Рита вздрогнула. Еще не здесь, но уже и не там. Сон догорал, как угли. Виделось, что она стояла босиком на холодной серой земле своего прошлого и смотрела, как плавились части ее старой детской комнаты. Мебель, игрушки, остовы цветов в горшках на раме окна – все это, как подожженная с уголка фотография, съедало самое себя, капало горячими каплями на пол, осыпалось черными лохмотьями. Ускользающая зыбкость сна. Все больше здесь, все меньше там.

Она почувствовала свое тело в постели. Мягкой, чуть сырой от пота, но теплой. Отодвинула замерзшую ступню от огненно-рыжей струйки, тающей в реальности, но все еще ползущей к ней по потрескавшемуся паркету детской, и наконец открыла глаза. Стася лежала под боком. Рита уткнулась в ее кудрявую макушку, втянула запах топленого молока. Приподнялась на локте. На тахте у противоположной стены спала мама. Во сне ее лицо было совсем неживым, каменным, не выражающим никаких эмоций. Оно было страшно похоже на ее собственное лицо. Рита осмотрелась. А как она вообще оказалась в комнате дочери? Наверное, вчера заснула, пока читала ей сказку. Тогда почему за ней не пришел Кирилл? Вспомнились картинки из вчерашнего вечера. Она, Стася, мама идут после детского сада по парку. Мягкий сентябрь целует щеки, гладит и шебуршит волосы, но ей все равно холодно. Она улыбается, пинает с дочкой копны лежалых иголок лиственниц, бегает за удаляющимся хохочущим подолом сиреневого пальтишка, но внутри разрастается глянцевая корка льда. Мама улыбается, но смотрит на нее обеспокоенно.

Рита глянула на экран телефона. До будильника оставалось полчаса. Лучше встать сейчас, чем маяться бесконечным потоком мыслей. Подоткнула одеяло под спину дочери и спустила и без того замерзшие ноги на холодный пол.

В их с Кириллом комнату уже пробрались первые лучи зари. Холодно-сизые облака расчерчивали малиновые и нежно-розовые штрихи. Окна верхних этажей дома напротив заливались румянцем, дышали новизной. Где-то за деревьями внизу пикала сдающая назад машина. Рита перевела взгляд на диван. Кирилл спал сладко, по-детски. Отбросил одеяло, свернулся кольцом вокруг подушки, будто хотел от нее отгородиться, занимать в этом доме как можно меньше места. В своих снах честный, искренний, уязвимый. Почему люди перестают быть такими, какие они есть на самом деле, как только просыпаются? Как только он откроет глаза, они нальются равнодушием, безразличием, уверенностью, что вязнуть в болоте каждодневного прожигания жизни гораздо эффективнее, чем многократно разбиваться на мелкие кусочки и собираться заново.

Рита натянула в полумраке штаны, свитер, взяла с полки свою медицинскую карту и вышла из комнаты. В коридоре, когда она уже оделась, услышала, как наверху собираются соседи. Гулкий топот из одной комнаты в другую. Оттуда-туда, туда-оттуда, топ-туп-топ-туп. Так и она мечется, мечется, то могу, то не могу, уйду – не уйду, у-у-у. Рита приложила ладонь к шее. Сдавила. Неприятно, закашлялась, подкатили слезы. Зачем собирать волю в кулак, чтобы сказать: «Эй, а как ты там? Давай поговорим!» Проще спрятаться в домик, закрыться в коробочку, упасть на дно колодца и пережидать там бурю. Почему никто не говорит, что пережить обрушившуюся на тебя стихию – еще не значит, что все позади. Разрушения не уходят навсегда, они просто отступают, чтобы зайти с другой стороны.

Рита звякнула связкой ключей, брякнула двумя поворотами заедающего замка и шмыгнула в стылое тихое утро.

Хмурое небо надувало щеки. Казалось, еще чуть-чуть, и оно разразится чем-то холодным, мокрым, навевающим тоску. Рита закуталась в шарф. Помятые сном прохожие выходили то из одного, то из другого подъезда. Кто-то, наоборот, с блаженной отрешенностью возвращался домой. Пик-пик-пик, тревожный металлический скрип парадной двери и физически врезающийся в тебя удар. Драмс. Белое посыпалось с неба. Рита подняла голову, не сбавляя шаг. Серые шерстяные тучи плевались снегом. Мелким и белым. Как звучит снег? Это только кажется, что его не слышно, что он летит беззвучно. Снег падает на лицо, на землю, на машины и дома с бесконечным «а-а-а-а-ах». Легким, почти неслышным. Так звучит душа, уходящая навсегда из живого тела; тело, освобождающееся от тисков боли; аромат, изливающийся из сломанного цветка. Так звучит еле заметная улыбка, которую уже разлюбили.

Высокие сосны, за шершавыми стволами которых виднелась поликлиника, качались на ветру, расчесывали небо темно-зелеными иглами, сыпали белоснежностью. В трехэтажное старое здание, с облупившейся на стенах розовой краской, спешили страждущие. У входа на скамейке сидел дед в больничной пижаме и резиновых тапках на босую ногу. Курил свою утреннюю сигарету, сдабривал улицу булькающим хриплым кашлем, трепал за ухом черно-белую дворнягу, а та виляла ему в ответ завернутым в бублик хвостом.

Внутри уже было полно народу. Рита разделась в гардеробе, притулилась на двадцати сантиметрах больничной лавки, возле грузной дамы с вязаными розами на груди и кусачим взглядом поверх медицинской маски. На другом конце лавки сидел сухонький старичок с телефоном в руках. Он увлеченно играл в ту же игру, в которую любил играть Кирилл. Время от времени он отрывал от экрана грустные, запрятанные под обвисшими веками глаза и замирал. Поймав Риту за слежкой, он оскорбительно вперился в нее и вопросительно вскинул голову, мол, чего тебе? Рита промолчала, дед фыркнул и отвернул от нее телефон. Толпа больных прибывала. Несла на своих волнах охи-ахи-вздохи, а иногда взрывы перебранок на повышенных тонах. Бедная ручка кабинета под номером шесть терпела натиск молодых, старых и других, не поддающихся идентификации рук. Все хотели попасть к терапевту. Прием по нечетным дням с утра до обеда, по четным – с обеда до вечера. Рита посмотрела чуть выше, на табличке значилось имя врача:

САЛОВ ГЛЕБ ЛУКИЧ

Что это еще за имя? Сало, хлеб и лук… Какая-то еда, а не имя. М-да, кажется, сегодня ее не ждет в этом чистилище ничего хорошего. Лучше бы…

Рита не успела додумать колкую мысль, как по очереди прокатился легкий гул, словно волна, выплеснувшая на пляж всю свою силу и растворившаяся в песке.

– Ну наконец-то! – запричитали бабушки-завсегдатайки. – Уже пять минут девятого.

– Какая наглость!

– Ага, смотрите-ка! Совсем совесть потерял! Плевать на пациентов.

– Да сдались мы ему… Этим Саловым все с рук сходит.

– Круговая порука!

– Вот именно.

Рита вытянула шею, посмотрела, кто же там идет. По коридору устало шел высокий бугай. Про таких говорят «кровь с молоком». Волосы его смолились чернотой и курчавились, гладко выбритые щеки синели в тусклом свете люминесцентных ламп, под глазами – следы бессонных ночей. Кажется, кто-то всю ночь не спал и наполнен отнюдь не молоком, а чем-то покрепче.

Белый халат доктора поражал безупречной накрахмаленной выправкой и абсолютно ровным рядом наглухо застегнутых крупных пуговиц. Никакого натяжения и рассеянной неопрятности. Рабочая форма сидела на нем без изъяна, будто ее выдала не кастелянша больницы, а отшил частный мастер в итальянском ателье. В строгом вырезе халата при этом торчал мягкий ворот тонкого свитера. Ноги в выглаженных брюках ступали твердо и уверенно. Все в очереди разом замолчали, только широченные желтые кроксы в крупную дырку поскрипывали по полу при каждом шаге Салова. Скри-скря-скри-скря. Рита хотела было уже закатить глаза, как ее снесло терпкой волной «Олдспайса». Доктор шарил по карманам в поисках ключа, перекладывал из одной руки в другую свои папки и кашемировое пальто цвета аравийской пустыни. Снова толпа зашелестела, закрякала, загудела.

Наконец ключ юркнул в старую замочную скважину. Салов широко распахнул дверь, тонкий голосок деда с телефоном воззвал к широкой белой спине:

– Дохтур, а заходить-то мона?

– Да подождите вы! – рявкнул категоричным басом Салов и скрылся со звонким хлопком в кабинете.

Рита отвечала на стандартные вопросы доктора, а тот с осязаемым безразличием вбивал полученную информацию в компьютер. Рита оглядела небольшой кабинет: пять дипломов на стене, неролексы, выглядывающие из рукава, маленький кусочек метеорита на подставке монитора и подарочное издание Атласа анатомии Грея в шкафу. И это все, чем этот сноб может похвастаться? Хотя нет! Не все. Еще довольно ухоженный замиокулькас на подоконнике и добротно сделанный, реалистичный макет головы человека на столе. Отчаянный бедняга, начисто лишенный кожи, смотрел на своего хозяина ошарашенными глазными яблоками, а вместо улыбки скалил ровные белые зубы, демонстрируя кроваво-красное натяжение лицевых мышц. Вот бы ее ученики выдавали ей такой же идеальный оскал на занятиях.

Так, а тут еще что? Под календарем с изображением Люка Скайуокера на стене висела пришпоренная канцелярской булавкой дама-цыганка. Надо же! Много лет у них с мамой в серванте стояла такая же репродукция. Пышная прическа, пухлые губы, точеный крупный нос, но главное – глаза. Открытые, добрые, баюкающие осязаемой теплотой. Этот взгляд был совсем не похож на взгляд хитрых вокзальных побирушек, обвешанных золотом и детьми. Дама смотрела из-под красивых черных дуг бровей и будто говорила: не грусти детка, все у тебя будет хорошо. Ведь будет?

Рита была настолько увлечена рассматриванием картинки, что не заметила, как открыла рот.

– И как давно у вас это? – Салов на всякий случай посмотрел за спину, туда, куда был обращен взор зависшей Риты.

– Что? – Рита пыталась вернуться в нить диалога.

Салов внимательно на нее смотрел. В какой-то момент Рите показалось, что уголки его губ дернулись, но нет, они оставались неподвижными. Лицо Салова было отстраненным и непроницаемым, словно все его существо излучало отвращение и брезгливость.

– Как давно у вас онемение в конечностях? – спокойно переспросил он.

– Э-э-э… не знаю.

– А кто знает?

– Я хотела сказать, что не помню точно. Это началось не явно, не в какой-то конкретный день. Просто мне стало казаться…

– Так есть онемение или кажется?

Если бы Рите сказали сейчас, что перед ней сидит оболочка с искусственным интеллектом, она бы не удивилась. Кусок метеорита, только больших размеров.

– Не кажется. Онемение есть. И я все время чувствую холод внутри. Особенно когда больно… Ну, то есть когда испытываю стресс.

– Это все?

– Ну да… Наверное…

Салов смотрел на нее без слов и молчал. Через какое-то время он отвернулся к монитору, поводил мышкой по коврику, пару раз покликал кнопками клавиатуры.

– Флюорография.

– А, – отмахнулась Рита. – Нет, мне бы только направление на анализы.

Салов впился в нее испепеляющим взглядом:

– Девушка, флюорография свежая есть?

– А! Нет, свежей нет.

– Ну вот когда будет, тогда и приходите.

– Но, Глеб Лукич… мне бы только анализы сдать…

– Кирсанова, – Салов скосил глаза на медицинскую карту, – Маргарита Павловна. В базе снимок от прошлого года. Нужна свежая картина, ясно?

– Ясно, – капитулировала Рита, но тут же решила зайти на второй круг увещеваний: – А без этого никак?

– Никак! Вдруг у вас туберкулез уже… – Салов махнул ей в сторону двери, подпер голову кулаком, снова залип в мониторе компьютера.

Рита поднялась со стула, стянула со стола свою карту, двинула оторопело к двери. Какой еще туберкулез? Что за бред! У порога она все же обернулась:

– Ну, может… как-то можно…

– Нельзя! – рявкнул доктор. – Как будет снимок, приходите на повторный прием. Если поторопитесь с ФОГ, успеете взять талон ко мне на следующую неделю.

– Угу…

Делать было нечего, битва была проиграна. Рита поплелась на выход.

– Э-э-э… как вас там… Кирсанова! – оживился Салов, когда она уже схватилась за ручку двери.

Рита натянулась струной в надежде, что он передумал и, возможно, все же выпишет ей направление на анализы хотя бы на завтра.

– Что?

– Следующего зовите! А то они там будут весь день торчать. И так с вами много просидели.

И вот тут-то кончики его улыбки впервые дернулись вверх, а глаза демонически блеснули. Риту затрясло и одновременно затошнило. День был безнадежно испорчен.

Вдохнуть и не дышать! Как это верно. Рита шла с флюорографии через редкие сосенки больничного двора. Синицы при виде ее тревожно вспорхнули с кривой узловатой ветки, улетели, вернулись, запрыгали туда-сюда, тию-тию-тию. Откуда-то несло жареными котлетами с томатной подливой. Рита выхватила взглядом растрескавшуюся патину коры, ровные срубы сучков, выброшенные на корни древних деревьев синие трупы бахил. Посмотрела на улицу, мелькавшую между стройными стволами, а перед глазами отчего-то встала ее сирая кухонька. Почерневший от пригоревшей еды противень в мойке, стол с пятнами от чая, вечно мигающие лампочки под потолком и Кирилл. Сытый, довольный, никуда не спешащий. Ему всегда и при любых условиях было хорошо. Удобно. Все как-нибудь и кем-нибудь вымоется, уберется, разрулится. Вдохнуть и не дышать! Сколько лет назад она вдохнула эту сладкую семейную жизнь и перестала дышать. Совсем. Ведь всегда можно перетерпеть. Зачем что-то обсуждать, решать, менять, если можно потерпеть? Ведь сама выбрала, сама захотела, а теперь разонравилось? Выдумала несуществующие проблемы. Все терпели, и ты терпи. Глупая квелая рыба, выброшенная на пустынный берег. Стоило ли выходить замуж тогда? На что она польстилась? На когда-то проявленную инициативу начать и в итоге не закончить ремонт? Купленный сюрпризом ковер в комнату? Оплаченную пополам путевку на море? Насколько же глубока была в ней дыра, что она принимала любое распускание павлиньего хвоста за любовь и заботу?

– Ритос, а ты тут чего? – Она обернулась почти у самого выхода из двора больницы. Тимур сверкнул лучезарной мелкозубой улыбкой. Еще бы зализал свои темные патлы назад и был бы настоящим красавчиком. Рита буквально ощущала, как тело Тимура фонит молодостью и здоровьем. Не хватает только золотистого кокона энергетической ауры. Нет. Из них двоих ей никогда не выбрать, кого любить больше, Альку или Тимура.

– То же самое хотела спросить у тебя! – ответила она. – Зачем ты сюда приволокся? Ты вообще кашляешь когда-нибудь? Никогда тебя не видела больным.

– И не дай бог тебе застать меня с температурой! Я становлюсь просто невыносимым. Готов всех убивать!

Рита цыкнула:

– М-да… я бы тоже кое-кого убила.

– Да ладно! Ну, говори, кто тебя обидел, сестренка? – Тимур привлек Риту к себе, похлопал ее по спине, но Рита с улыбкой отпихнула его.

– Наш врач, представляешь! Бесит меня, урод. Мне всего-то нужно было анализы сдать, а он… Заставил флюорографию проходить… и фамилия у него дурацкая… Салов.

– Знаю гада, – кивнул Тимур. – Вечно свое корыто ставит у нашего гаража, закрывает мне проезд, старикан.

Рита нахмурилась в недоумении. Вроде не такой уж он и старый.

– Проще в платную клинику сходить, чем к такому… Дешевле будет.

Тимур кивнул.

– Да забей на него. Лучше скажи, как ты, Ритос? Ваще не слышно, не видно тебя стало.

Она не знала, что сказать. Что ее жизнь – это сплошной ад, но в целом все как у всех и может считаться нормальным? Кажется, она смотрит на Тимура с открытым ртом, надо переходить в наступление. Нападение – лучшая защита.

– Это я-то спряталась? Тебя вообще никогда нет. Где ты пропадаешь в последнее время? Когда мы собирались втроем? Ты, Алька, я, а? Когда?

– Что-то как-то у всех все пошло под откос…

– О чем ты?

Тимур выдержал паузу, просверлил в ее глазах зрачками дыру и тут же соскочил с темы:

– Ладно, давай, рад был увидеться…

– Так, стой-стой, ты не сказал, зачем сюда приходил, а? – Рита схватила чуть было не сбежавшего Тимура за рукав. – Опять за свое?

Рита была в курсе всех проблем Тимура, Алька ничего от нее не скрывала. И как ее брат попал в свору Попа, и как профукал практически все унаследованные после смерти их родителей деньги, и как в один момент понял, что вот-вот провалится в пропасть.

– Ты же больше не с ними?

– Да-да, Рит, ты не волнуйся, я завязал. Честно.

– А что тут между деревьями копошишься, прячешь что-то опять, кладмен хренов?

– Да ничего я тут не прячу. Че как мать себя ведешь?

Рита сконфузилась, ослабила хватку. На модную прическу ее друга упала хвоинка.

– Я приходил узнать у доктора…

Тимур не успел договорить, как веселое треньканье айфоновского рингтона заполнило пустынный двор больницы.

– Что узнать? – Рита хотела дернуть Тимура сильнее за куртку, но тот уже вырвался из захвата. Приложил указательный палец ко рту, мол, тихо, ответил на вызов и, махнув ей на прощание, пошел в противоположную сторону.

– Да, привет, не гони, щас буду, – глухо донеслись до нее слова удаляющего Тимура, обращенные к невидимому телефонному собеседнику.

Рита проводила Тимура взглядом до угла больницы. Когда он скрылся за розовой обшарпанной стеной, она чуть ли не бегом рванула домой.

В прихожей было темно. Рита стянула сапоги, забросила на полку шарф, пристроила на крючок пальто. Выглянула из-за стены. Из кухни раздавался голос:

«Хороших женщин лучше, как щенков, разбирать сразу от титьки матери. А приводить взрослую суку в дом, не зная ее характера, – чревато».

Кирилл смотрел очередной ролик про отношения.

– А, это ты? – Голос Кирилла неожиданно зазвучал приподнято, с какой-то загадкой.

– Может, хватит, а?

– О чем ты?

Рита прошла к мойке, оперлась на столешницу. От грязной посуды несло тухлятиной. К глазам подступили слезы, но не выкатились, застыли солеными линзами.

– Опять нет работы?

– С чего ты взяла?

Рита обернулась, посмотрела поверх головы Кирилла: сзади него на стене висели их выгоревшие на солнце фотографии.

– Что? Я уже говорил тебе! Я работаю. Делаю все возможное, чтобы принести домой деньги.

– Но их не хватает.

– А это что? – Кирилл отдернул штору: на подоконнике стояла в крошечном горшке чахлая метелка гиацинта. Такие неделями стоят в супермаркетах. – Я дарю тебе цветы, приношу продукты, что тебе еще надо?

Рита не могла вымолвить ни слова. Все они, словно в сломанных песочных часах, застряли в пережатой глотке.

– Ну вот же! – Кирилл схватил горшок с гиацинтом, выставил практически перед ее носом. – Вот, нашей вечно недовольной маме цветочек купил. Чтобы она не злилась и не ругалась, чтобы была счастлива!

– Спасибо.

Взгляд Кирилла тут же потемнел. А сам он словно окаменел, превратился в высокую холодную статую с чуть подрагивающими ресницами.

– Никакой, на хрен, благодарности! – швырнул он горшком в стену. Черная земля взметнулась окопным взрывом и тут же полетела вниз: на стол, на табуретки, на пол. Ошметки, крупные и мелкие, полностью разрушенной основы. Но вот вопрос: основы чего?

– Только и делаешь что ноешь! – Кирилл примял ногой толстый стебель светло-зеленого цвета. Гиацинт хрустнул. – Ноешь! Ноешь! Ноешь!

Рита все смотрела и смотрела, как тапок из овечьей шерсти давит и давит красивую жизнь. Слушала, как рвутся сочные растительные волокна, как звучит последний вздох нежности. Кухня внезапно заполнилась свежим травяным ароматом, чуть острым, с металлической нотой. Это была нота необратимости.

– Ну вот, теперь у тебя не будет цветочка. Все из-за твоего упрямства. Все тебе не так…

– Так что будет, если я от тебя уйду?

Она зажмурилась, ожидая ярости Кирилла, но ничего не произошло. Странно, неужели ей снова показалось и она не произнесла эти слова вслух? Кирилл улыбнулся, еле заметно чмокнул ее в макушку, вышел из кухни, собираться на работу. В коридоре низким спокойным голосом залепетал блогер:

«Ты один против стаи. Сможет ли она полюбить тебя? Нет, брат, она не сможет. Вся ее семья, для которой ты никто, никогда не примет тебя за члена их общины. В их плане – подсадить тебя на любовь, а потом выкинуть на обочину жизни…»

Рита присела к сломанному цветку, погладила его раскуроченную сердцевину, взяла в ладошки, побаюкала, а потом резким движением выбросила в мусорку. Собрала землю и, закончив с уборкой, пошла в комнату работать.

– Оскал, так, хорошо, Сеня! Тянем, губы, тянем.

В окошке зума на Риту пялился с виду не совсем здоровой улыбкой худой розовощекий восьмиклассник в желтой футболке с пиксельными человечками из «Майнкрафта». Сзади него простирался размытый фон, в котором угадывались полки, забитые кривыми рядами книг, разномастными коробками, фанко-фигурками из каких-то игр или сериалов.

– Теперь представь одуванчик и подуй на него со всей силы. Ппп-пух!

– П-у-у-у-ух!

– В английском языке тянем не гласные, а согласные, понял? Давай еще разок, п-п-п-ух! Слышишь, как звучит? Звук «п» становится твердым, но с приятным придыханием.

– П-п-п-пу-у-х!

– Уже лучше! Молодчина. А теперь представь, что счастливые мама и папа открывают на Новый год бутылку с шампанским. П-п-поп!

– Это типа «Хлоп!» у нас? – скучающе спросил Сеня.

– Классно, правда?

– Правда, Маргарит Пална… А во сколько мы сегодня заканчиваем?

Рита даже опешила от неожиданной смены разговора. Посмотрела в правый нижний угол ноутбука. Она совсем потеряла счет времени. Занятие уже десять минут как закончилось. За окном прогромыхал проезжающий грузовик. Стукнулась клювом в стекло и тут же упорхнула синица. Промолчали в голубой вышине необъятные облака.

– Мне это… на треньку идти надо, Маргарит Пална…

– Все, Сеня, все. Мы хорошо сегодня поработали, горжусь тобой! К следующему уроку приготовь мне такие звуки, как с пробкой, вылетающей от бутылки шампанского, договорились? Все, что услышишь вокруг себя, о’кей?

– А неприличные можно? – Лицо Сени было абсолютно серьезным.

– А неприличные… – Рита еле сдержала улыбку. – Просто запиши в тетрадь.

Она попрощалась с учеником, нажала «Завершить конференцию для всех участников», откинулась на спинку стула.

Вечером приехала Алька, опять одна, без Тимура. Суетная, всклокоченная, со странно бегающими туда-сюда глазами. Несколько раз, будто бы совсем случайно, она чуть задерживала свою жаркую кисть то на спине, то на плече Риты. Голубая венка на лбу едва заметно подрагивала, привлекала к себе взгляд, путала мысли. Алька сказала, что не хочет торчать у Риты одна дома, решили вместе идти за Стасей в сад.

Позже, когда они уже вышли из выкрашенной серебрянкой калитки, Рита заметила, что никто из них особо не стремился завести разговор, обе молчали и по очереди расспрашивали Стасю по дороге домой о том, как прошел день. День. Почему в этом слове так много силы? Ден-н-н-нь. Как звон колокола. Удар гонга. Или самый последний шанс исправить все.

– Ты слышишь?

– Ты это мне? – Алька недоуменно покосилась на нее, прищурила один глаз, будто пыталась просканировать ее.

Рита ничего не ответила. Помотала головой, сильнее прижалась к плечу подруги. От Алькиного бомбера из овечьей шерсти пахло розовым перцем, кардамоном и чуть-чуть чем-то животным.

День. Первый день октября по-праздничному просыпался на их головы листьями. Под ногами дребезжала остывающая сырая земля, хрустели камушки, расползались под подошвами забродившие мягкотелые ранетки. В ноздри забиралась терпкая пьяная прелость. Стася скакала чуть впереди, на ее шапке маятником качался помпон на вязаном шнурке. Туда-сюда, туда-сюда. С тобой-без тебя, с тобой-без тебя. Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Аль, ты это слышишь?

– А? Ты опять там что-то бормочешь, Рит? Слушай, ты не много работаешь, а, дорогая?

– Пока нет, но скоро надо будет взять больше часов. Еще пару учеников бы для полного финансового счастья…

– Рит! – Алька остановила ее. – Я прекрасно вижу, каково тебе. Не надо хорохориться…

– Ну дай немного похорохориться. Без этого я совсем загнусь.

– Ты скажи, я займу… – Алька продолжала, будто совсем не слышала подругу.

– Аля! Все правда нормально. Ты что, меня не знаешь? Я взрослая дееспособная женщина…

– Бла-бла-бла! Женщина, которая, спасая семью, весело летит с обрыва сама.

Внутри Риты опять похолодело.

– Ты когда со своими в последний раз качественно проводила время? – Аля не унималась. – Говорила по душам, откровенно и долго, а не вот эти твои минутные подачки нежности и вялого юмора?

– Стася, зайка, иди-ка сюда! – Рита, не обращая внимания на слова подруги, позвала дочь. Когда та подбежала к ней, она притянула ее к себе, присела. Стряхнула с курточки прицепившийся листик, стала поправлять шапку, убрала выпроставшиеся светлые волосики, гладила сатиновые щечки-яблочки, трогала вздернутый к небу носик. Пальцы не гнулись, подрагивали, источали холод.

– Зайка, расскажи-ка мне, что вы сегодня делали?

Стася молча хлопала глазами.

– Ну! Скажи что-нибудь мамуле. Хочу поболтать с тобой.

– А что сказать?

– Ну, например, чем вы сегодня занимались в саду.

– Да ничем особо… Рассказывали про мам.

– М-м-м, и что ты сказала?

– Что ты у нас царевна.

Рита выразительно глянула на Альку, мол, вот видишь, все в порядке, не преувеличивай. Но тут Стася добавила:

– Потому что у тебя пальцы всегда холодные, как у лягушки. Так это правда? Ты настоящая царевна?

Стася взяла ледяную ладонь Риты и приложила ее к щеке.

– Настоящая, – выдохнула Рита.

– Это плохо. – Васильковые радужки Стаси вдруг потемнели.

– Почему?

– Потому что настоящие царевны ничего не готовят, и я, значит, стану худеть, худеть, пока совсем не… не исчезну?

Стася часто-часто заморгала ресницами, поджала губки, попыталась несколькими глотками воздуха остановить поток чувств, но плотину неудержимо прорвало.

– Эй, ты чего? – Алька подскочила к малышке, принялась утирать ей слезы. – Нам с тобой до исчезновения как до Китая пешком. А давай приготовим маме… ну, то есть нашей царевне, тыквенный пирог?

– Тыква, бе-е-е! – Стася успокоилась, но все еще всхлипывала.

– Ну ешкин кот! – Алька театрально сдвинула брови, почесала большим пальцем подбородок, перевела взгляда на Риту: – О’кей, какой пирог хочет наша царевна?

Губы Риты не двигались, молчало и ее тело.

– Ну! – тихо шикнула Алька, толкая Риту в бок.

– Шоколадный, – наконец ответила она.

– С клубничным мороженым! – Стася запрыгала на месте, захлопала в ладоши. От былой грусти не осталось и следа.

– Ну что, пойдем? – Алька обвила рукой плечико Стаси.

– А мама?

– А мама – принцесса! И она пока погуляет, хорошо? Иначе не будет никакого сюрприза.

– Сюрприз для мамочки! – Стася снова запрыгала. – Ура!

Алька нагнулась к Рите:

– Ключи!

Рита без слов повиновалась. Достала из кармана куртки тяжелую связку, протянула ключи Альке, коснулась ее горячей ладони своими бескровными ледышками.

– Ты анализы-то сдала? – вдруг тихо, выкручивая звук на предельный минимум, спросила Алька. Рита скользнула по лицу подруги. Все же оно странное, странное, странное. И эти прилипшие ко лбу темные волнистые пряди, и эти нездорово розовые щеки, и глаза с оголтелой тревогой.

– Завтра, – выдавила Рита, и ее голос показался ей же самой грубым и одеревенелым.

Алька кивнула, потом немного постояла в нерешительности и сказала:

– Ладно, принцесса, иди-ка прогуляйся. С полчасика. Сходи на свой любимый пляж или еще куда. Разгрузи голову и приходи нормальная, а не как выжившая в зомби-апокалипсисе.

Рита выдавила подобие улыбки и подумала, что самыми оптимистичными и развеселыми в фильмах про зомбаков обычно бывают уже зараженные. Поцеловала Стасю, помахала им вслед. Прошла пару шагов в сторону пляжа, с тоской обернулась. Алька со Стасей брели в сторону их дома. Две родные фигурки. Большая и маленькая. Рояль и гобой. Текучая мелодия горячей лавины и робкие перекаты веселого ручейка. Что за шутник приставил к ним ее, замерзшую полешку без единой мелодии внутри?

* * *

Сегодня пляж был пустынным, жалким. Ветер порывами гнул траву, шевелил седые чубы волн. Заросли камыша жалобно выли, хотели сбежать с насиженного места, да не могли. Пустая пачка из-под чипсов взлетела вдруг и на полном ходу врезалась в черный ствол изогнутого карагача, увешанного разноцветными ленточками. Затрепетала фольгированными крыльями, затужилась, а потом вырвалась, легкая, на свободу и покатилась перекати-полем, пролетела мимо Риты, убежала в придорожные заросли ивняка. Прямо напротив знакомого разлома на дороге. Вот где земля разверзлась. Открыла портал жалоб и страданий. По ком? По ней? По ее жизни, которая уже никогда не станет прежней? Кирилл. Она думала, что сможет стать для него особенной, закроет все его мужские потребности, прокачает самооценку, заслужит самые высокие очки. Лайки, репосты, сохранения. Но чем больше пытаешься все сохранить, тем быстрее приближаешься к «схоронить». Уложить свою жизнь под толщу тяжелой комковатой земли и вновь и вновь пытаться дышать. Рита скорее перепрыгнула провал в асфальте, чтобы ее не утащило на ту сторону, но где-то внутри она уже чувствовала, что это неизбежно. По полоске пляжа к ней приближался человек. Сумин. Ветер трепал его волосы, хлопал полами куртки, заставлял щуриться от резких порывов, но она не могла не заметить легкую улыбку на его лице. Сумин шел спокойно и уверенно, попеременно выбрасывая руки вперед. В одной из них он держал нож. Даже с дороги Рита слышала, как белый металл гудит на ветру пугающей остротой.

Бежать обратно? Он догонит ее в два счета. Тогда она спрыгнула с края асфальта, добралась по песку до дерева, села к стволу спиной. Обхватила колени и стала, раскачиваясь, мычать под нос незатейливый мотивчик из какой-то Стасиной песенки про «обними – и сразу станет легче, обними, да покрепче…». Она была уверена, что этот человек на берегу – наваждение, фантазия, воспаленная выдумка ее мозга и никого, кроме нее, здесь, на пляже, нет. Но шаги не стихали, более того, они приближались, кроша мертвые ракушки, перемалывая под собой сырой песок. Ближе, громче, оглушающе, разрушая каркас ее внутренней тишины.

Ей нужна была опора, любая, Рита рассыпалась на куски. Тогда она зарылась обеими ладонями в остывшие колкие песчинки. Выдох. Ручейки песка сквозь пальцы. Волны шумят вдалеке, успокаивают, заглушают шаги. Шаги?

Рита обернулась.

– Привет! – из-за дерева вышел Сумин и занес над ней нож.

Она закрыла глаза, перестала дышать.