Пейзаж за окном утопал в городской серости. Соседские дети орали и долбили по потолку мячом. У кого-то жужжала стиральная машина. Где-то что-то скребли, словно клюшкой, счищали со стен белую изморозь. Только у нее в квартире стояла мертвая тишина. Даже говорливый холодильник молчал, стоял истуканом, делал вид, что не замечает ее. В руке Рита крутила телефон. Шанс есть, как сказал Салов, наверняка можно попробовать это экспериментальное лечение в Корее, но где взять деньги? Только Тимур знает, где лежит черный пакет в баре «Милба». Надо вызволять Тима. Если, конечно, еще есть кого вызволять… Боже, какой же дурак!.. Она разблокировала телефон, скопировала из списка контактов номер Луки Ильича, открыла новый диалог в мессенджере. Палец застыл над экраном. Рита отложила телефон подальше, потом снова схватила его.

Лука Ильич, здравствуйте! Извините за беспокойство. Это подруга Альбины Мустафиной. Меня зовут Маргарита. Аля просила меня связаться с вами. Тимур, ее брат, которого увезли из гаражей, возможно, попытается позвонить мне. Я не понимаю, чем вам поможет эта информация и собираетесь ли вы вообще как-то помогать нам, но если что, я на связи. Постараюсь быть всегда в сети

Да, ваш сын, Глеб, сказал, что у Альки есть шанс вылечиться. Я, правда, не знаю, что теперь делать, денег на Южную Корею у нас нет… Вернее, есть, но только Тим может их достать. Еще раз извините. Тим – редкостный пакостник, как что заварит…

Лука Ильич прочитал сообщения тут же, но ничего не ответил. Был в сети недавно.

Рита тяжело вздохнула, поставила телефон на зарядку, включила чайник, быстро сварганила себе бутерброд с сыром и докторской колбасой.

Нет, нет, нет, надо все это выбросить из головы. В конце концов, есть полиция, пусть они и вызволяют Мустафина. А Алька… Альке они устроят сбор. Вот прямо сейчас она сядет и подготовит всю необходимую информацию, соберет справки, документы, заключения врачей. Надо только обзвонить нескольких людей. Вот Салову-младшему тому же, хотя нет, с ним общения лучше бы как-то избежать. Рита закрыла лицо руками и тихонько застонала. На что же она подписалась сегодня утром в больнице? А что скажет мама? А Кирилл? А работа?

Рита встрепенулась, глянула на часы на кухонной плите. Пять минут второго. Господи, урок с Сеней!

Она метнулась в ванную, привела себя немного в порядок, взяла в детской ноутбук, вернулась на кухню и запустила зум. С экрана на нее таращился светловолосый ушастый подросток.

– Ну наконец-то, Маргарит Пална! Я уже собирался уходить.

– Здравствуй, здравствуй, Сеня! Извини. Непредвиденные обстоятельства. Ты же помнишь наш уговор? Ждем пятнадцать минут каждый, и если второй участник конференции не придет, переносим занятие.

Сенька угукнул.

– Так, дела делами, но все же будем заниматься. Впереди у тебя важная миссия в Южной Корее, помнишь? А чтобы поехать туда учиться, нужен язык. Так что никаких «уходить», слышишь? Вот увидишь, ты у меня выйдешь сегодня с урока гораздо умнее и натасканнее, понял?

– Понял, понял, – ответил Сеня, и по его лицу поползла широкая улыбка.

– Так, что тебе было задано на сегодня?

– Послушать, как звучит то, что мы делаем каждый день и найти слова на английском, в которых смысл заложен в самом звучании.

– О’кей.

– Вот смотрите, я бью Никитоса в морду – это пааанчч!

– Ауч, даже у меня скулу свело. Больно же! Зачем бить Никитоса?

– А чтоб не нес пургу про меня и мои долбанутые фантазии насчет лекарства. Он сказал, что рак забирает мусор с Земли, и я ему врезал. Ну он и согнулся пополам.

– Сеня! – строго проговорила Рита, а сама подумала про Альку. Какой же она мусор? И разве кто-то вообще из людей мусор? Что за нелепица!

– А потом Никитос как развернется – пушшш – это он толкнул меня. Вы слышите, Маргарит Пална, как в этом слове много энергии?

– Долгополов Арсений, ты крут, отлично! Пушшш. Я даже чувствую это движение воздуха, которое рассекает твое падающее тело.

– Но я не упал, кстати. Удержался. И тогда девчонки из класса мне захлопали. Клэп, клэп, клэп.

– Хлоп, хлоп, хлоп тебе, Сеня! Ты – самый настоящий приемник внешнего мира!

– Правда?

– Угу.

– Хм, не знаю, может быть. Только толку от этого никакого, что я слышу звуки.

– Почему?

– Миром правит власть и деньги.

Брови Риты поползли наверх, но она тут же, чтобы сбить ошеломление, нахмурилась.

– Вот поэтому мне и нужно найти лекарство и запатентовать его, чтобы потом жить без забот и хлопот до самой старости.

– Я думала, ты хочешь спасать людей от боли и страдания…

– Кто я такой, Маргарит Пална, чтобы решать за того, кто там? – Он ткнул пальцем в потолок. – Если существуют боль и страдания, они для чего-то нужны, ведь так? Не для простой пакости же? Нелогично и банально.

Рита послушно кивнула, как будто теперь не она была учителем, а Сеня.

– Ну а звуки? Звуки-то тебе и вправду нравится слышать?

– А что толку, Маргарит Пална? Вот вы слышали, как звучит дерево? А камень? А пепел?

Она пожала плечами. Попыталась нашарить что-то в памяти, но безуспешно. В голове не было ни единой картинки, ни единого движения звука.

– Дерево будто еле слышно похрустывает и гудит, и его голос похож на гул проводов на морозе. Звук камня плотный, мясистый, он обволакивает своей силой, а пепел и вовсе не говорит, он выдыхает, вот так: фа-ах-х, но кому до этого есть дело, Маргарит Пална? Гораздо больше внимания привлечет звук дерева, которое пилят. На само же дерево всем плевать.

– Возможно, не всем, Сеня, но я понимаю тебя. И хвалю. Ты хорошо поработал над звуками. А теперь… давай перейдем к грамматике! Could you please open you Grammar book on page fifty-nine![2]

Но тут телефон Риты завибрировал и запиликал уведомлением. Дважды. Пока Сеня открывал учебник на нужной странице, она быстро открыла мессенджер.

Кирилл, муж:

Сегодня вечером с пацанами в баню идем. Наверное, задержусь и приду поздно

Салов Л.:

Здравствуйте, Рита! Не думал, что буду вам отвечать, но этот парнишка не выходит у меня из головы. Эти отморозки… Ладно, скажу так. Вы, главное, не звоните ему. Конечно, это маловероятно, но если у него до сих пор не отобрали телефон, звонок может привлечь внимание бандитов, они убьют его тут же, это во-первых. А во-вторых, звонками мы посадим ему батарею, если она, конечно, уже не сдохла. Единственное, чем вы можете помочь, – это одолжить нам ваш телефон. На случай, если он все же найдет способ связаться с вами. Мы будем пеленговать трубу пацана и попробуем определить радиус его местонахождения. Если получится, просто принесите ваш телефон сегодня вечером в гаражный кооператив № 15, к сторожке охранника. Мы с коллегой (он из органов) будем ждать вас с 22 до 23. Не придете, то и ладно. Может, так даже и лучше…

А Мустафин действительно редкостный пакостник, тут согласен на все сто

– Маргарит Пална, ну что читать-то? Какое упражнение? С вами все в порядке?

– Сеня! Прости, что-то резко голова закружилась…

– Да ничего! Мы, может, тогда закончим на сегодня? Как раз позже начали, в следующий раз доделаем грамматику…

– Да… пожалуй, давай сделаем так. – Рита смотрела на экран, но совершенно не видела ученика. – Извини, что сегодня так сумбурно получилось… за это занятие денег не возьму с тебя.

– Все нормально, скину, как обычно, на карту, не извиняйтесь, с кем не бывает. До свидания.

Сеня отключился. Она снова осталась одна. Стасю сегодня заберет к себе мама, Кирилл… если и придет, только под утро. Грустно, но почему-то больше внутри на это не было отклика. Раньше она бы рвала и метала, уничтожала бы себя заживо, топила в лаве внутреннего яда, но сейчас сердце не горело. Оно красиво блестело под коркой наледи. В этом холодном панцире не появилось ни единой, хотя бы какой-либо крохотной трещинки. Ну не придет и не придет. Хрупкая глянцевая глазурь, наоборот, стала плотнее и заиндевелее. В глазах защипало, на бездвижно лежащую на столе руку, словно с поломанной внутри костью, капнуло теплым. Рита легла на согнутый локоть, второй рукой машинально открыла крышку сахарницы и запустила в белый, чуть липковатый песок пальцы.

* * *

Шу-шу, шу-шу, шу-шу, Рита подняла голову. Она сидела не за столом, а на толстой ветке дерева и держалась за спину Сумина. Его драная косуха уже куда-то подевалась. Теперь на нем была мокрая обтягивающая майка-борцовка. Сумин пилил сук, на котором они сидели. Шу-шу, шу-шу, шу-шу, крепкие мускулы натягивали кожу, вздували вены на руках. Мощные плечи и шея лоснились от пота и влаги. С неба лил дождь без остановки, все капал и капал на голову. Рита глянула вниз и чуть не вскрикнула. Они сидели на огромном раскидистом дубе, ствол и ветви которого покрывали склизкие бурые водоросли. Земли под ногами не было видно. Не потому, что было высоко, а потому что внизу шумела вода. Она шла кругами от дождя и постепенно прибывала. От ужаса Рита хотела отползти назад и схватиться за ближайшую к ней ветку, но не смогла. Руку неприятно вывернуло локтем наружу: запястье стиснул широкий железный браслет. Рита подергала рукой, металлические звенья с противным скрежетом натянулись – она была прикована к железному поясу, который обхватывал талию Сумина. Рита схватила цепь, которая крепилась к поясу Сумина, дернула ее. Цепь забрякала о дерево – они с Суминым друг за другом, как в последовательной электрической цепи, были пристегнуты к стволу дуба.

– Зачем ты пилишь ветку, на которой мы сидим? – Рита больно ткнула Сумина в бок. Он наконец остановился, перевел дух.

– Просто ты мне завидуешь.

– Что? – Внутри нее разлилось море возмущения и гнева. – Насколько я вижу, ты в таком же положении, что и я. Так чему мне завидовать? Твоему уму и отваге?

Сумин продолжил пилить сук.

Рита подняла голову, огляделась: на многие километры вокруг простиралась знакомая ей серая пустошь. Только теперь, напоенная влагой, она казалась не пепельной, а темно-бурой, зловещей. Не откровенная чернота, успокаивающая своей предельностью, а неясная серость, которая давит своей неизвестностью. Как если бы под полупрозрачной поверхностью замерзшего озера время от времени угадывалось еле различимое скользящее движение существа невероятных размеров.

Над горизонтом сгущались тучи. Дождь усиливался. Теперь он не просто капал, а лил холодными колкими струями. Кофта и штаны промокли и висели на ней тяжелым грузом. Зубы Риты застучали друг о друга.

– Зачем ты пилишь сук, на котором мы сидим? – спросила Рита, но в ее словах была скорее интонация констатации факта, а не вопроса.

– Ну е-мое, Кирсанова! Сколько можно?! Ты снова скатываешься в жертву и думаешь, что пилит сук лишь тот, у кого в руках пила.

– Но разве это не так?

– А ты, значит, не при делах? Вообще-то мы вместе пилим сук, потому что ты со мной заодно, просто для тебя это не очевидно.

– Но если я скажу, чтобы ты не пилил, разве ты перестанешь? У тебя же какая-то своя миссия насчет меня… Круги ада… шмада… которые я должна пройти…

Сумин вскинул голову и устало застонал. Он сидел с запрокинутой назад головой с закрытыми глазами. Капли стекали по его гладкому лбу, терялись в мокрых волосах, наверное, освежали. На какое-то время Рита даже забыла, что они тут делают, и просто любовалась совершенством линий его носа, губ, подбородка. Наконец Сумин выпрямился и кинул себе за плечо:

– Вся соль в том, что из нас двоих ты считаешь проблемным меня, так?

– Так… – снова на автомате выпалила Рита. – Черт, нет!

– Я пилю, Кирилл бухает, смотрит тупые видосы, дрочит на порнушку или убегает из дома к друзьям. Не важно. Главное, мы проблемные, а ты – хорошая, потому что ты страдаешь. А тебе всего-то нужно немножко счастья, ведь так?

– Да, черт тебя дери, так! Мне всего-то нужно, чтобы мне было хорошо с другим, чтобы меня любили, понимали…

Сумин замотал головой:

– Молодца, че! И главное, как удобно-то! Беда только в том, что все твои проблемные близкие, как зеркало, отражают тебя.

– Так это я проблемная? – Рита заколотила кулаками в его спину. – Я? Я? Я?

Сотрясаясь под ее размякшими ударами, Сумин хохотал. В ботинке захлюпало. Рита поводила по воде ногой, как веслом, туда-сюда, туда-сюда. И хотя в этом не было никакого смысла, носки и штаны промокли насквозь, но Рита все же подтянула ноги к себе. С небес лила вода, и сквозь мутную завесу уже ничего не было видно, все покрылось синюшным мраком, в котором лишь капли, стекающие по стволу, веткам и коже отливали тусклым серебром. Рита прильнула к спине Сумина: его сердце гулко барабанило, и ей хотелось согреться об него, потому что только внутри него, как ей сейчас чудилось, и была вся ее жизнь.

– Понимаешь, я ему все, а он… – всхлипнула Рита.

– Ну что все?

– Все. Любовь… Этого мало?

– Хотеть, чтобы он исправился, стал таким, как хочется тебе, не значит любить. Это всего лишь попытка избавиться от боли.

– О чем ты?

– Ну ты играешь свою вечную роль жертвы. И уже сама привязываешься к этой маске.

– Становлюсь зависимой?

– Угу. И все то, что ты делаешь для него, потому что должна, не имеет ничего общего с любовью. Ты просто приковываешь его к себе чувством вины, что он такой-растакой и теперь за твою помощь должен тебе! Но ничего не меняется. Вы оба заходите на новый круг своей каторги, только вот камушек, который ты все катишь и катишь в гору, растет и растет, превращается в неподъемный валун.

– Но я пытаюсь ему помочь не потому, что должна или хочу исправить, а потому что так решила.

– Да? – Сумин усмехнулся. – Интересно, как, если ты даже самой себе помочь не можешь?

– Сумин! – крикнула Рита.

– Что?

– Вода! Разве ты не видишь?

Вода действительно уже дошла до уровня ветки, на которой они сидели. Темные волны закручивались и бурлили, стукались о бедра, раскачивали их тела из стороны в сторону. Они болтались, как безвольные щепки в шторм. Мощные вспененные потоки хлестали отовсюду, раскалывались о ствол дуба, взрываясь мириадами брызг, попадали в лицо, перекрывая на доли секунд кислород. Но Рита не отцеплялась от Сумина. Вода уже доходила до плеч, а впереди, набирая силу, над ними все выше и выше поднимался гигантский вал.

– Обхвати меня крепче! – заорал Сумин.

Рита повиновалась, нащупала на груди Сумина, ближе к шее, железный ключ.

– Отстегивай себя! Тебя поднимет на поверхность, не утонешь!

– А ты?

– Времени только на одного, не тупи! Отстегивай!

Рита продела руку через веревку, на которой висел ключ, и с силой дернула.

– Он у меня!

От радости Рита отрывисто хохотнула, но в этот момент ее сбило с ветки водной громадой. Шум сразу стих, Риту закрутило, завертело в толще воды, она задержала дыхание и только смотрела, как к поверхности из нее летят вихри воздушных пузырьков. На какой-то миг ей показалось, что это конец, но цепь натянулась и Сумин вытащил ее на поверхность. Рита жадно вдохнула.

– Ключ! – крикнул Сумин. – Отстегни себя, ты сможешь забраться на ветку.

– Нет, я дам тебе ключ, отстегни себя! Так ты освободишь нас обоих.

– Я не могу. Руки прикованы к пиле. И подтянуть тебя не могу. Ты должна сама. Отстегни себя!

Рита вставила ключ в замок и повернула.

– Берегись! – кричал с ветки Сумин, но новый чудовищный водяной вал обрушился на них. Риту отбросило назад. Ее уже ничего не связывало ни с Суминым, ни с деревом, ее закручивало и закручивало, как в центрифуге, в которой не было ни глотка воздуха. В толще воды она увидела тусклый свет над собой, хотелось закрыть глаза и выпустить из груди последний глоток жизни, но какая-то внутренняя сила заставила ее, отчаянно преодолевая все человеческие возможности, двигать конечностями и плыть наверх. Наконец она вынырнула.

– Рита, скорее! – нетерпеливо звал ее с дерева Сумин. – Идет новая волна.

Рита изо всех сил замолотила руками по воде. Наконец она добралась до ствола дерева, схватилась за ногу Сумина, перевела дух.

– Ты не обязана это делать! – вдруг ласково сказал Сумин. В его глазах светился добрый блеск. – Я могу прямо сейчас отправить тебя обратно, хочешь?

– Какой же ты говнюк, а, все бы…

Но она не успела договорить, как стихия снова поглотила ее. На этот раз Рита удержалась рядом с Суминым. Когда волна сошла, на поверхности воды оставались только их лица. Они задрали головы, Рита на ощупь отыскала замок на браслете кандалов Сумина и, вставив ключ, открыла его – пила нырнула в глубину, блеснув металлическим боком.

Сумин отпер замок на поясе, теперь они были свободны. Рита скорее схватилась за ближайшие ветки и подтянулась, чтобы забраться выше на дерево. Но дождь будто стихал. Вода перестала яриться и волноваться, успокоилась и стала медленно уходить, как в канализационный слив.

– Эй, Кирсанова! – строго сказал Сумин, еле сдерживая улыбку. – Я смотрю, тебе лазать понравилось?

Она не поняла, что это он вдруг развеселился, недовольно нахмурилась, мол, хватить нести пургу, лезь наверх давай.

Сумин поманил ее пальцем, а затем отодвинул, как штору, бурые водоросли, болтавшиеся на ветке, и открыл Рите чудесный вид: на темно-синих волнах покачивалась лодка, привязанная к стволу. Сумин спрыгнул в нее и протянул Рите руку.

Рита медленно слезла с верхних веток, прошла к нему по большой ветке, словно по натянутому канату в цирке, и вложила пальцы в его ладонь.

– А все-таки… – начал Сумин, когда они уже плыли по иссиня-черной глади. Вокруг было так тихо, что слышны были только ритмичные всплески воды, разрезаемой гребками весла. Над водой висела бледно-желтая луна и отбрасывала на поверхность темной воды растрескавшуюся рябь. Рита сидела к нему спиной и смотрела на бескрайнюю затопленную пустошь, что простиралась впереди. – Зачем ты это сделала? Зачем спасла меня?

Она молчала. Ветер обдувал ее лицо, холодил щеки, морозил тело в мокрой одежде, сверху на голову падали редкие капли дождя, но отчего-то ей было так тепло и хорошо, что она просто закрыла глаза. Перед тем как сделать обратный переход, Рита успела ответить:

– Потому что я так захотела.

В ухо ударило тарахтение проснувшегося холодильника, за окном взрывались фейерверки, раскрашивая сиреневое вечернее небо зелеными и красными огоньками, кричала детвора. Рита зевнула, четко понимая, что она уже дома, но на щеку вновь что-то капнуло. А тут-то откуда дождь? Она открыла глаза: и правда, это ее кухня, никакого дуба, лодки и вселенского потопа тут и в помине не было. Но почему так холодно? Кап. Капля звонко стукнулась о намокшую ткань – на правой ноге ширилось мокрое пятно. И снова кап. Кап. Кап. Рита подняла голову. Такое же влажное пятно расползалось по давно не беленному потолку.

– Вот твари! – Рита вскочила со стула и, прихрамывая затекшей ногой, побежала к топившим ее соседям.

* * *

Голова Тима снова упала на грудь. Он дернулся, попытался приоткрыть глаза, кажется, все это вокруг он уже видел, но с каждым провалом в сон обстановка расплывалась и терялась в памяти. Тело ломило, как после драки с поездом, лицо саднило, шея была липкой и чесалась. Тим пошевелил пальцами за спиной, руки были плотно схвачены толстым жгутом, сил ковырять его не осталось. Ноги тоже особо не двигались, их привязали к стулу. Гады… Да, нужно резать… Иначе не выбраться. Найти бы что-нибудь острое. Тим наконец полностью разлепил веки: он сидел на стуле прямо напротив картины с царевичем и его телкой на волке. Рядом с шедевром Васнецова висели старинные часы с маятником. На выцветших розовых обоях с птицами кто-то жирно и размашисто понаписал шариковой ручкой закорючки и геометрические фигуры. Как будто бы там даже виднелись заборчики телефонных номеров, записанные мультяшными круглыми цифрами.

Сама комната была крохотной и бедной, но довольно чистой. Выметенный коричневый пол из крашеных досок, хлипкий продавленный диванчик, худосочная кровать у стены, слева от нее, почти у самого выхода, большая кадка с фикусом. По-видимому, здесь спала мать Кабана. От кухни спальню отделяли распашные занавески-висюльки с длинными бусинами, сделанными из старых скрученных открыток и скрепок. В открывшуюся щель между обвисших самодельных штор Тим увидел край стола с зелеными ножками и белой скатертью с бахромой. Внезапно там скрипнула дверь. Тим выцепил взглядом невысокую женскую фигурку, которая поставила у зеленых ножек тяжелое ведро. Потом фигурка разогнулась, чуть покряхтывая, и исчезла. Тим только теперь сообразил, что это, наверное, мать Кабана и надо было ее окликнуть, но какая теперь разница, поезд ушел.

В окне за спиной заржали. Среди разнокалиберной приглушенной многоголосицы Тимур четко различил сиплый гогот Кабана и высокий, совсем не подходящий главному пахану смех Попа. Где-то рядом с ними басил Тюхля. И наконец поверх всего этого вставлял свои короткие, те, которые как бы за компанию, но совсем не искренние, а ядовитые, хмыки Бакстер. И вообще, почему они все там, на улице? Взяли и оставили его здесь одного? Надо скорее найти что-то острое. Тимур хотел было допрыгать вместе со стулом до другого конца комнаты, где стоял старый комод, там точно могли быть ножницы матери Кабана, шило или даже запрятанное в бумажечку лезвие, какое он часто таскал у бабушки в деревне, но не смог сдвинуться с места.

– Не советую рыпаться. – Он услышал за спиной низкий, чуть с хрипотцой, женский голос.

– А то что? – Тим застыл на месте, пытаясь сообразить, что можно втюхать девице в голову, чтобы притупить ее бдительность.

– А то… – Наконец хрустящий, как разгрызаемый молярами леденец, голос материализовался перед ним в стройную брюнетку с тонким белесым шрамом на верхней губе, отчего-то показавшимся ему смутно знакомым. – Тебя пришьют!

– Ну ага, и чего это я до сих жив-здоров? – съязвил Тим. – Значит, не все порешали со мной.

– Не переживай! Порешают и порешат…

– Да отдам я деньги, отдам! – Тим надул по-детски губы, отвлекая на них девицу и пряча за ресницами хищный взгляд. – Сказал же…

– Ничего ты не понимаешь, Тимур… – перебила его девица с до боли знакомой интонацией и цыкнула, как и много лет назад, скривив рот на одну сторону.

«Ну конечно, это она!» – пронеслось у него в голове, и он тут же добавил:

– В городской любви?

– В какой еще любви? – Лицо брюнетки застыло.

– Ты, что ли, Попова? Ленка!

– Заткнись!

– Я, конечно, понимаю, что всего одного года мало, чтобы запомнить человека, да еще и в первом классе, но… блин! Я не верю, что ты меня не узнала. Ленка, это ж я, Тимур Мустафин!

– Заткнись, я сказала. – Брюнетка выкинула лезвие ножа, приподняла острым металлом его обросший щетиной подбородок. Она глянула в окно, потом сглотнула, будто бы взвешивая в голове решение. А потом резко прожгла его взглядом: – А не то… а не то… Они тебя убьют!

В ее глазах вдруг разлилась большая печаль и что-то еще, но она тут же смахнула чувства. За шторкой раздался шум, хлопнула дверь, затопали ноги, зашаркали подошвы, снова противно сплелись смеющиеся голоса и шум возни с верхней одеждой.

– Я сказала, заткнись! – крикнула Ленка так, чтобы ее услышали в кухне и отвесила со всего размаху Тиму смачную оплеуху. Голова его откинулась влево. – Намылился он куда-то, смотри-ка, тварина!

Спустя несколько секунд в комнату ввалились Поп, Кабан и их шошки.

– Систер в гневе, пацаны! – выпалил Поп, и все выпали.

Когда минуту спустя Тюхля все еще трясся от смеха, Поп метнул в него такой брезгливый взгляд, что тот еле успел опомниться и замолчать. Худой высокий пахан с длинными, как у Иисуса, волосами и жидкой бородкой медленно подошел к Тимуру, наклонился над ним. Потом поднял голову к своей младшей сестре. Она смотрела на него не моргая, нижняя губа чуть подрагивала. Интересно, о чем она думала в тот момент? Но Попу было все равно, он молниеносно выбил нож из ее руки, подобрал упавшую на пол выкидуху.

– Не надо сердиться на это чмо, Леныч! Тут все предельно просто. Смотри, – спокойно проговорил он и всадил Тиму в привязанное к стулу бедро острое лезвие. Тим истошно заорал.

– Поп! – вскрикнула Ленка, кинулась на него, но тут звонкая пощечина сбила ее с ног. Бакстер хотел было броситься к ней, но Тюхля неожиданным апперкотом согнул его в дугу. Ленка повалилась на пол. Ее коротенькая юбка задралась, оголив еще совсем девичьи ноги в не по сезону тонких колготках. Толстый шов на капроне цвета капучино пополз вниз рваной раной. Ленка медленно поднесла ладонь к щеке, будто сдерживая не боль, а желание уничтожить брата на месте.

– Поп-поп-щидагоп! – скороговоркой прощебетал главный и улыбнулся: – Знаешь же, что не сдюжишь, зачем вызываешься, а? Сидела бы дома, ютубчик смотрела, рилзы пилила, нет же, хочу с тобой, с тобой, я уже взрослая! Вот и отвечать за косяки надо по-взрослому, усекла?

Тим выл на стуле, синие джинсы побагровели, набухли, белые подошвы кроссовок месили на коричневом полу лужицу крови.

– Щас блевану! – Тюхля зашелся выворачивающим нутро кашлем.

– Харе, харе, братан! – Кабан схватил его за плечи и вытолкал из комнаты. – Быстрей вали к крыльцу, там ведро стоит, щас нараздаешь винегрет мне тут.

– Бакс, ты что-то хотел? – Поп повернулся к Бакстеру.

Видя, что назревает конфликт и его лучше бы заглушить в самом начале, Кабан вышел вперед, примирительно поднимая обе руки:

– Тише, тише, Поп! Мы рамсы не путаем, свое место знаем, перетрем эту тему позже, обсудим, не кипишуй. Смотри, обсос ведь окочурится, про деньги еще ничего не сказал, надо бы с ним в первую очередь побазарить?

Поп уставился на Кабана, подбирая слова к хаотично крутившимся в голове мыслям. Наконец он произнес:

– Вот и побазарь с ним, Кабан! А если не скажет, где мои деньги, их мне положишь на стол ты. Все, до самого последнего цента. И должок его сверху добавишь.

Кабан сначала вытаращил глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова так и застряли где-то внутри.

– Ну а что ты хотел, – продолжал пахан, – штрафные санкции!

Поп пошел к выходу из комнаты, на пороге он обернулся и кинул все еще лежащей на полу Ленке:

– Вали-ка домой, Леныч! Не по тебе работа.

Ленка заколотила сапогами по полу, замотала растрепанными патлами, завыла:

– Ваня, мразь… такой же урод, прям как отец! Сдохни, гнида, под забором, сдохни под грязными подошвами вертухаев, Ваня! Брат…

Поп схватился за косяк, опустил голову, постоял немного и молча вышел.

– Вставай, дура! – крикнул ей Кабан.

Ленка поднялась, заковыляла следом за Попом к выходу, оступилась. Бакстер подхватил ее за локоть, но она, пригвоздив его к месту нескрываемой неприязнью, вырвала руку и вышла из комнаты. Кабан присвистнул ей вслед.

Тим сидел, вжавшись в стул. Ногу он уже плохо чувствовал, она превратилась в одну сплошную ноющую боль. В горле пересохло, перед глазами все плыло размазанными круглыми пятнами, но внезапный мощный джеб в челюсть разбросал их по углам комнаты. Голова откинулась назад, но тут же снова повисла на груди.

– Где деньги, обсос? – По голосу было слышно, что Кабан на взводе.

– Я… отдам, – еле шевеля губами, промямлил Тим.

– Конечно, отдашь… – Кабан сдавил подбородок Тима, с силой дернул его наверх. Ноздри Тимура широко раздувались, лоб пошел испариной. – Если б не отдал, думаешь, ты бы здесь сидел? Пакет где?

– В баре…

– А да, да, да, в баре «Милба»! – Тиму прилетело с другой стороны лица. – Я это уже слышал, но деньги так и не появились. Может, твоя сестренка знает, а?

Кабан заглянул в щелки заплывающих глаз Тима. Бакстер уселся на продавленный диван, достал сигарету и прямо в доме закурил, выдохнул вверх струю дыма.

– Нет! – выдавил со злостью Тим. – Она ничего не знает.

– А вот в гаражах вы отчего-то были вдвоем.

– Только тронь ее… – Тима лихорадило, губы дрожали, под глазами налились фиолетовые бугры, левая скула была одним сплошным кровоподтеком, под расквашенным носом багровели некрасивые сгустки. – Она больна.

– Ну, значит, ей не так обидно будет уйти рано. – Кабан хмыкнул. – Хотя мы можем устроить вам последний разговор с… Алей, ведь правильно запомнил?

Тим взвыл и заколотился в припадке на стуле:

– Не трогай ее!

– Да ты не волнуйся, мы культурно покумекаем, вежливо, аккуратно.

Кабан вынул из кармана телефон Тима.

– Хрена тебе с два, Кабан, там пароль.

– Какой же ты еще птенец, Тимур, любой пароль можно обойти.

Он повозил пальцем на экране, нажал кнопку громкой связи, в тишине комнате раздались длинные гудки. Щелчок. Шелестящее шебуршание и треск. Сиплое дыхание, сдавленное, будто через силу или через закрытый ладошкой рот. Наконец из глубины осязаемого страха раздалось тихое:

– Да.

– Аля! – крикнул Тим. – Беги!

Кабан, преодолевая отвращение и собирая в кулак всю ярость, снова двинул ему по лицу. Голова Тима неподвижно повисла, он окончательно потерял сознание.

– Тим, Тим, алло, ты где? Где они тебя держат?

– Тише, тише, Аля, не нужно нервничать, вам же нельзя, так? Вам сейчас нужен только покой и радость. Доставьте радость и нам, и мы отпустим его.

– Что вам от него надо? У него ничего нет. Нет ваших сраных денег!

– Значит, они у тебя, и ты знаешь, где они лежат.

– Почему Тим молчит? Тим, Тим! Ответь!

– Он сейчас не может ответить, Аля. Но за его проступок можешь ответить ты. Помоги ему не умереть.

– Что ты говоришь, гнида! Не трогай моего брата! Иди давай, приволоки свою жирную задницу в больницу, зарежь меня здесь, на глазах у персонала! Или что? Придушишь меня подушкой в тихий час? Ссыкло поганое! Тим!

– Какая тигрица! Такая и мне самому нужна.

– Сдохни!

Кабан сипло засмеялся. Бакстер продолжал сидеть на диване. За окном кто-то топтался. Кажется, мелькнула черная Ленкина голова. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Бакс посмотрел на Кабана. Тот заметил это, уголки его рта тут же опустились.

– Ладно, поржали и хватит, – обратился он к аватарке на телефоне. – У тебя есть сутки, чтобы привезти мне пакет. Дольше не могу ждать, извини, твой брат либо сам уже подохнет, либо я помогу.

– Слышь, ты, Кабан, или как там тебя? Ты совсем тупой? Меня ты послушай, я ходить не могу, метастазы давят на спинной нерв!

– Значит, отправь к нам кого-нибудь. Например, твою подружку!

– Что ты сказал, мразь? Не трогай Ритку!

– Значит, Ритку! Может, и фамилию ее подскажешь?

В трубке потрескивало молчание.

– Ну ладно, ладно, и так несложно будет найти. Давай, Мустафина. До завтра. И помни: сейчас, если хочешь спасти брата, тебя должно волновать только одно – мани, мани, мани! Адрес, куда их привезти, кину сообщением.

Кабан смахнул красную кнопку отбоя, кинул телефон Бакстеру.

– Избавься от балакалки, чтобы не отследили, – вяло бросил Бакстеру Кабан, собираясь к выходу. На пороге комнаты он обернулся и добавил: – И рану сопляку перевяжи, может, еще расколется, если за сестру впрячься решит. А помрет так помрет… Достал уже… Геморрой с этими Мустафиными один…

Бакстер молча кивнул, подождал, пока Кабан уйдет, нашел в комоде его матери какое-то тряпье, потом подсел к стулу и пощупал пульс у Тима. За окном проковыляла на своих коблах Ленка. Губы ее, как и ссадины на щеке, алели на холодном ветру. В груди у Бакса заныло, но ему ничего не оставалось, как подчиниться.

* * *

Рита еще успевала на вечернюю передачу в больнице. Она собрала пакет с кефиром и печеньем, зачем-то добавила ветку крупного зеленого винограда, сверху положила несколько любимых Алькиных конфет.

– Мама, а это кому? – Стася вынырнула из-за угла в коридоре, прошлепала босыми ногами по полу, обвила хрупкими ручонками ее шею. – Мне?

Рита достала из пакета хрустящую золотистой оберткой круглую конфетку и протянула ее дочери.

– Это тебе! А остальное нашей Але! Мне надо отнести ей эти вкусности в больницу.

– А чем она болеет, мама? – Стася наклонила голову.

– Видишь ли, – Рита прикусила губу. – Иногда у нас столько всего, от чего следовало бы скорее избавиться и забыть как страшный сон, и так мало любви к себе, что эта любовь начинается прорастать в нас изнутри, проситься наружу.

– Наверное, это очень больно… – вздохнула Стася.

– Да, иногда это больно.

– Я бы не хотела, чтобы у меня что-то росло внутри. – Стася в отчаянии замотала головой и заплакала. Рита прижала ее к себе крепче.

– Не будет детка, все будет хорошо.

– И Аля поправится? – всхлипывая, спросила она.

– Если мы будем желать этого от всего сердца, часто-часто посылать ей в мыслях свою любовь и сильно-сильно молиться, то обязательно поправится! Главное – верить.

Стася понемногу успокоилась. Но вдруг она резко отпрянула, пристально посмотрела на Риту:

– Мама… А ты не заболеешь?

– Нет, конечно!

Стасин взгляд стал чрезвычайно озабоченным и серьезным. Было видно, что она о чем-то крепко задумалась.

– Тогда люби себя посильнее, мамочка, ладно?

Рита порывисто притянула дочь снова к себе.

– Я постараюсь, малышка, очень-очень постараюсь, – тихо проговорила она, блуждая мутными глазами по размытым краскам обоев.

Обшарпанные стены поликлиники, в которой находилось несколько отделений двенадцатой городской клинической больницы, багровели в вечерних сумерках. Штанины с присвистом шоркали друг об друга, отсчитывали шаги. Им вторили рукава куртки, которые ритмично шелестели от скорых движений Риты. О левое бедро стукалась сумка-баул, в которой Ритка несла подруге пакет с передачкой.

Она шла среди стройных сучковатых сосен, щекочущих хмурое небо объемистыми зелеными верхушками. Слушала приближающуюся зиму. В ее дырявых карманах гудел стылый ветер.

В холле Рита поскорее швырнула куртку гардеробщице, взяла халат для посетителей, немного полюбезничала с санитаркой, договорилась с ней, что сама отнесет передачку, и наконец, натягивая халат, побежала к лифту. Идти на второй этаж пешком и встречаться с глазами страждущих ей не хотелось. И так предстояла не совсем веселая встреча, и хотелось бы поменьше включаться во все эти боли, беспокойства и маету. Под кнопкой лифта спасительно загорелась цифра 1, кабина дзинькнула, приглашая Риту войти в жутко тесную коробку. Тут же вспомнился навороченный лифт с изнанки, но эта доисторическая махина из поликлиники имела с ним мало общего. Разве что хромированный поручень у стены и схожий женский тембр автоматического информатора. Рита нажала на четверку – последний этаж.

Двери кабины неотвратимо поползли друг к другу.

– Стойте! – раздался знакомый мужской голос из коридора. В щель между створками протиснулась широкая ладонь. Двери от ужаса встали и через секунду, явно с досадой, поползли в обратную сторону.

В лифт ввалился взмокший Салов-младший. На свитер крупной вязки с воротником-стойкой кое-как был наброшен стоящий колом халат.

– А… – уныло бросил Глеб Лукич, чуть задержавшись на Рите взглядом. – Это вы… Спасибо.

– Да… здравствуйте! – Ритка соображала, что такие встречи не случайны и надо брать быка за рога. Вот он ее шанс, ее elevator pitch[3], который может решить все… – Послушайте, Глеб… э-э-эм… Лукич… вы можете помочь нам… э-э-э… то есть Альбине Мустафиной, с этим лечением в Южной Корее? Деньги у нас есть. Э-э-э… будут! Только помогите, пожалуйста! Мы одни не справимся, вы же сами понимаете, что тут каждая минута на счету.

– Кирсанова, это не мой пациент. Мустафина проходит лечение в онкологии, у Дмитрия Николаевича Беспоясова, я всего лишь терапевт.

– Но ваш отец… – Рита поняла, что проигрывает по всем фронтам, и уже пуляла всеми подряд аргументами: – У него же наверняка есть связи…

Салов скривил улыбку на одну сторону. Лифт дернулся, остановился, на табло светилась красная цифра 3.

– Я выхожу, – бросил угрюмо Салов, чуть отталкивая Риту к стене своим массивным объемным телом. – Пропустите!

Рита на автомате вжалась в стену.

– Вот же кретин! – плюнула она ему вслед, когда створки дверей уже захлопнулись. Интересно, он слышал? Да и пожалуйста, много чести! Слышал, так пусть знает, что он самая настоящая свинья…

Глеб шел по коридору и все никак не мог унять внезапный приступ веселья. Да! Давно он не сталкивался с такой беспросветной наивностью и даже какой-то прямолинейной простоватостью. Это, если честно, жутко раздражало. У него аж прихватило живот от напряжения брюшных мышц. Что ж, безумие и отвага. Редкий экземпляр.

В конце коридора замаячила знакомая сгорбленная фигурка бесноватой Ахматкиной. Белая растрепанная голова, почти слепые глаза навыкате, острый нос с горбинкой, полуулыбка. Из-под коротенького велюрового халата непонятного цвета торчали голые усохшие ноги, обтянутые морщинистой старческой кожей. Она бросила на него диковатый взгляд и ускорилась. Дверь запасного выхода отворилась и впустила на третий этаж заведующего онкологическим отделением. Сбитый, низкорослый, похожий на гнома, но при этом не лишенный харизмы и обаяния, Дмитрий Николаевич Беспоясов хлопнул Глеба по плечу:

– О, Люкич Скайуокер, дарова!

Беспоясов глянул в конец коридора, по которому в их направлении ковыляла расхристанная Ахматкина.

– Опа! На тебя облава, валим! – Беспоясов обошел Салова сзади и аккуратно подтолкнул его в широченную спину к двери.

– Эка она тебя одолела, Люкич! – Беспоясов выпустил струю дыма, стоя на крыльце хозблока. – Придется тебе жениться на Ахматкиной и заполучить все ее миллионы.

Глеб хмыкнул:

– Максимум однушка в двухэтажном бараке с деревянными перекрытиями, да в довесок сын-нарик или алкаш, тараканы, замытые лужи крови на паркете и неубиваемый флер маргинальности, въевшийся не только в обои, мебель, но и в сам воздух, бесконечно курсирующий из одной комнаты в другую в помещении, где никогда не открываются окна.

– Ну ты мерзкий! – поддел его Беспоясов. – И хорошо, что ты на главврача не стал рыпаться после бати, мы с тобой горя б хапнули. Ты слишком чувствительный.

– Заткнись! – улыбнулся Салов и подумал, что, если б не Митька с его безудержной активностью и стремлением втянуть его в какую-нибудь деятельность, хрен бы он добрался до этой самой точки под козырьком хозблока. Сгинул бы давно в стакане. Пяток, да нет, еще дальше, десять лет назад, когда только умерла мать. А потом все стало сыпаться, рушиться, ушла жена, подорвался на мине друг, да и он сам подорвался… только так и не разобрался, где именно. Не-е-ет. Какая же все это чушь! А Митька все же не такая сволочь, как он. Салов снова затянулся и выпустил сквозь зубы струю дыма. – Лучше скажи, че там по Мустафиной.

Беспоясов удивленно уставился на Глеба:

– А она тут при чем?

– Есть шансы? – ответил Салов вопросом на вопрос, смотря куда-то на заводские трубы, торчавшие тонкими спичками между больничными соснами. – Экспериментальное в Южной Корее выдержит, как думаешь?

– Да хэзэ, тут даже не фифти-фифти, а гораздо все серьезнее. Ну и ты знаешь, что это недешево. Откуда у нее? Сбор минимум два месяца на такую сумму будет, а это реально долго… Для нее…

– Она говорит, что деньги есть…

– Надо, чтобы клиника дала согласие и выслала приглашение.

– Поможем устроить? – Глеб впервые глянул на коллегу. – С меня что захочешь.

– Так, я не понял, ты что, втрескался в больную? – Беспоясов сдвинул брови. Сигарета повисла на оттопыренной нижней губе.

– Нет. – Салов стукнул по сигарете, сбивая наросший пепел.

– Устроил тут сладкий октябрь! – Димка продолжал зубоскальничать.

– Да я же говорю, нет! Это рабочий момент.

Глеб подумал: а действительно, почему он так о ней печется? Возможно, потому, что не хотел снова облажаться перед отцом, который попросил помочь. Или это призрак матери, ушедшей от такой же чертовой болезни, толкал его в эту безумную авантюру. Или ему просто хотелось надрать задницу раку. В конце концов, связи же есть, вон Игорюха в своей Южной Корее, так почему нет? Или в помощи Мустафиной для него кроется шанс почувствовать себя снова живым, деятельным, убежать от бесконечного дня сурка и чувства, что он зря топчет эту землю и просирает жизнь. А может, тупо все вместе?

Глеб почесал затылок и добавил:

– А у тебя, Мить, что ли, ваще нигде не ёкает? Ты ведь тоже давал клятву… «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением…»

– «…воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…» бла-бла-бла… Не учи ученого!

– Ну так что, не навредим? – Глеб потушил окурок о металлическую подставку, выбросил бычок в зияющую чернотой урну, открыл дверь и скрылся в здании больницы.

Беспоясов ехидно угукнул, сделал последнюю затяжку и последовал за другом.

– Что захочешь, что захочешь… Ну ладно… Хрен откупишься теперь…