Глеб вышагивал туда-сюда у пандуса. Отец позвонил ему, когда «бэха» Саныча уже подъезжала к больнице, велел распорядиться о подготовке операционной – случай тяжелый, огнестрел и ножевое. Как, что, почему? Отец не удосужился что-либо объяснять и уж тем более вдаваться в подробности случившегося, он просто тупо сбросил звонок. Глеб оставил все дела, встряхнул пугающим возгласом «Подъем! Тяжелый! Каталку на улицу!» кемаривших на стульях санитаров, с тихой надеждой, что на самом деле все не так страшно и отцом руководила надуманная сердобольность и излишняя правильность.

Чувство вины за черствость и малодушие набросилось на него тотчас же, когда Глеб увидел раненого. Из-за этого гадкого ощущения хотелось поймать взгляд отца, да теперь он будто все время ускользал от него, прятался от его глаз. Ютился то позади своего старого приятеля Саныча, то за каким-то лешим оказавшейся тут Кирсановой. Может, он тоже чувствовал за что-то вину? И потому, пока санитары с дребезжащим скрежетом спускали по растрескавшемуся асфальту пандуса каталку, подвозили ее к раскрытой двери «бэхи», укладывали пациента, отец, будто играя на опережение, то и дело бросал свои указания: «Глеб, ножевое в правом бедре, в груди пистолетное и, скорее, уже пневмоторакс – так что переводите в операционную», «Готовьте лекарства для стабилизации, он потерял много крови!», «Давай, давай, ребята, не теряйте время, быстро!».

Глеб вернулся в приемный покой, оставив Мустафина на попечении хирургов в операционной, и подошел к кушетке, на которой сидел изможденный отец.

– Ну и ночка. – Салов-старший попытался улыбнуться, но губы смогли растянуться лишь в кривой ухмылке.

– Ты-то как оказался тут замешан, бать? Что на тебе за тряпье? А где куртка? Вы че с Санычем, поехали кукухой?

– Девчонка просила помочь… выручить пацана…

– Кирсанова?

– Да сестра его, дурень, Аля!

– Она же в коме. Ей сердце еле как завели.

– Ну вот и врубай свой мозг уже! Та в коме, а деньги повезла эта… Что непонятного? Пацана выручить…

– Но ты ж сам мне подсел на голову, что у вас с ним контры, что он вконец двинутый…

– Он не… – Салов-старший хотел было возразить сыну, но резко закашлялся. Вытащил руку, которую все это время держал за спиной. Приложил кулак ко рту, снова зашелся хриплым кашлем.

– Епэрэсэтэ, бать! А это что? – Глеб схватился за замотанный носовым платком кулак отца. Ткань насквозь пропиталась кровью. Он прижал двумя пальцами кисть – отец скрежетнул зубами и замычал куда-то внутрь себя. – Что с рукой?

Отец вяло отмахнулся второй рукой, прислонился затылком к стене.

– Так… царапина.

– Знаю я тебя, царапина… – Глеб присел на колени перед кушеткой, аккуратно размотал платок: на ладони отца вывернулась красными шматами кровавая рана.

– Черт, да у тебя раздроблена кисть! Как ты вообще еще не окочурился от боли? Капец…

Он повернул голову к посту старшей сестры:

– Маша, пусть готовят еще одну операционную. Срочно!

Когда Луку Ильича уже забирали в операционную, Глеб хотел пойти с ним, но отец крикнул из последних сил:

– Даже не думай! Держись от этих дверей подальше, сынок! И скажи Йосе… пусть куртку… себе оставит!

– Какого… – нахмурился Глеб, шагая в операционную, но ему преградил путь главный хирург:

– Все будет хорошо, Лукич! Главврача, что ли, на ноги не поставим? Это не твоя специализация, тут ты будешь только шороху наводить, издергаешься весь. Иди лучше кофейку попей, скоро вернем тебе батю как новенького. Двигательные функции должны сохранить. Иди!

Дверь бухнула по косяку прямо перед носом Глеба. Он хотел было схватиться за ручку, но, чуть подержав пальцы на весу, передумал. Пошел на первый этаж к кофейному автомату. Там уже пили свою горячую черную жижу, пытаясь смахнуть усталость и сон, Кирсанова и Саныч.

Схватив со стойки регистратуры какую-то папку и пересилив чувство неловкости, Глеб хотел было уже направиться к Кирсановой, но тут Саныч пошел прямо на него. Приобнял одной рукой и потащил в сторону двух обшарпанных дерматиновых кресел у окна. На одном из них лежал черный пакет, набитый чем-то угловатым.

– Ну что отстрелялся? – Саныч хохотнул, но, увидев, что Глебу не смешно, продолжил уже серьезнее: – Главное, они оба в надежных руках. Сейчас подлатают и будут как с завода, да?

– Может, ты мне скажешь, что вообще у вас там произошло? – сдавленно проговорил Глеб, старательно закрываясь спиной от Кирсановой. Санычевские вопросы ради вопросов его не интересовали. – Ты вообще понимаешь, что подставляешь больницу, отделение, меня?

– Ну а куда еще везти? Сам подумай. Тут все свои, крыс, я надеюсь, нет. Да и более того… Глеб, ну ты же понимаешь, что вся эта херня, происходившая сегодня ночью, не пойдет никуда… За местных не беспокойся, наши тоже в курсе, замнут… Расслабься!

– А что было-то? – Глеб посмотрел в окно, а оттуда на него смотрел розовеющий рассвет. Сейчас бы просто пойти домой и завалиться спать, а не вот это все.

Саныч продолжал:

– Да там и не было ничего. Мы уже под конец разборок приехали, но пацана вот зацепило малек.

– А как вы вообще там оказались? Почему батя поехал его вызволять?

– Я делов точно не секу, вон она… – Саныч перешел на полушепот и скосил глаза, мол, смотри за мою спину, – вообще хотела, чтоб Ильич сам выкуп отвез за пацана… Видите ли, ребенок у нее, семья… А у нас не семья? Кстати, если моя вдруг тебе позвонит и спросит, где я был всю ночь, скажи, что бухали с Ильичом.

Глеб хмыкнул, Саныч отхлебнул кофе.

– Томка ни за что не поверит в историю про перестрелку. Ну? – Саныч чуть наклонился к Глебу. – Подстрахуешь, если че?

Глеб ничего не ответил, только поджал губы.

– Ладно, – сказал Саныч, выпрямляясь. – Пиши, как эти двое отойдут от наркоза.

Он допил кофе, скомкал стаканчик и с точностью баскетболиста швырнул в мусорную корзину, из которой торчали грязные синие бахилы. Вытер руку о штаны, похлопал Глеба по плечу и пошел к выходу. Уже в дверях Саныч обернулся и крикнул Глебу:

– Да, у тя телефон сторожа вашего из гаражей есть?

– Вроде был где-то, – кинул в ответ Глеб.

– Набери ему… – Саныч глянул на Кирсанову, все еще цедящую кофе из своего стаканчика. – Спроси, как дела у него… А то мы его оставили как-то некрасиво.

Рита испуганно посмотрела на Саныча. Глеб кивнул.

– Ладно, бывай, погнал я домой. Пиши про отца потом, ок?

– Ок.

Входная дверь грозно ударилась, нарушая воцарившуюся в холле первого этажа тишину. Глеб и Рита какое-то время смотрели друг на друга, не решаясь ни сдвинуться с места, ни сказать что-либо. Она схватила себя за предплечье, он поднял руку с папкой и тут же опустил ее, шумно выдохнул. Рита сделала последний глоток и понесла выбрасывать стаканчик. Глеб, потеряв зрительный контакт, развернулся и зашагал прочь по коридору.

– Стойте! – Голос Кирсановой нагнал его из-за угла. Салов-младший обернулся. – А как Аля? Я могу ее увидеть?

Глеб помотал головой и пошел дальше.

– Что с ней? – заорала вслед Рита, и ей показалось, что от ее крика затряслись стены. Дверь одного из кабинетов отворилась, из нее выглянула женщина в медицинской шапочке и маске. Стекла ее очков блеснули в полумраке. Глебу пришлось остановиться. Он снова обернулся:

– Мустафина пережила клиническую смерть, все еще в коме, но мы ее поддерживаем как можем. Сейчас к ней нельзя, да и вы ничем не поможете… Рита. Извините!

Он зашелестел полами халата, широкая спина, покачиваясь, уменьшалась в коридоре. Салов дошел до лифта и через какое-то время скрылся в его чреве.

Рита осталась совсем одна. Она дошла до кресел в холле. Посмотрела на то, где лежал черный пакет, немного постояла в нерешительности, а потом с шумом плюхнулась в соседнее. Неужели это и правда все происходит с ней? Ее чертову замороженную жизнь объял самый настоящий огонь ада? Все, все, все это… ради чего? Смерти ради новой смерти? А когда же будет жизнь? Большая, настоящая, наполненная?

Рита откинула голову на спинку кресла, сомкнула веки. Где-то в коридоре шуровала шваброй уборщица. Размеренные звуки, как ритм сердца. Шур-шыр-шуах-шуых, шур-шыр-шуах-шуых, а потом тили-тили-трень – отжимает тряпку. А вот везут кого-то куда-то. Каталка крутит колесами, позвякивает, постанывает, скрипит. Спокойной дороги, человек, и удачи! Затарахтело где-то совсем рядом. Напряженное гудение холодильника с разноцветными пачками чипсов, орешков и сухариков. Завопило с вызовом за окном, засигналило в громкоговоритель, заставило прижаться к обочине. На улице сотрудники ДПС остановили какого-то бедолагу. Один из инспекторов зыркнул на нее через стекло. Улыбнулся. Или показалось? Отвернулась, взгляд сам собой упал на пакет. С дыркой. А внутри зеленое море, внутри – цена жизни.

Рита сунула палец в дырку с полиэтиленовой бахромой по краям. Холодные, хрусткие, хрупкие… А это что на дне? Ничего. Всего лишь грязь, песок… Рита подумала, что надо бы домой, но отчего-то затолкала внутрь бреши в пакете всю кисть и закрыла глаза.

* * *

– Ну слушай, по утрам тут довольно мило! – Алька сидела на подоконнике, накручивала на палец короткий локон, горбила спину. Ее силуэт идеально вписывался в раму окна, темнел кошкой на фоне розовеющего неба. Кэт следила за ней с разложенного дивана, поддерживала лежащую на белоснежной подушке голову задранным кверху локтем. – И эти черные деревья на малиново-персиковом небе… Так контрастно.

Она развернулась к Кэт:

– Так и не скажешь, что это чей-то ад… да?

– Да, ко всему привыкаешь. И в чьей-то мазне рано или поздно начинаешь видеть искусство.

– Что ты увидела во мне?

– Ухарство.

– Какое дурацкое слово.

– Мне нравится. А ты что во мне?

Алька спрыгнула с окна, прошлепала босыми ногами к дивану, забралась под свесившееся с края одеяло, легла на вторую свободную половину, оставляя между ними расстояние в две ладони. Теперь ее лицо, обрамленное короткими черными кудряшками, было в тени, словно непроявленный негатив. И из этой тени на Кэт уставились два больших глаза.

– Без тебя будто пусто.

Кэт улыбнулась кончиками губ. Она знала, что от этого ее родинка на щеке ныряет в ямочку, а в уголках глаз рассыпаются лучики морщинок. Улыбнулась шире, а потом смахнула все это, отвернулась от Альки, дотянулась до тумбочки со своей стороны, выудила среди пустых коробок, банок и каких-то фантиков сигареты, вытянула одну зубами из пачки. Следом неуклюже поднялась чуть повыше на подушке, примостила себе на живот прозрачную пепельницу. Глянула время на телефоне.

– Мне через полчаса на смену. – Слова из-за вставленной в рот сигареты получились невнятными и жеваными.

– Разве вы открываетесь не вечером? – удивилась Алька.

– Надо натаскивать новенького.

– Ясно. – Алька откинулась на спину, под потолком бесполезной громадиной торчал обездвиженный вентилятор. Кэт проследила за ее взглядом и зачем-то сосчитала количество лопастей. А Алька вдруг набрала полную грудь воздуха и тяжело выдохнула: – Знаешь, было бы здорово, если бы я могла тут не кантоваться, а жить. Ну смотри, ждала бы тебя со смен, разбирала твой срачельник, готовила… Хотя тут и готовить-то негде. Как ты вообще питаешься? Хочешь есть?

– Не особо. – Кэт нашарила где-то между подушками небольшой картонный коробок, чиркнула спичкой. Комната наполнилась нотками жженой серы. Правой рукой она нащупала в простынях Алькины пальцы.

– Значит…

– Я правда хочу, чтобы ты осталась, – перебила ее Кэт. – И чтобы ты ждала меня после смен, но… Ты ведь все понимаешь, Аль. Это все ненадолго. И у всего есть конец.

– Но пока он не наступил, я все еще полноправный гость вечеринки, так?

– Выходит, что так.

– Почему мне иногда кажется, что тебя не существует вовсе? – Алька вздохнула.

Кэт дернула ее руку чуть на себя.

– А кто тогда тебя держит сейчас?

– Ну не знаю, может, это какой-то эффект… побочка этой вашей изнанки, оптическая иллюзия. Ведь там, в реальности, тебя нет?

– Как тебе сказать… – Кэт нахмурилась: – Физически я бы могла выйти, как это делает Сумин, но я не вижу в этом никакого смысла…

Алька хмыкнула:

– Ага, вообще никакого смысла… Стой, погоди! Ты будто мысли мои озвучиваешь!

– Ну так. – Кэт выдохнула струю дыма вверх.

– Кажется, я начинаю вкуривать… – Алька повернулась к ней лицом.

– Та-а-а-ак. – Кэт, придерживая пепельницу, короткими рывками сменила позу, теперь она лежала на боку и внимательно смотрела в Алькины глаза.

– Все эти вот штучки: та же тату, похожее лицо, рост, цвет глаз, худоба… Ты – это я, только в этом мире, так?

– Не совсем. – Кэт вдавила недокуренную сигарету в пепельницу, выпустила струю дыма вверх, погладила взглядом Алькины кудряшки.

– И почему ты здесь? В Риткиной изнанке. Если ты связана со мной, почему ты не в моей изнанке? Она вообще есть у меня?

– Ты не особо-то интересовалась раньше этой темой, поэтому и смысла в твоей собственной изнанке не было. А здесь, вернее, в «Милбе», у меня был шанс встретиться с тобой. Жаль, что при таких грустных обстоятельствах.

– То есть, если бы я не заболела, я, возможно, бы тебя и не увидела никогда.

– Видеть – это вторичное, главное – чувствовать. С этим у тебя была явная напряженка.

Алька долго вглядывалась в лицо Кэт и молчала. Наконец она проговорила:

– И все же… – Она будто все еще была погружена в слова Кэт, но ее мучили и другие вопросы: – Почему меня не выбросило, когда Ритка совершила переход? Я что, болтаюсь между мирами?

– Ну, почти. – Кэт хотела ответить как можно спокойнее, но голос выдал высокую визгливую ноту, сердце выпрыгивало из груди. – Ты там в коме, Аль!

Альке хотелось часто-часто моргать, но она не могла пошевелиться. На края век накатились слезы и, чуть поколебавшись, посыпались вниз. Грубо и стыдливо она размазала их по щекам.

– Когда там все закончится, отсюда я тоже исчезну?

– Не исчезнешь, но придется идти дальше.

– Тогда какая разница, где помирать? – Алька гыкнула так, что Кэт показалось, будто надломилась сухая ветка. – Я останусь здесь. Мне там делать нечего. Там будет больно. И не будет тебя…

Кэт убрала пепельницу, села на диване по-турецки, склонила голову набок. Впилась в Альку глазами, а потом стала растирать виски и протяжно мычать, как это делает человек, который физически устает от того, что его никак не могут понять.

– Что? – Алька нахмурилась. – Что? Говори!

Кэт повалилась на спину, задрала ноги, обрамленные простыней. Задрыгала ими, давясь от хохота.

– Что?! – Алька кинулась на нее, прижала плечи Кэт к дивану ладонями. Ее волосы свисали черными пружинками над лицом. – Ну! Отвечай!

– Мне пора. – Кэт мягко откинула назад Альку и встала с дивана. Влезла в широченные штаны, натянула хлопковую рубашку, на шею надела бархатный чокер. В дверях она оглянулась на распластанную в белоснежном облаке Альку: – А без боли ничего и не поймешь.

– Пойму!

Кэт мотнула головой:

– Ты… ты просто трусишка! Но не мне тебя за это винить… – Она хлопнула дверью, застучала ногами по лестнице.

А потом все стихло. Только где-то за окном глухо гаркнула ворона.

Утро в пустоши было темным и блеклым. В сером небе, подернутом драными облаками, солнце растекалось оловянной кляксой. На деревьях, обступивших Риту кольцом, сидели вороны и со стороны казались кусками ночи, застрявшими среди веток. Где-то вдали, между стволами, все еще мигала вывеска бара «Милба». Теперь бар казался ненастоящим, лишним, портящим мертвенный пейзаж. Как будто ушедшие из здешних мест живые просто забыли выдернуть работающую вывеску из розетки.

Подул ветер. Стало зябко. Рита потрогала поясницу: она была мокрой от пота. Кажется, кофе из автомата был слишком горячим.

Рита приподнялась, покрутила головой по сторонам: она сидела на маленьком пятачке земли, а вокруг ширился глубокий ров.

– Эй! – Она обернулась и увидела Сумина. Он стоял позади нее, по ту сторону рва. – Я тебя уже заждался.

– Извини, – выплюнула Рита ответ устало и без особого энтузиазма, – была занята.

Сумин мягко улыбнулся.

– Иди же сюда! – Он раскрыл объятия, и усталость Риты как рукой сняло. Ей захотелось сию же секунду позволить этому большому человеку со смешной челкой и дурацкой наивной улыбкой спрятать ее от всех и вся.

Она поднялась на ноги, подошла к краю крохотной площадки земли радиусом в три шага, не больше, и глянула вниз – дна у рва не было, он уходил вниз в черную бесконечность. Сумин протянул к ней руки.

– Тебе нужно вырваться из этого круга, чтобы перейти на следующий.

– Как ты себе это представляешь? Мне нужно прыгать?

– Да. – Голос Сумина становился все мягче и мягче, будто он ее готовил к чему-то еще более захватывающему. Ага, а этого бездонного рва для нее, значит, недостаточно?

– Хрен с тобой, все равно отсюда другого пути нет. – Рита сделала полтора шага назад, чтобы примериться к прыжку. Но в этот миг каменистый край земли вспыхнул оранжевыми языками пламени, словно кто-то заранее облил их бензином. Она отшатнулась назад и тут же отскочила обратно к центру – со спины и с боков теперь тоже полыхало. Высокий столп искр взметнулся к небесам, лицо обдало жаром. Рита крутилась на месте, оглядывалась то в одну, то в другую сторону – вокруг нее вздымалось к небу огненное кольцо, и оно медленно сжималось, пожирало по кусочку землю, подбиралось к ней, выбрасывало свои красные протуберанцы, хотело попробовать на вкус ее одежду и кожу.

– И что теперь? – заорала она Сумину. Его силуэт виднелся через пляшущее пламя.

– Иди сквозь огонь!

– Ты с ума сошел? – Рита замотала головой. – Я сгорю заживо.

– Ров шириной не больше метра, ты справишься с прыжком.

– Огонь – это больно. Нет!

– Вся твоя жизнь – больно. Так какая разница?

– Это другое.

– Какое?

– Ты убиваешь меня… – сказала Рита одними губами и опустилась на колени. Огонь подходил ближе. Она чувствовала его ярость, боль впилась в кожу, стала ее рвать клыками, пережевывать, переплавлять плоть.

Закрыла глаза, веки пекло внутри и снаружи. Она плакала, но слезы с шипением тут же превращались в пар и улетали, оставляя ей новую порцию боли.

Ад не пекло, ад не холод, ад – это когда ты полон слез, но ни одна из них не может выкатиться. Ад – это когда ты смотришь в глаза человеку, но не находишь сил сдвинуть язык с места и сказать «уходи». Ад – это боль, которая сжирает тебя изнутри, оставляя нетронутой оболочку. Чтобы остальным можно было сказать, что у тебя все хорошо, когда на самом деле нет, нет и нет.

– Не упивайся ею! – крикнул с той стороны рва Сумин. – Боль целительна лишь какое-то время. Не дай ей выиграть, съесть тебя полностью. Ты больше боли. Она не вся ты, она лишь часть тебя.

– Я умираю, да? – спросила Рита, чувствуя, что огонь уже подобрался вплотную. Еще минута, и он слизнет ее и растворит в своей пасти.

– Иди сквозь огонь! – Сумин уже орал, Рита вскочила на ноги снова. – Сквозь! Не застревай в нем. Вспомни про Алю! Стасю, маму, Тимура! Что для тебя важнее? Твоя боль или они?

– Они… – само собой вырвалось из нее.

– Так и не позволяй огню стать стеной между тобой и теми, кого ты любишь.

Рита отвела левую ногу назад, чуть присела, собрала все оставшиеся силы, закрыла глаза и оттолкнулась от земли. Пламя не успело заняться ею, как она уже приземлилась на обе ноги на другой стороне рва. Рита лихорадочно стала ощупывать волосы, руки, лицо – все на месте. Сумин похлопал ее по куртке, сбивая маленькие язычки пламени.

– Я же говорил, ты умница. – Он сгреб ее в свои объятия. Рита расслабленно в них утонула, но спустя пару мгновений отпрянула от его груди, пахнувшей новой выделанной кожей и сандалом.

– Теперь к Але! – Рита подняла взгляда на Сумина, в нем явно читалось нетерпение.

– Нет. – Он снова прижал ее к себе. – Еще рано. Приведи сначала Тимура. Без него ты ее не вытащишь.

– Но как? Он сам в больнице… – Рита не успела договорить, как Сумин положил на ее лицо теплую ладонь. Инстинктивно она закрыла глаза. Уже в скачке перехода до нее долетели обрывки слов Сумина:

– Ты знаешь как…

* * *

– Вам плохо? – Над головой прозвучал низкий голос Салова-младшего.

Рита разлепила веки, осмотрелась: она все еще сидела в больничном кресле. Рука, засунутая в дыру черного пакета, затекла, шея горела. Вокруг уже шастали медсестры, шаркали подошвами пациенты, шуршали бумажки, вжикали вылезающие из электронного терминала талоны, стучали двери, дребезжали на каталках металлические стерилизационные контейнеры.

Рита проморгалась, облизнула высохшие губы, забрала пакет с соседнего кресла, пристроила его у себя на коленях.

– Нет, все в порядке. – Она попыталась натянуть улыбку.

– Вы устали, – строго сказал Глеб Лукич, лицо его не выражало ни одной эмоции. – Идите домой. Ну правда. Вы здесь сейчас никому не поможете, вам самой нужно прийти в себя, отдохнуть. Мустафин очнулся после операции, состояние слабое, но стабильное. Он обязательно пойдет на поправку.

– Отлично!

Глеб Лукич с подозрением глянул на нее:

– Вы так говорите, будто собираетесь выдернуть его на очередную сходку с бандитами.

Рита молчала и только хлопала ресницами. Глеб Лукич смутился и тут же вставил:

– Это и правда хорошо. Чем скорее Мустафин поправится, тем быстрее сможет увидеть сестру.

– Но вот она не увидит его…

– Ну почему же, может, и увидит. Вчера, пока шла операция, Альбина Мустафина несколько раз подавала признаки жизни, шевелилась и приоткрывала глаза. Я, конечно, не верю в такую чушь, но, видимо, и правда как-то чувствовала брата.

– Думаете, если Тима привести к Альке… – Рита вскочила с кресла как ужаленная. Да и говорила она больше самой себе, чем доктору.

– Не говорите чепухи… – Салов посмотрел на нее как на дурочку. – Никто никого ни к кому не поведет.

– Слушайте. – Рита вдруг протянула ему пакет: – Возьмите! Это на лечение Альки в Южной Корее, тут должно хватить и безо всяких сборов.

– Да погодите вы! – Салов машинально сделал шаг назад, отстраняясь от пакета. – Надо дождаться… В таком состоянии оно уже, может, и не понадобится…

Глеб осекся, резко замолчал, сверля взглядом Риту.

– Неважно. – Она прижала пакет к груди терапевта так, что ему пришлось подхватить его снизу, чтобы удержать. – Берите! Не она, так кто-то другой. У вас мало больных, что ли? Найдете, кому понадобится… Ну ладно, до свидания!

Рита кивнула, натянуто улыбнулась и резко пошла к выходу. Через пару шагов она остановилась, обернулась:

– А Салов… ну то есть ваш отец… Лука Ильич, как он?

– Все будет хорошо. Идите! – Глеб не стал ждать какой-то реакции Кирсановой на свои слова и просто пошел вперед по коридору с пакетом на руках.

Рита только и успела крикнуть ему вдогонку:

– Передайте ему спасибо! За Тима!

Она еще немного постояла в дверях, осыпаемая злостным шипением и проклятиями пациентов, которые спешили ворваться в больницу, чтобы взять драгоценные талоны и записаться на прием к врачам, и через раз ее толкали. Одной из них оказалась размалеванная девица с чупа-чупсом во рту.

– Дайте пройти! – Девушка пихнула Риту в бок и окатила ее ледяным презрением. Мешки под глазами выдавали смертельную усталость, но было в ее лице что-то отчаянное и непримиримое.

Если бы Рита осталась в холле чуть подольше, она бы услышала, как девица, доковыляв до регистратуры, стала допытываться у администратора, не привозили ли в больницу Тимура Мустафина. Но Рита была уже на крыльце и ошеломленно пялилась на своего ученика Сеню Долгополова. Он выглядел как измученный марафонец. Мокрые от пота волосы прилипли к вискам и лбу, щеки раскраснелись, в глазах полопались сосуды, а пальцы подрагивали, будто он тащил тяжеленный рюкзак несколько километров, но никакого рюкзака у него не было. Штаны и куртка покрылись слоем пыли, а кроссовки насобирали бортики из грязи, но на лице Сени сияла смущенная искренняя улыбка.

– Простите Лизку, Маргарит Пална, – начал он. – Я видел, как она вас в дверях бортанула… сорри… толкнула. Эт моя сестра. Так-то она нормальная, только иногда бешеная. Когда ее что-то, простите за тавтологию, бесит.

– Но, Сеня! Вы вообще откуда?

– Да мы тут с Лизкой ездили…

– Погоди, погоди… Кажется, я начинаю понимать… Твое сообщение про Силкин Лог. Как ты про него узнал?

– Так это Лизка! Не пойму, на фига ей понадобилось туда ломиться, бывшего своего спасать, нас там самих чуть не прикончили.

– Бывшего?

– Ну Тимура этого… как его…

– Поняла.

– Я сразу понял, что этот Кабан сохнет по Лизке. Чую жопой… ой, простите! Не думаю, что он оставит Тимура в покое. Достанет из-под земли. Хотя я ваще не выкупаю, как Лизка парню своему поможет. Мы там-то ели ноги унесли от этого бугая. И то только потому, что он куда-то спешил, не до нас ему было. Сел на моцик и уехал. А в дом его, ну, Кабана, приехали какие-то челы на бронированном черном джипе, явно там что-то случилось…

– Ох, случилось, Сеня, случилось…

– Что?

– Да неважно… – Рита вдруг переменилась в лице. – Ладно, Сеня, мне пора домой, меня мои давно ждут.

Она стала спускаться со ступенек.

– Ну ок. – Сеня недоумевал, что такого сказал, что могло расстроить училку. – Маргрит Пална! Я домашку сделал! Как звучит пистолет, нож, бензопила…

Рита развернулась и, не останавливаясь, прошла спиной вперед несколько шагов. Все это время она держала большой палец вверх, но лицо ее при этом оставалось каменным.

– Так завтра будет урок? – Сеня не унимался.

Она улыбнулась, чуть не свалилась, споткнувшись о бордюр, а потом снова пошла прямо. Выйдя за ворота больницы, Рита со всей силы припустила домой.

– Но я все равно буду учить английский! – крикнул Сеня ее спине. – И поеду в Южную Корею делать лекарство от рака. Чего бы мне это ни стоило!

Дома было тихо. Стасю уже отвели в сад. Кирилл, видимо, пораньше уехал на работу. Возможно, где-то в комнате или на кухне была мама.

Рита кинула на полку в прихожей ключи и медленно сползла по двери на пол. Теперь можно было не сдерживаться. Губы скривились в немом крике. Пальцы судорожно вцепились в голову, в ушах звенело, словно ее только что оглушили, сердце неистово колотилось. А потом что-то надорвалось внутри – и по щекам побежали крупные горячие капли. Громко, бесконтрольно, с рваными всхлипами, захлебываясь воздухом, Рита заревела. Уткнувшись лбом в согнутые колени, она стала выть, как загнанный зверь. Тело дрожало, пальцы цепляли гладкий пол, будто ища хоть что-то прочное в разрушенном старом мире.

– Что? Что такое, Ритуся?! – Мама выскочила в коридор из ванны, кинулась к ней на пол. – Тебя обидели?

Рита покачала головой.

– Ты в порядке?

– Да, – всхлипнула она.

– Но почему ты плачешь?

– Ничего, мам, все наладится. Просто обними меня сейчас. Просто обними…

Солнце щекотало нос, теплые лучи скакали по закрытым векам. Рита пожмурилась, зевнула. На кухне скребли лопаткой по сковороде, в которой скворчало явно что-то горячее и вкусное. Пахло поджаренным луком и чесноком. Она открыла глаза: комнату наполнил полупрозрачный чад. Рита нащупала на Стасиной кровати свой телефон, посмотрела время: она спала всего два часа, а казалось, что прошли целые сутки.

Рита окинула взглядом стену напротив: милые фотографии ее маленькой семьи. Она обнимает дочь. Дочь обнимает Кирилла. Кирилл сидит с ней рядом, держится ладонью за ее большой живот. Рита обняла себя руками и замерла. Хотела бы она, чтобы сейчас рядом был Кирилл? Держал ее в своих объятиях? Ведь что-то же соединяло их когда-то, радовало, неужели это все было неправда, сон, морок, наваждение, первые картинки, нарисованные повышенным уровнем дофамина и серотонина? Ну тогда почему вместо радости и счастья она познала всепоглощающее оцепенение и лед внутри? Можно было много раз открыться, поговорить, но страх быть отвергнутой, виноватой и плохой делал ее тише и незаметнее. Никчемность! Как можно было так вляпаться?!

За окном дворник чесал жесткой метлой асфальт. Скрежетал пластиковыми зубьями, шуршал листьями. Курлыкали голуби, с плеском проезжали по лужам колеса машин. Голова пухла от всех этих звуков. Хотелось ничего не слышать. Казалось, жизнь, против ее воли, вливалась в нее со всех сторон. Яркая, всеобъемлющая, настоящая. Зачем? Чтобы растопить ее внутренний лед? Рита снова схватила телефон, нашла чат с Кириллом. Как давно они не переписывались просто так. Не вот эти «Что купить в магазине?» или «Сегодня задержусь», а «Ну как ты там? Я соскучился». Как оно все докатилось до этого? Как пустошь с изнанки пробралась в ее реальную жизнь и покрыла все холодным налетом нелюбви? Как она это проглядела? Какая теперь разница? Это все уже не важно.

Я так больше не могу… Я от тебя ухожу

Она стирала и набирала эти слова снова и снова. В итоге решила оставить разговор до вечера. Какая разница, днем раньше или днем позже, главное – решение наконец было принято. Сейчас куда важнее было вытащить Альку. Рита соскочила с кровати, но тут в комнату вплыл Кирилл.

– Ты куда? – спросил он. Самодовольный. В переднике. В одной руке был зажат нож, в другой – вилка с наколотой на нее неуместной для завтрака котлетой.

– Я в больницу. А ты почему не на работе?

– К вечеру поеду. А зачем тебе в больницу?

– Алька, может, скоро придет в себя, а еще Тимур… Мне нужно к нему попасть…

Он подошел к ней, приставил к губам вилку, кивнул, мол, ешь. Рита мотнула головой, но Кирилл нахмурился, ткнул ее в рот котлетой, обмазывая жиром. Тогда она откусила немного, стала медленно жевать, не сводя с него глаз.

– Ты всегда со своими Мустафиными вечно возишься. А я?

Она с трудом проглотила мясной ком, хрипло переспросила:

– Что ты?

– Ты совсем перестала меня куда-то звать. Не хочешь меня замечать!

– У Али рак, Кирилл.

– А у меня?

– Что у тебя?

– Если у меня будет рак, ты обратишь наконец на меня внимание? Я так стараюсь для тебя, реально все для тебя. Готовлю вот завтрак. И где хоть какая-то благодарность. Не стыдно тебе? Ты за мужем, а не за друзьями-подругами.

– У тебя его не будет?

– Кого?

– Рака.

– Конечно, чтобы до тебя достучаться, нужна веская причина, условие, иначе царевна будет вечно холодной лягушкой.

– Хватит! – Рита оттолкнула Кирилла, ринулась в прихожую.

– А кто Стасю заберет из сада? – Он вышел из детской, оперся о дверной косяк.

– Ну, видимо, я, – ответила ему она, уже застегивая куртку, и, не дожидаясь ответа, выскочила из квартиры. И только уже на улице Рита сообразила, что так и не сказала Кириллу, что уходит от него. Она бежала и бежала, перебирала ногами все быстрее и быстрее, пытаясь сбросить его липкое присутствие, и ветер вроде бы освежал ее лицо, проветривал голову, но во рту так и оставался жирный котлетный привкус.

Больничный двор встретил ее неприветливо. На одной из сосен сидела стая ворон. Со стороны казалось, что кто-то сверху швырнул на деревья ворох старых черных перчаток. Где-то с лязгом хлопнула дверь и вспугнула стаю. Птицы взлетели в синее октябрьское небо с тоскливым, корябающим душу карканьем. Из двери с торца больницы вышла тучная санитарка в накинутом на белую форму пальто.

– Слышал, Салов умер? – кивнула она узкоглазому дворнику с метлой и чиркнула зажигалкой у сигареты во рту. Сухопарый мужчина в черной шапочке вмиг замер.

– Иди ты! Когда?

– Да вот час назад где-то. Так жалко…

– Дак там же только руку пулей…

– Да какая пуля! Сердце.

– Ой, е-мое…

– И не говори, молодой же еще, всего семьдесят пять…

Санитарка говорила что-то еще, но Рита уже ее не слышала и с бухающим в груди сердцем бежала вверх по ступенькам.

Она избавилась от куртки в гардеробе. Потом спорила, упрашивала, уговаривала, хотела договориться с медсестрой, чтобы та пустила ее к Мустафину, но женщина была непреклонна – не положено! Рита и правда не знала, что уже делать, когда из кабинета вышел Дмитрий Николаевич Беспоясов.

– Что вы тут шумите? – возмутился он и, не дождавшись, пока Кирсанова что-то ответит, добавил: – Зайдите! Не пугайте народ своими выходками.

Когда Рита наскоро цепляла выданный для посетителей халат и бежала до лифта, старшая сестра удивленно воззрилась на вышедшего из кабинета Беспоясова.

– Но, Дмитрий Николаевич…

– Маш, все нормально, не бери в голову.

– Нельзя же!

Беспоясов улыбнулся, подходя к ней ближе и отечески приобнимая:

– Лучше скажи, как племяш твой? Здорово мы его тогда в ремиссию вывели?

Старшая сестра поджала губы: конечно, здорово. Эти длинные бессонные месяцы, страх, отчаяние. Но Николаич все рассчитал правильно, рискнул, и они выиграли у смерти.

– Все хорошо, тьфу-тьфу…

– Вот и хо-ро-шо! – Он выпустил ее из объятий. – Ты, кстати, розы же любишь?

– Розы.

– Красные?

– Красные. А что?

– Да так, интересуюсь, – подмигнул ей Беспоясов и пошел к выходу на лестницу, у самой двери обернулся: – А насчет этой… Не бери в голову!

Сестра отвела взгляд, молча выдохнула.

– Так он не приедет быстрее. – За спиной послышался голос Глеба Салова. Рита отпустила наконец кнопку вызова. От стыда она была готова провалиться сквозь землю. Надо было что-то сказать, но Рита не умела выражать соболезнования другим при утрате. Даже если горе случалось в семье, больше всего на свете в такие моменты ей хотелось провалиться сквозь землю и ни с кем не встречаться. Не потому, что она боялась искаженных печалью лиц и слез, а потому, что она боялась в такие моменты себя.

– Простите… – начала она. – Я слышала, что ваш отец…

Глеб кивнул. Лифт дзинькнул. Створки разъехались в стороны.

– Заходите, а то уедет.

– Да, конечно. – Рита прошла в кабину. Салов проследовал за ней. Они были так близко и так далеко друг от друга одновременно. Рита чувствовала, что терапевт сейчас совсем не в лифте, хотя всеми силами пытается показать, что он в порядке.

– Приношу свои…

Рита не успела договорить, как лифт остановился, двери открылись. Салов вышел, но ей надо было ехать на следующий этаж. Створки поползли друг к другу. Рита резко нажала кнопку «Отмена», выскочила следом за Глебом.

– Глеб Лукич! – крикнула она врачу вдогонку. – Соболезную вам, Лука Ильич был хорошим человеком. – Глеб повернулся к ней.

– Да… – Он поджал губы, но его взгляд оставался отрешенным и безучастным. Рита вдруг решила добавить:

– А как Тимур?

– Что? А… Мустафин. В норме. Через пару дней переведем в общую палату.

– Я… – Рита замялась. – Я могу его отвести к Але?

– Кирсанова! – Глеб взревел. Глаза его сверкали яростью. Только сейчас Рита увидела, что волосы его всклокочены, лицо серое и помятое, он наверняка не спал всю ночь. – Вы вообще уже все рамки потеряли? Что вы вообще делаете тут? Кто вас пустил?

– Дмитрий Николаевич…

Салов цыкнул, но ничего не ответил.

– Глеб Лукич, я вас понимаю, вам плохо, но поймите и вы меня…

– Исключено!

– Всего на пять минут. Я только зайду к Мустафину. Пара минут, поздороваюсь и выйду, хорошо? Понимаете, мне это очень… очень нужно. Ведь Тимур пришел в себя.

– Неизвестно, что с ним будет после вашего посещения! Одну вы вон уже довели до комы…

Рита почувствовала, будто ей под лопатки загнали острый кол. Щеки запылали, но она знала, что сдаваться нельзя.

– Помните, вы говорили про экспериментальное лечение?

Глеб сдвинул брови: мол, это тут вообще при чем?

– Так вот, Альке сейчас без разницы, что принимать, так?

Доктор молчал.

– Ну вот и разрешите мне провести эксперимент. Ма-а-а-аленький такой экспериментик. Я уверена, что между ними связь, и мы с Тимом поможем ей…

– Излечите ее? – Он усмехнулся.

– Да ну нет же! Я просто хочу, чтобы она хотя бы пришла в себя…

– Ничем не могу вам помочь! – отрезал Глеб и снова двинулся туда, куда шел.

– Тогда не мешайте!

Глеб остановился, но не развернулся, а просто кинул куда-то себе за плечо:

– Я уже однажды вам не мешал…

– Так и не помешайте еще раз! – Голос Риты сорвался на хрип.

Доктор с силой стукнул дверь запасного выхода и скрылся на лестнице.