Поле, в котором очнулась Рита, показалось знакомым. Та же самая пустошь, покрытая слоем холодного серого пепла. Рита все еще сидела у дерева, возле которого искала убежища на пляже. Она подняла голову. На голых ветках карагача вместо разноцветных ленточек болтались выцветшие куски тряпок и полиэтилена. Они шевелились, будто их поглаживал легкий ветерок, и вроде бы никакого звука не издавали. Но Рита слышала. Тонкий, еле слышный стон, похожий на гнусавое детское пение в заброшенной часовне. Встала, приложила ладонь к шершавой коре, потом прижалась ухом к мерзлому, изрытому морщинами стволу. Внутри дерева что-то пришло в движение, будто гигантская личинка стала пробираться по влажной, тугой, хлюпающей слизью норе. Рита отпрянула, глянула вверх на голую крону. Узловатые прутики над головой вдруг натянулись все разом и указали в сторону, позади нее. Рита посмотрела за спину – неподалеку, метрах в ста от нее, клочком недобритой щетины торчал уже знакомый лес. Между стволами никак не хотели собраться в различимое слово мигающие неоновые буквы вывески. Название ускользало от нее, расплывалось цветным мутным пятном на фоне седой безликости пейзажа вокруг. Время от времени рядом с буквами вспыхивал треугольный коктейльный бокал с овалом оливки. В животе заурчало. Хотелось есть и спать. Где же тот лифт, который в прошлый раз увез ее домой? Рита посмотрела по сторонам, но ничего не увидела. Наконец она встретилась с ним взглядом.

– Ну как ты? – из-за карагача торчала голова Сумина. Смутившись от возникшей неловкой паузы, он вышел из-за дерева и расплылся в широкой улыбке. В каждом из его клыков поблескивал маленький бриллиант. Не хватало только жарких родственных объятий.

– Послушай, – начала строго Рита. – Как тебя там… Сумин! Как это все происходит? Как я здесь оказываюсь?

– Ты про переход? Сильные эмоции, чувства, захлестывающие тебя, как цунами. Это может быть страх или отчаяние, печаль и ярость. Все что угодно.

– Но почему никто другой сюда не попадает?

– Потому что это твой… твоя изнанка. Но ты, если захочешь, вполне можешь сюда кого-нибудь… пригласить.

– А где озеро? Пляж?

– Вот! – Сумин достал из кармана кожаных штанов стеклянный пузырек. Маленькая колба наполовину была заполнена песком. Сверху песка волновалось мрачное графитовое озеро.

– Господи…

– Тут он вряд ли тебе поможет.

Внезапно послышался протяжный гулкий рев. Стрекот и плевки мотора. Басовитое переругивание тарахтящих моторов, перерастающее в утробное крещендо.

– Что это? – Рита обернулась.

У самого горизонта показались три мелкие фигурки. Она пригляделась: в их сторону катили три байка в ряд, серебрились крыльями и банками глушителей, разгоняли сумрак пустой долины тремя горящими зрачками фар. Но что это… Вместо шлема на голове у каждого ездока была маска. Слева – пантера, справа – волк, а посередине – лев.

– Надо убираться в лес. – Сумин схватил Риту за руку. Его ладонь была мягкой и теплой. Этому прикосновению хотелось всецело довериться и тут же повиноваться. Но Рита вдруг вспомнила, что оставила дома подругу и дочь. С криком вырвалась из хватки Сумина.

– Стой, стой! Какой лес? А как же Стася и Аля?

– Если ты заметила, то с твоего первого исчезновения прошло совсем немного времени. Не парься, они даже не заметят. А вот то, что мы тут втыкаем в никуда и тупим, хуже только для тебя.

– Все равно, – сорвалась на шепот Рита, будто не хотела, чтобы ее кто-то услышал, но рядом и так никого не было. – Ни в какой лес я не пойду. Возвращай меня обратно. Быстро!

Улыбка сползла с лица Сумина, взгляд стал отрешенным, он смотрел будто сквозь нее.

– Отсюда нет обратной дороги. Твой путь – только вперед.

– Мой? А ты?

– А я буду рядом. Но дорога – твоя.

– Но в прошлый раз я же выбралась.

– Ты и сейчас можешь снова свалить. Но все равно вернешься обратно, и так раз за разом, пока не дойдешь до самого конца. Иного выхода нет.

– Погоди, ты хочешь сказать, что это не сон и меня не глючит? А кто эти чуваки на байках – это ж вообще какой-то бред?

– Охотники. И они будут идти по твоему следу. Говорю же, иного выхода нет. Да ладно тебе, поздно дергаться, все равно уже зашла сюда, так давай повеселимся.

– Боже… – Рите было не до веселья, коленки дрожали, она не могла пошевелиться. Рев моторов нарастал, еще больше обостряя мерзлую тишину пустоши. Она обернулась, байки были уже близко.

– Мы должны отправиться в бар «Милба».

– Туда? – Рита кивнула в сторону леса, будто смиряясь с судьбой.

– Погнали! – Сумин кинулся к дереву и скрылся за ним.

– Как? – Рита прожигала взглядом узкий ствол. – Куда ты, черт тебя возьми, подевался? Сумин!

Обошла вокруг карагача. Никого.

– Ну чего ты там! – Сумин уже был с другой стороны ствола. В вытянутом шлеме, он сидел в седле новенького байка. Мощный, сверкающий гладким металлом, с добротной кожей, мотоцикл Сумина приятно урчал двигателем. Сам же седок наклонился чуть вперед, готовый сорваться с места в любой момент.

– Погнали! – Он дернул головой. – Всадники близко.

Рита не стала проверять, насколько близко, запрыгнула на пассажирское сиденье готового к гонке байка, прижалась щекой к его прохладной косухе и превратилась в скорость.

Сумин заглушил мотор, помог Рите спешиться. Они стояли на заднем дворе бара. Тут и там у мусорных баков копошились крысы, ворошили объедки, скребли коготками, вставали на задние лапки и хищно попискивали. Деревья вокруг озарялись вспышками красного, зеленого и фиолетового. Из-за стеклянной двери доносились пьяные взрывы мужского хохота и отдаленные, лоснящиеся эротизмом ноты латиноамериканского рока. Пока Сумин закатывал байк за дерево, Рита подошла к бреши в густой чаще. Взору снова открылась долина, печальная, серая, бесприютная, а она сама стояла на краю обрыва, ведущего вниз, в бездонную воронку. На сотни километров вниз росло автомобильное кладбище. Покореженные, утратившие краску и надежду, но все еще улыбающиеся решетками радиатора – скелеты машин, байков, автобусов собирались в плоть земли, на которой она стояла. Рита сделала шаг вперед, чтобы посмотреть чуть ближе на масштабы дыры, но тут ее нога подвернулась.

– Осторожно! – Сумин схватил ее за руку, а вниз с обрыва полетели, звонко стукаясь о ржавые капоты, камушки.

– Ну прям «От заката до рассвета» тут у вас… – Рита аккуратно освободила руку.

– У тебя, – поправил ее Сумин, а затем развернулся и, сунув кисти в карманы штанов, зашагал в бар.

– Надеюсь, нас не сожрут вампиры? – крикнула ему в спину Рита.

– А это как захочешь ты…

– Что? – Брови Риты взметнулись вверх, но Сумин уже скрылся за дверью бара. – «Милба», значит… – Взявшись за ручку двери, она чуть задержалась, оглянулась – никакого рокота двигателей за ними больше не было. Рита пожала плечами и вошла внутрь.

В баре было шумно и людно. За столиками сидели толстобрюхие дальнобои, стукали о стол кружками с пивом, их длинные зизитоповские бороды елозили по пенным шапкам и цепляли на себя белые клочки. На стенах висели виниловые пластинки, постеры с ее любимыми исполнителями, скрученные с автомобилей номерные знаки из разных стран. Справа, почти как на сцене, за стойкой суетился бармен. Вернее, барменша. Тонкая и белая, как кость, с бритой головой и стальными штангами в бровях и на переносице. Ее треугольное изможденное лицо украшали, словно вырезанные из сочной клубники, губы и большие печальные глаза. Их цвета было не разобрать в тусклом свете. На лбу и шее выступили мелкие капельки пота. Казалось, это от нее, от ее измученного тоской тела, а не от покуривающих кальян верзил, примостивших свои большие задницы на пухлых таблетках барных стульев, исходил белесый пар. Девушка подмигнула Рите и поманила ее пальцем. Рита повиновалась.

– За счет заведения. – Барменша поставила на стойку рюмку с алой жидкостью. Напиток вспыхнул огоньком, неожиданно поменял цвет на светло-зеленый, его гладкая поверхность пошла шипящими пузырьками. Барменша постучала по краю рюмки длинной барной ложкой. Рита заметила на ее запястье набитый маленький глаз в треугольнике. Красотка сделала вид, что пропустила этот изучающий взгляд, она просто вдруг остановилась, скрестила руки на груди и кивнула Рите, мол, давай, пока не выпьешь, не сдвинусь с этого места.

– Так, значит, да? Ну ладно… – Рита покрутилась на стуле, поискала глазами Сумина и, не найдя, опрокинула рюмку залпом. Соленая карамель и нотки цитруса обожгли горло. Эротические ноты лаунджа тут же заиграли чуть громче, по спине побежали мурашки, от кончиков пальцев до макушки прошла теплая волна. Ее накрыло непреодолимое спокойствие, будто тело погрузили во флоат-капсулу. Альке бы здесь точно понравилось.

«Ты видишь ее?»

«Смотри!»

«Ничего не понимает»

«Такая зеленая и сочная!»

«Заткнись, придурок, ты ей не сдался»

«Какие хрупкие пальчики!»

«Уймитесь, пустые головы!»

«Сам замолкни!»

«Ш-ш-ш-ш, нежнее, парни, нежнее!»

Рита скользила глазами по столикам, кажется, все поглядывали на нее, стараясь не выдать себя. Исподтишка, поправляя бейсболки, воротники курток, поднимая будто бы случайно упавшие бумажники и пепельницы. Только один из них, плечистый и темноволосый, сидел к ней вполоборота за дальним столиком. Она не видела его лица. Заметила только большие толстые пальцы вокруг высокого бокала с пивом. Сзади, на его кожаной куртке – вышитая черная роза и надпись «Bitchy»[1]. Незнакомец оперся рукой на колено и будто хотел (неужели почувствовал ее?) повернуться к ней, но тут Риткино внимание захватила шатенистая куколка, проплывшая мимо нее. Она была в клетчатой рубахе поверх маленького черного платья. Прелестница держала в руке бордосский бокал, в котором покачивалось маслянистое красное вино. Шатенка обернулась, и Рита замерла. Пару мгновений они изучали друг друга, но потом расфуфыренная дамочка уступила ей полуулыбкой, кивнула и пошла дальше.

– Руми – местная дива, – шепнула на ухо барменша. – Гордая и неприступная, говорит, снизойдет только до сильного духом. А тот, в куртке с розой, – патрон. Когда он здесь, никто не беснуется. Все тихо.

Рита снова повернулась к бару, кивнула, на стойке она заметила вазу с черными розами, похожими на ту, что была на спине у патрона. Рита прикоснулась к лепесткам пальцами. Их бархатистость разлилась звуками пианино по бару. Барменша улыбнулась. Протянула вперед руку и, не дожидаясь ответного жеста, легонько взяла и пожала пальцы Риты:

– Я Кэт, кстати, а ты?

– Я… – Она хотела было выложить на стойку свое имя, но не успела. Двери бара с шумом открылись: на пороге стояла троица байкеров. Она не могла разглядеть их лиц полностью. Отметила только широкие раздувающиеся ноздри и мертвенно-серый оттенок кожи всех троих. Каждый из них в руках держал шлем. Вот что издалека показалось масками. Пантера, волк и лев. Словно головы от ростовых кукол, только вместо глаз зеркальные защитные визоры.

– Не дергайся, – шепнул оказавшийся внезапно рядом Сумин. – Спокойно идем к задней двери. Если будешь слушать меня, сможем уйти. Поняла?

Кэт вернулась к работе – зал бара тут же наполнил громкий зажигательный рок. Посетители застучали по столам кружками, все стали приветствовать вновь прибывших, улюлюкать и кричать. Всадники будто бы расслабились, их свирепые, рыскающие по залу взоры на миг смягчились, расфокусировались, увязли в мельтешении двигающихся туда-сюда тел. Рита без слов спустилась с барного стула, кивнула Кэт, еле успела схватить за руку направляющегося к задней двери Сумина.

– Эй! – крикнула она Сумину уже на улице. – Почему мы должны куда-то бежать? Все же нормально. Никто на нас не нападал. Они просто…

– Ты ничего не знаешь про них. Ты судишь, даже близко не представляя…

– Да с чего им вообще что-то плохое делать мне! Я никто им…

– Да сколько можно, Рит?

– Что?

– Сколько можно считать себя особенной, а? Считать себя всезнайкой, доктором «Вылечу каждого»? Когда ты в последний раз просто смотрела на другого? Слушала? А когда в последний раз слушала себя и поступала так, как чувствовала, а не так, как требуют навязанные стереотипы правильного поведения?

– Да мне плевать на все эти стереотипы!

– Нет.

– Да.

– Рита! Почему ты всегда говоришь со мной так, будто это не ты?

– Но это я!

– Ты говоришь так, будто не хочешь выделиться, выйти на первый план, проявиться по-настоящему.

– Так и есть. Я никто. Я жертва. Меня не любит муж.

– Или ты его?

Рита выпучила глаза. Если бы это была обычная реальность, она бы плюнула и давно бы ушла, но тут, в ледяной пустоши, бежать было некуда. Она только поежилась, обняла себя руками.

– Я… я… я не… Он просто перестал чувствовать меня, слышать, понимать… И почему я должна тут перед тобой оголяться, черт возьми!

– В этом-то и дело.

– Да в чем, черт возьми?

– Ты лишь делаешь вид, что тебе не нужно внимание, на самом деле ты просто жаждешь его. Ты – пуп вселенной, и все должно вращаться вокруг тебя.

У нее перехватило горло, она хотела возразить, но не смогла. Все контраргументы будто залило лавой кипящей ярости.

– Все, все, хватит, я поняла тебя, о’кей? – Рита выставила вперед ладони, словно пытаясь себя остудить и одновременно возвести между ними стену.

Сумин только ухмыльнулся. Он стоял спиной к большому дереву, с которого свисали толстые лианы, покрытые зеленым мхом.

– Скажи лучше, что это за байкеры? – Рита чуть сбавила гонор и медленно опустила руки. Она понимала, что руганью тут не поможешь. – Если все так плохо, я должна знать, кто они и зачем им я.

– Да что ты! – Она видела, как ноздри Сумина все еще раздуваются, но уже все меньше и меньше. – А для чего тебе это?

– Чтобы помочь, черт возьми, в случае чего.

– Лучше под ноги смотри.

– Что? – Рита хотела сделать шаг к Сумину, но за ее спиной что-то с грохотом повалилось. Она развернулась. Иссиня-черная крыса шевелила толстыми блестящими усами, сверкала глянцевыми глазками, шишкой розоватого носа пробовала на запах воздух. Через мгновение мохнатая тварь замерла, словно учуяла добычу, опустила передние лапки на землю и со всей прыти понеслась на Риту. Рита инстинктивно сделала шаг назад. Тишину заднего двора бара нарушил отчетливый щелчок. Трак. Не успела Рита вымолвить и звука, как обе ее ноги туго опутала холодная влажная лиана, вздернула ее тело вверх ногами. Ступни уперлись в неосязаемую небесную твердь, щеки надулись, голова начала тяжелеть и пухнуть.

– Сумин! – Рита болталась на лиане, как праздничная пиньята. Не хватало только конфет в ее кишках. – Черт тебя дери, Сумин! Прошу, помоги! Где твой великий нож? Не для этого ли ты им сверкал на пляже? Ну же, спаси меня!

Сумин оставался у дерева, его плечи тряслись от смеха.

– Ах ты ж… – Рита почувствовала, как по телу поползла еще одна лиана, обвила голову, закрывая рот, будто кляпом. Рита вонзилась в кору зубами, лиана дернула сильнее, во рту смешались вкусы мха, крови и чего-то сладковатого. Рита замычала, по вискам покатились соленые ручейки. В голове кто-то забил в барабаны.

Сумин наконец подошел к ней вплотную, их лица оказались друг напротив друга. Достал клинок и приставил его к щеке Риты. Она замерла, перестала дышать и часто заморгала ресницами. Сумин поддел ножом лиану, но тут же опустил руку, развернулся и пошел к дереву.

Рита снова замычала, задергалась, будто через секунду под ней станут разводить костер. Ей казалось, что сейчас Сумин уйдет навсегда. Отчаянно трепыхалось ее сердце, стучали вены на висках. Но Сумин не ушел. Он подошел к дереву, приложил к шершавой древней коре ладонь. Лианы пришли в движение, улизнули наверх так же быстро, как и появились. Рита рухнула на землю, покрытую пеплом, закашлялась. Приподнялась на локтях, потерла голову, но тут она вспомнила про крысу и, забыв об ушибах, тут же вскочила на ноги, закружилась вокруг себя волчком.

– Где она?

– Кто?

– Крыса.

Сумин улыбнулся:

– Здесь все так, как нужно тебе, помни это.

– Но я не хочу, чтобы на меня нападали крысы или лианы.

– Мы не всегда хотим то, что нам нужно.

Рита подскочила к Сумину, со всей дури толкнула его в грудь, но он даже не пошатнулся. Легкий смешок сорвался с его губ.

– А ты… – Подбородок ее трясся, глаза налились гневом. – Я ведь могла умереть!

– И я мог умереть. Но тебе вообще было плевать, а как я там?

– Но ты же здесь вроде как местный, наверняка понимаешь, откуда ждать опасность или нет.

– А несколько минут назад ты хотела мне помогать в случае чего. Этих случаев уже было, дай-ка посчитаю…

– Так, так, погоди, а кто сказал, что будет моим проводником, м-м-м?

Сумин раскрыл руки, приглашая Риту в объятия.

– Ладно, иди сюда.

Повинуясь и оставляя следы на сером пепле, она медленно подошла к нему. Он взял ее за подбородок, приподнял лицо, заглянул в глаза.

– Насколько же в твоей жизни было мало любви, что тебе ничего не оставалось, как поверить сказкам твоего эго, что ты особенная. Что придет Костя, Коля, Кирилл, который увидит твою избранность и бросит к твоим ногам дары. Бедняжечка моя.

Сумин прижал ее к груди. Как же вкусно пахла кожей его косуха. Рите хотелось вжиматься щекой в потертую шкуру, проваливаться к Сумину за пазуху.

– Почему ты для всех значимых людей хочешь быть особенной?

– Ну а разве ты не хочешь? – Рита отпрянула.

– Нет. Чем больше я буду для кого-то особенным, тем сильнее корона будет сдавливать мою голову, тем больше ожиданий от моей жертвы. Естественно, мои ожидания не совпадут с реальностью, и меня начнет бомбить. Типа, что за фигня? Потом я, конечно, стану отдаляться, жалеть себя, а в голове при этом: «Ну ок, раз ты так – выставлю-ка тебе самый высокий счет по требованиям. А не справишься, найду себе кого получше».

– Ну это логично, разве нет?

– Логично, но не помогает выбраться из ловушки эго.

– А что помогает? – Рита подавила зевок, перевела внимание на лес и стала гулять взглядом среди деревьев.

– Признай, что боишься сближаться и не веришь, что тебя любят. Поэтому и строишь из себя холодную фею: типа, мне вообще ничего не надо, я просто мимо проходила и решила тут всех спасти. А на самом деле – просто до усрачки хочешь быть особенной.

– Ну и как от этого избавиться?

– Начни видеть особенное в другом. Услышь его. Это уже до фига.

– Бла-бла-бла, это все разговоры. – Рита снова обратилась к Сумину, его глаза сверкнули в сгустившихся сумерках. – А тебя самого кто-нибудь слышит?

Сумин помотал головой.

– То-то же. Все это пустые долгие разговоры. А любым долгим разговорам, как водится, свойственно заканчиваться. Кстати!

Рита вскочила, подошла к дереву, легонько провела по шершавому стволу влажными кончиками пальцев.

– Почему меня не выкинуло, ведь ты говорил, что обратный переход случается при сильных потрясениях, а я сейчас испытала ой какое потрясение!

– Прекрати сопротивление, Рита! – Голос Сумина растекся липким медом, от этого ей стало не по себе.

– Я прекратила.

– Не-а, – Сумин покачал головой одновременно с указательным пальцем.

– Да что ты знаешь обо мне! – заорала Рита.

Она отбежала к задней двери бара, вбежала по ступенькам, развернулась. На лицо ее падали разноцветные отсветы мигающей с главного входа вывески, и от этого казалось, что она незаметно переодевает маски.

Деревья зашевелили ветвями, серое небо над кронами принялось закручиваться в слоистую воронку, черные птицы взметнули ввысь и улетели.

– Сейчас я покажу тебе сильное потрясение, – шепнула Рита сама себе, скосив глаза к обрыву над кладбищем машин. Сумин стоял там же, у дерева, и улыбался. Через секунду он кивнул в сторону обрыва, мол, давай.

Рита нахмурилась, не решаясь осуществить свое желание, все топталась на крыльце. Внезапно задняя дверь с грохотом распахнулась. Затылком Рита почувствовала ледяное звериное дыхание. Через мгновение она сломя голову уже неслась к обрыву. Все в этот момент превратилось в одну точку – брешь между деревьями с кусочком серого неба, в котором среди размытых белесых мазков вставал мутный пятак луны.

За два шага до пропасти Сумин резко выставил влево ногу, Рита вскрикнула, взмахнула руками и рухнула ничком на землю. Ее макушка торчала над обрывом, на лбу ширилась синева. Перед тем как закрыть глаза, Рита улыбнулась.

– Ритос! Ритос! Господи, Рита!

Ее тормошили за плечи.

– Мамочка! – Наконец она слышала вокруг себя любимые голоса, стрекот сухих камышей, предательское перешептывание бесстыжих волн.

– Стась, смотри, мать твоя башкой стукнулась, а все равно лыбится.

– Мамочка улыбается!

Рита разлепила веки – прямо над ее головой, на фоне вечернего сизого неба, вырисовывались очертания двух обеспокоенных лиц. Алька и Стася сканировали ее на вменяемость.

– Мать, ты чего заснула здесь? Ветер-то какой! А если заболеешь?!

Рита инстинктивно поднялась, сначала села, потом с помощью Альки встала.

– Сколько часов меня не было?

– Каких часов, Рит? – Алька приложила теплые пальцы к синяку на лбу.

– Ай, больно! – вскрикнула Рита.

– Вижу, что больно. Такую шишку посадить… Наверное, шмякнулась на камень, когда завалилась на песке поспать. Как знала, что за тобой все же лучше сходить, а то мало ли что… с нашей царевной произойдет.

– Так странно… Мне казалось, меня не было несколько часов.

– Прошло минут тридцать, мы только успели поставить в духовку пирог.

– Пирог? – Рита потерла лоб, голова зашумела, как от похмелья. Во рту все еще был сладко-приторный привкус древесного сока. Она снова почувствовала онемение в пальцах. Поднесла руку к лицу, пальцы дрожали.

– Пошли давай, ты замерзла! И такая бледная. Когда ты в последний раз нормально ела?

Рита пристально посмотрела на Альку, губы подруги растянулись то ли в улыбке, то ли в судороге, на мертвенно-молочном лбу проступила испарина. Она хотела спросить, отчего Алька сама выглядит чертовски больной, но радость от встречи с девчонками взяла вверх, и Рита просто крепко обняла подругу, а следом притянула к себе дочь, погладила по любимым шелковым волосикам. Вскоре, взявшись за руки, они пошли в сторону высоток. За спиной гудело озеро, перешептывалась с камышами осока, шебуршился под подошвами песок. Где-то в серых облаках ревел самолет, и в его гуле слышался рокот несущегося по бесконечной пустоши железного байка.

* * *

– Зачем тебе все это нужно? – сказал Глеб, перешагивая высокий порог гаража. Кажется, он не был здесь лет пятнадцать. Обвел взглядом покосившиеся полки, заваленные пыльным хламом. – М-да… Смотрите-ка! Вся та же рухлядь, доживающая свой век в темном заточении. Книги, газеты, банки, а это что еще за мешки? Не-е-ет. Этого не может…

Глеб подошел к ровному ряду мешков у правой стены. Бумажные, с отсыревшими дырявыми боками и запахом утраченного прошлого. Стараясь не извозиться в пыли, он раскрыл двумя пальцами заплесневелый зев мешка, стоявшего к нему ближе всех.

– Какого хрена, бать! – Глеб уставился на отца выпученными глазами. – Ты серьезно? Материны сапоги и мои детские бурки?

Он выудил из мешка крохотный войлочный ботинок с олененком на голенище.

Лука Ильич сконфуженно потупился.

– Е-мое! Что это? Попытка избежать смерти, законсервировав прошлое?

– Не твое собачье дело, – вполголоса брякнул Лука Ильич Салов.

– Я думал, это ты учил меня быть сдержанным и практичным… Не просить у судьбы авансов…

– Практичным, но не бесчувственным.

– Это все давно пора сжечь!

Глеб швырнул ботинок обратно в мешок.

– Маме там все равно, хранишь ты ее сапоги или нет. И на эту хрень я трачу свой выходной, е-мое!

Глеб подошел к плакату с полуголой девицей. Ярко-фиолетовые тени вокруг миндалевидных зеленых глаз; алая помада на еще не накачанных гиалуронкой, а выкроенных лишь природой чувственных губах; острые козьи сосцы на аккуратной большой, но не шарообразной груди, внизу подпись – «Марианна». Плакат вздулся от сырости и некрасиво топорщился на стене. Глеб подхватил его за нижний край, рванул на себя. Старая канцелярская кнопка звонко отскочила от стены и безмолвно упала в песок под ногами.

– Ты понимаешь, бать? – Глеб развернулся к отцу, тряся разорванной меж грудей Марианной. – Это все шелуха… Ее нет, тебя нет, мамы… Это все прошлое…

– Цыц, я сказал! – Лука Ильич подскочил к нему, замахнулся пятерней, но в последний момент выставил вперед лишь трясущийся указательный палец. В лучах лампочки, свисающей с потолка, седые кудри Луки Ильича сияли святостью. Пару секунд они с отцом молча смотрели на палец. Первым дрогнул Глеб: отвел глаза.

– Еще не дорос на отца голос поднимать. – Лука Ильич победно вырвал бумажные ошметки из рук сына и вдруг резко съежился. Внутри него что-то неприятно заелозило, заворочалось, затрещало, но он не показал виду.

– Бать, – Глеб все еще был на кураже. – Тебе реально гараж нужен для хлама и закруток? Выброси все свои банки с огурцами и перцами на помойку! Или вон Йосе в сторожку отвези. Я что, тебе грибов с помидорами не куплю?

– Купишь… – выдавил Лука Ильич шепотом, схватился за сердце, прильнул к кирпичной кладке стены, ослабил узел шелкового кашне, торчащего синим языком из старой стеганой курточки.

– Что, что? – Глеб кинулся к отцу, подхватил под мышки, усадил на кривоногий стул с круглой лакированной спинкой. – Дай руку! Пульс чуть высоковат, не страшно… Так, давай сделаем так.

Глеб подставил под ноги отца стопку старых газет, сбегал до ворот гаража, распахнул дверь настежь.

– Давление с утра мерил?

– Да… – Из-под приоткрытых век Лука Ильич ловко следил за беготней сына.

– Сколько?

– Да, как обычно, сын… немного повышенное. Для стариков, как я, это норма, ты ж и так знаешь, зачем заботу сыновью врубил, я не помираю еще.

– Ну что ты хочешь от меня, а?

– Помоги спуститься в яму за огурками.

– Да сиди уж. Сам спущусь.

– Нет! – заорал Лука Ильич, но тут же сбавил прыть и тяжело вздохнул: – Или спускаемся вместе, или на мне заканчивается врачебная династия Саловых, а человек, который доводит отца до сердечного приступа, мне больше не сын!

Глеб растянул губы в тонкой улыбке, помотал скептически головой.

– Ладно, отказник, пошли вместе. Где тут у тебя включается свет?

– Ты же знаешь сам.

– Под лестницей?

– Под лестницей.

– Врубил. Давай, опирайся на меня. Пошли.

– Стой!

– Ну что еще?

– Вон там еще на полке дрель возьми с дюбелями.

– Зачем?

– Внизу полка оборвалась, поможешь приделать.

– Ага, приделаю, а потом выброшу на хрен все твои банки.

– Ох, ремешочек по тебе плачет, ох и плачет…

– Держись давай! Батя! Ну! Потихонечку…

День разошелся с летним размахом. Солнце бликовало начищенным рублем на колкой синеве неба, купалось в еще не остекленевших октябрьских лужах, жмурило беспризорных котов, щекотало проезжающих мимо водителей за нос и щеки. Тимур шагал в такт бодрому кей-попу в эирподсах. Как ни странно, но с последней встречи он не видел ни Кабана, ни Попа, ни даже Лизку, которая отчего-то перестала ходить на пары. Он понимал, что никто про него не забыл. И время только прибавляет веса его висяку. Сколько он сможет еще протянуть месяцев, шухерясь от кабановской шушеры? Или дней? Часов?

За спиной что-то зашуршало, Тимур развернулся, еле устояв на ногах от внезапности. Никого. Только бурые заросли бездомной лебеды на фоне серых кирпичей гаражной стены.

В кооперативной сторожке никого не было видно, Тимур не стал заходить или звать деда Йосю и сразу пошел к повороту на свою улицу – не хотелось сейчас никого видеть, ни с кем говорить, хотелось сесть на байк и ехать по трассе в веселое никуда, где нет черной внутренней пустоты, нет неисправимого идиотизма его поступков, нет больной сестры и неподъемной суммы на непонятное альтернативное лечение, нет маячащего впереди одиночества.

На подходе к своим воротам Тимур сбавил шаг, огляделся по сторонам, сердце его заколотилось.

– Кого еще сюда принесло!

«Рафик» старика Салова на этот раз послушно ютился у хозяйского гаража, но теперь у ворот Тимура стоял незнакомый ему «Порш Кайен» цвета темной июльской ночи. Тимур на автомате зачем-то пошарил в карманах, но там было пусто. Подошел к машине. На приборной панели растянулся на брюхе велюровый бульдог в золотом ошейнике и пялился на него черными глазюками. Переднее сиденье было завалено листовками фармацевтических компаний. На зеркале заднего видения висела медалька с надписью: «Врач – это подвиг».

– Ты, что ли, машину себе новую купил, старикан? – успокаиваясь, буркнул Тимур себе под нос. – Денежки, что ли, у тебя завелись? Хм…

Он постоял у своих ворот еще немного, а потом резко зашагал к гаражу Салова. Заглянул в полумрак распахнутой двери. Из подвальной ямы доносились жужжащие звуки дрели.

– Эй, чувак, самый умный, что ли? Машину убери!

Внизу будто все стихло, а потом снова началась возня, звучали приглушенные голоса.

– Не уберешь, снесу на хрен твою новую тачилу, слышь?

И снова тишина.

Тимур уже занес ногу, чтобы перешагнуть порог чужой территории, но в этот миг сзади раздалось писклявое «мяу!».

Он обернулся. В проеме между двумя гаражами напротив, на черном полиэтиленовом пакете возле кучи строительного мусора, сидел черный котенок и смотрел на него еще небесно-синими глазенками. Звереныш пищал все требовательнее и требовательнее: «Мя-а-ау! Мя-а-ау!» Присматривался, как же спрыгнуть с пакета, чтобы подойти к большому человеку. Выпустил коготки, чтобы уцепиться за такой же, как и он, черный полиэтилен, сорвался и оказался во все еще не пожелтевших листьях пышной травы.

– Эй, мелкий! – Тимур подошел к проему между гаражами, опустился на корточки, раздвинул траву. В его ладонь ткнулся мокрый коричневый нос. – Голодный? Искал в мусоре что-то вкусное, что ли? Вот гады! Выкидывают пакеты с котятками!

Тимур взял крохотное пушистое тельце на руки, повертел в ладонях туда-сюда, будто примеряясь, хотя с самого начала знал, что никуда его брать не собирается.

– Извини, брат, нет ничего пожрать. Может, тут что есть? – Он раздвинул пошире порванный бок черного пакета. Из дыры на него смотрели туго стянутые упаковочными лентами пачки зеленых купюр. Тимур отпрянул, инстинктивно сильнее прижимая котенка к себе, утыкаясь носом в его теплую шерстяную голову. – Так ты, что ли, мой ангел-хранитель, брат?

В ответ только:

– Мя-а-у!

– Понимаю, брат, но нет ничего пожрать.

Тимур покрутил головой по сторонам, в гараже Салова голоса зазвучали чуть громче, раздался какой-то грохот. В начале улицы блеснула серебристым бампером и завернула на его улицу черная «Тойота».

– И здесь нашел, мразь кабанья!

Тимур аккуратно ссадил котенка под ворота Салова.

– Извини, брат, не могу взять с собой… Надеюсь, старикан тебя не пустит на копченый мясной рулет. Давай, сорян!

– Мя-а-а-у!

– И я так думаю! Говно я, а не человек, но мне пора…

Тимур схватил пакет, сунул его под куртку и шмыгнул в проем между гаражами.

Из двери гаража Салова показалась курчавая голова Глеба. В руках он держал трехлитровую банку с солеными огурцами. Модный белый свитер тонкой вязки вызывающе пестрел пыльными полосами.

– Бать, ты слышал мяуканье? – Он крикнул себе за спину.

Отец копошился еще на лестнице в подвальную яму.

– Мяу!

– Будь ты неладен… – Глеб не знал, куда поставить банку, топтался на месте. Не успел он ничего придумать, как из травы у порога двери высунулись треугольники кошачьих ушей. Ужаленные страхом глазищи воззрились на большого человека.

– Мяу!

– Вот она твоя кошачья морда! Попался!

Котенок ловко перепрыгнул через порог, стал тереться о дорогущие вельветовые брюки Глеба.

– Брысь! Не трогай меня! Блохастая ты скотина!

– Эй, хозяин! – К гаражу медленно подъехала мордастая праворукая «Тойота». Крупноголовый амбал опустил стекло до самого конца, выставил тупой массивный локоть, сверкнул зеркальными авиаторами. – Соседа своего по гаражу знаешь?

– Какого еще соседа? Проезжай давай!

– Да ты, видно, попутал, курчавый? – Амбал достал из-за пазухи потасканный ствол, аккуратно положил его на опущенное стекло дулом к Глебу. Девица в фиолетовом на переднем пассажирском пренебрежительно фыркнула, но при этом притянула сумочку ближе к себе. – Пацан, сосед твой, высокий такой, Тимур Мустафин, ошивался здесь только что, видал такого?

– Не видал.

– Ну ладно, че. Мы в адеквате так-то, честных людей не трогаем, да? – Амбал обернулся на тех, кто сидел на заднем сиденье.

В салоне «Тойоты» раздались гоповские смешки. Глеб стоял со своей банкой в руках, не двигаясь, его ногу царапало мелкое хвостатое чудовище, он, как мог, сохранял невозмутимое выражение лица.

– Ну ок. Но увидишь – скажи. Твой гараж теперь знаю, проведаю как-нибудь. Ну, бывай, хозяин, – сказал амбал и тронулся с места. Машина медленно прошла по гравию сухим шорохом и через какое-то время скрылась за поворотом улицы.

Из подвала наконец показалась голова Луки Ильича.

– Кто это там?

– Не знаю, утырки какие-то. Искали Мустафина, соседа твоего. Ты его знаешь?

– А как не знать. Оболтус редкостный. Придушил бы щенка.

– Твою мать! – заорал Глеб, пытаясь стряхнуть с ноги черного шерстяного обалдуя. – А я бы сейчас придушил этого кота, чтобы он не грыз мою ногу.

– Да ты мой касатик! – Лука Ильич поскорее отцепил котенка от штанины сына. Маленький комочек тут же заурчал у старика в руках, затарахтел трещоткой.

– Даже не думай, бать!

– Все-таки в кого ты такой чурбан, не пойму? Это ж животина. Живая душа, не понимаешь, что ли?

– Отдай его в сторожку Йосе, пусть мышей ловит.

– Нет. У Йоси собаки. Не отдам. Себе возьму. – Лука Ильич смерил Глеба острым взглядом. – Все равно теперь сына у меня практически нет, так хоть кот будет.

Глеб ничего не ответил, лишь пожал плечами.

– Да поставь ты эту банку! – вскрикнул Лука Ильич. – Держи кота, я за тушенкой еще спущусь.

– Сиди уже тут, сам схожу, – пробормотал себе под нос Глеб, поставил огурцы и забарабанил ногами по ступенькам.

– Поп, да я отвечаю, бабло у меня! – Кабан нервно лебезил в трубку. – Привезу в течение дня, занят немного.

В трубке затрещало матом. Кабан отодвинул телефон чуть в сторону, поморщился.

– Ладно, ладно, в течение часа.

Еще пара кивков.

– Да говорю, тебе, Поп, мне надо было скинуть пакет, менты на хвосте были. Самое ближнее было в гаражах… тут в мусоре никто бы… Да, забрали, забрали. Говорю, бабло у меня. Все, понял… в течение часа.

Кабан положил трубку, откинул свой бритый затылок на подголовник, закрыл веки. В салоне воцарилась удушающая тишина. Тюхля и Бакстер вперились глазами в зеркало заднего вида, в ожидании хотя бы какой-то эмоции или движения на лице босса, но он молчал.

– Слушай, Кабан, ну если б мы не скинули пакет с зеленью там, между гаражами, нас бы повязали… – начал было поджарый загорелый Бакстер.

Кабан поднял вверх ладонь, затыкая шестерку. Бакстер замолк, с досадой отвернулся к окну, вцепился в ручку двери так, что костяшки на его пальцах побелели.

– Да не кипишуй, Кабан, – вставил румяный толстяк Тюхля, боднув в бок Бакстера, мол, зачем встреваешь, – знаем же теперь у кого лавэ. Вон Лизка в курсах, где его найти, вечно с ним по кафешкам трется, да?

Сидевшая до этого на переднем сиденье тише воды Лизка медленно повернула голову к Кабану, тот открыл глаза и молча посмотрел на нее.

– Пышечная «Боттичелли». – Студентка в коротком кожаном мини поверх колготок в крупную фиолетовую сетку хлопнула щетками наращенных ресниц, пару раз прокрутила жвачку в аккуратном ротике, щелкнула пузырем, а после снова вперилась безучастным взглядом в пейзаж за лобовым стеклом.

– Бедная, бедная Лизка! – улыбнулся Кабан, тяжело погладил своей лапой ее колено и медленно покатил по дороге вперед. – С какими негодяями ей приходится тереться.