известняковую породу со спиральным отпечатком. Ей даже показалось, что где-то за стеной заиграла музыка, схожая с той, что звучала в баре «Милба». А может, эти звуки раздаются вовсе не у соседей, а всего лишь в ее голове?

– Что это? – вдруг над ухом прозвучал голос Кирилла. – Очередная погань с улицы?

– Ты? – слабо, словно в лихорадке, выдохнула она.

– Ты кого-то другого ожидала здесь увидеть?

– Хватит, Кирилл… Я больше не хочу.

– Что? – Кирилл процедил сквозь зубы. На ее плечо опустилась его рука, узловатые пальцы больно сжали ее тело. – Чего ты не хочешь?

Риту всю сковало, каждый миллиметр внутри покрылся тонкой корочкой льда, которая сразу срастается с теплым нутром и которую трудно отрывать, как разгоряченные пальцы от мерзлого куска мяса. В горле застрял колючий ком.

– Чего ты не хочешь? – медленно повторил он.

«Тебя! Тебя! Тебя!» – кричало все внутри, но она не могла вымолвить ни слова.

– Прогуляюсь! – буркнул Кирилл, нацепил куртку, ботинки и хлопнул входной дверью.

Мама уже возилась на кухне с ужином. Стася выбежала из ванной, подбежала к Рите, обвила руками шею.

– Мама, а папа скоро придет? – Детскую насмешливость сдуло как ветром, а в выражении лица Стаси появилась мучительная серьезность.

– Не знаю, детка, – вздохнула Рита. – Не знаю, наверное, скоро…

– Хорошо, – тут же успокоилась Стася и побежала к бабушке на кухню.

Рита подняла с пола упавшую розовую курточку, засунула руку в карман, нащупала песок и закрыла глаза.