По Сениным полкам шла ураганом старшая сестра. Она сметала все на своем пути: учебники, тетради, грамоты, фигурки фанко, изображающие детей из его любимого Хокинса и демогоргонов, всякую чушь в виде гальки с пляжа или разорванных пакетов от заказов с маркетплейсов. Даже его любимый глобус чуть не свалила, но тот удержался на месте.

– Да ты успокоишься или нет? – не выдержав, завопил Сеня. – Чего ты так офигела-то? Ну ошиблась англичанка со вторым сообщением. Наверное, просто перепутала чаты. Или она вообще того… приняла чуток… потому что так-то она норм тетка, но про Тимура какого-то и Кабана это, конечно, бред. Вообще не надо было тебе зачитывать его. Думал, поржем вместе. Лучше бы просто удалил…

– Да куда же ты его задевал… – Лизка остановилась и оглядела еще раз комнату младшего брата.

Сеня крутанулся на своем кресле на колесиках и развел руками:

– Ну вот! Вся моя комната в хлам после тебя! Мне теперь убирать все это… Я же усек, что твоего ничего не брать. Я и не беру. Че тебе от меня надо, Лиз?

Лизку передернуло: она ненавидела, когда ее называли просто Лизой. Не Лизок, не Лиззи, не Бэт, не Элизабет, да хотя бы Долгополова в конце концов. Но только не Лиза! Как маленькую бестолковую девочку. Она сжала кулаки и заорала с закрытым ртом.

– Да не брал я твой блокнот, че я, конченый совсем?

– Я тебе еще раз повторяю, придурок, маленький такой блокнотик, черненький… – Сене вдруг показалось, что Лизкины глаза блеснули слезами, а голос дрогнул. – С кармашком таким на обложке! Ну, вспоминай! Я тороплюсь, мне надо срочно ехать!

Лизка присела на Сенькин диван, набрала кого-то по телефону, но после длинных гудков ей ответил автоответчик. Она отшвырнула телефон, спрятала лицо в ладонях.

– Он мне очень, черт возьми, очень нужен!

И тут Сеню осенило:

– А! Черненький!

Лизка подняла голову, уставилась на брата. Еще чуть-чуть, и она бы вцепилась бы в него взбесившейся кошкой.

– Где он? – Глаза ее сузились.

– Скажи, зачем он тебе? – Тон Сени стал строгим и совсем взрослым. – Пока не скажешь, куда ты собралась на ночь глядя, не отдам…

Лизка буравила брата взглядом, покусывая свои накачанные гиалуронкой губы. Она поднялась.

– Ну, как хочешь. – Сеня развернулся к компьютерному столу. Он даже немного вжался в кресло, потому что никогда не был со старшей сестрой таким дерзким, и она наверняка сейчас швырнет в него что-нибудь твердое и тяжелое, но Лизка неожиданно напустила в тон мягкости, словно мама, уговаривающая выпить лекарство:

– Сень, понимаешь, Тимур… – Она медленно развернула кресло обратно. – Ну тот, про которого ты прочитал сообщение, он в опасности.

– Кто это вообще? – Сеня поднял правую бровь, пытаясь казаться сестре совершенно невозмутимым.

– Господи, да как ты не понимаешь, я теряю время!

– Просто скажи, что за Тимур, кто такой Кабан и куда ты едешь. Я должен знать, если ты не хочешь, чтобы об этом узнала мама и тем более папа.

– А-а-а, – Лизка сотрясала воздух кулаками, – убила бы!

Сеня только повел бровью:

– Ваш блокнот все еще у меня, условия обмена прежние.

– Тим мой одногруппник, мы встречались с ним. Ну как встречались… Так, гуляли пару раз. Боже, кому я это все рассказываю! В общем, Тимур, как я поняла из сообщения твоей училки, сейчас у Кабана. А тот совсем отпиленный.

– Откуда ты знаешь? Тоже с ним встречалась?

Лизка закатила глаза:

– Ну, Сеня, ты же видел, я только что звонила. Не догадываешься кому?

– Тиму?

– Да, блин! И его телефон вне зоны доступа. Я не знаю, что с ним могут сделать, но я знаю, где живет мать Кабана. Он мне рассказывал, что обычно они увозят тех, с кого нужно что-то стрясти, в деревню. Кажется, Силкин Лог называется.

– Ты собралась сейчас в Силкин Лог? – Сеня истерично заржал, но тут же осекся, в лице его явно читалось беспокойство.

– Я возьму мамину тачку.

– Гениальный план.

– Ты можешь предложить что-то получше?

– Такси.

– Хорошо, такси, гони блокнот и…

– И я поеду с тобой, – перебил Лизку Сеня.

– Нет, – замотала она головой, но руки ее уже безвольно опустились вдоль тела, кулаки разжались.

– Да. Я не отпущу сестру к какому-то отморозку Кабану.

– Сеня, – снова заластилась Лизка, – мы не можем уехать вдвоем. А если мама с папой зайдут в комнату, когда вернутся после своих терм, а нас нет? Короче, ты остаешься и, если что, прикроешь меня. Блокнот!

Лизка вытянула вперед раскрытую ладонь.

Сеня обиженно выдохнул, нагнулся к ножке стола и вытащил из-под нее помятый пыльный блокнот.

– Ты охренел вконец?

– Ну а что мне было делать? Он давно валялся за столом, ты его не искала, а у меня ножка шаталась.

– Идиотина. – Лизка отвесила брату подзатыльник, схватила блокнот, начала быстро-быстро перебирать страницы острыми красными ноготками. – Так. Вот. Улица Лесная, дом четырнадцать. Половину карманных только на такси угрохаю, но ладно. Так, мелкий, остаешься за главного. Родакам ни слова, ясно?

Сеня кивнул. В его телефоне снова булькнуло сообщение. Пока он его читал, Лизка наскоро собирала свой черный походный рюкзак: закинула туда Сенькины штаны, толстовку и зачем-то леденец на палочке размера XXL.

– Водитель у подъезда. – Лизка сверилась с приложением и побежала в коридор.

– Постой. – Сеня показался в дверях детской комнаты. Он прошел мимо сестры и, не обращая на нее внимания, тоже стал поспешно одеваться.

– Сень, ты тупой или правда еще маленький? – Лиза смотрела на него в упор. – Я же сказала, будешь дома, отмажешь меня, если что.

– А я сказал, что не отпущу тебя одну! – парировал Сеня. Перспектива провести одинокую скучную ночь дома его не прельщала. Пришлось кинуть кубики на удачу. И, выбив шесть-шесть, он добавил: – Тем более что мама написала, что они с папой останутся до утра на своих термальных источниках и вернутся только завтра к обеду.

Лизкина челюсть отвисла. Сеня открыл входную дверь, приглашая сестру к выходу.

– И все же, зачем тебе спасать этого Тима, тебе же он разонравился?

– Передумала, – буркнула Лизка и вышла в подъезд. Сеня закрыл дверь двумя поворотами ключа.

* * *

Рыжий огонек сигареты разгорелся до цвета раскаленной стали и тут же ослаб. Она выпустила из красного кольца своих губ резвую струю дыма. Колкие нотки табака защекотали ноздри, заиграли мурашками по спине, завязались тугим узлом внизу живота. Ее темные волосы в лунном свете отливали цветом морской волны. Из дома пахнуло горевшей на сковороде мукой. А из открытой форточки бани, дымившей в конце участка, доносился хохот Кабана и Тюхли. Хотелось сграбастать Ленку в объятия и любить ее всю ночь, но Бакстер понимал, что никаких его правил в этой игре нет и не будет, и все, на что он сейчас может рассчитывать, это крохи, которые ему могут достаться от большого пирога. Пирога, который захотела заполучить эта смелая, чистая, неподкупная и так не похожая на своего старшего брата девчонка.

– Ты не боишься его? – спросил он ее.

Лена ничего не ответила, снова затянулась.

– Ладно я, но ты? Ты же его сестра, что он тебе такого сделал, что ты хочешь его наказать?

– Тебя это не должно волновать, Бакс. – Она потушила сигарету о наличник. Подошла к нему и впилась в его рот мягкими теплыми губами. – Есть только я и ты. И то, что мы хотим начать все с чистого листа в тихом маленьком местечке, где никто и никогда не узнает о нашем криминальном прошлом. С домиком и колодцем, с грядками, гамаком между деревьями и курочками, как у Бекхэма. Помнишь, ты показывал тот дурацкий видос? Ничего особенного, но я запомнила твой взгляд при этом, и я хочу, чтобы он вернулся вновь. Чтобы ты вернулся. Вылез из шкуры, которая давно тебе мала.

– Я не понимаю, о чем ты, но мне почему-то приятно слышать всю эту чепуху.

– Чепуху, Володечка, чепуху…

– Бакс… – Он несколько отстранил ее от себя. – Я хочу, чтобы ты называла меня только так.

– Буду называть тебя, как захочешь, только ответь: ты со мной?

– Да.

– Ответь.

– С тобой, Ленка, до самого донышка последнего дня моей просранной жизни с тобой.

Она пристально посмотрела на него, лицо ее при этом было совершенно неподвижным, как маска, и лишь спустя несколько секунд хитро улыбнулась:

– Деньги достал?

Бакстер кивнул.

– Где они?

– В летней кухне, под столом.

– Е-мое, Бакс! Какого хрена, кто-нибудь же увидит! – Лена дернулась было, чтобы идти в дом, но Бакс ее придержал за локоть. Хватка его была железная. Она вырвала руку и, стараясь не выдавать своих эмоций, растерянно посмотрела на него.

– Ты останешься здесь, детка. И будешь делать то, что я скажу. Раз уж ты решила чесануть брателлу с моей помощью, то теперь ты моя чика и делаешь все, как я скажу, усекла?

Лена растянула губы, приблизилась к Бакстеру, поскребла ноготками по его обросшей щетиной щеке. Из ноздри тонкого носа торчала толстая черная волосина. Лену замутило, но она продолжала улыбаться:

– Конечно, Володечка, конечно! Упс… Баксичек, я сделаю все, как ты скажешь. Только деньги для начала заберу. Но это будет ночью, когда все будут крепко спать, а пока давай не будем никого смущать нашим отсутствием. Иди ко всем, попарься, расслабься, ты слишком взвинчен. А дело любит внимание и собранность. Иди, я побуду в доме с Анной Никитичной, накрою на стол.

Лена уже развернулась, чтобы идти в дом, но Бакстер резко схватил ее своей лапой за шею.

– И никаких сюрпризов, поняла?

– Поняла, – прохрипела она.

Бакстер отпустил ее и зашагал в сторону соснового сруба бани. Лена не оборачиваясь пошла в дом, все сглатывая слюну и бездумно потирая ладонью прижатую грубым движением кожу.

Зайдя в дом, Попова не стала задерживаться в кухне и разговаривать с хозяйкой, которая была занята стряпней, а только мельком взглянула на черную спортивную сумку под столом. Для Лены сейчас было важно совсем другое. На цыпочках, стараясь не стучать каблуками сапог, она шмыгнула в маленькую темную комнатку без света, присела рядом со стулом, схватила руку Мустафина. Нащупав пульс, она затрясла бывшего одноклассника:

– Мустафин, проснись! Эй!

Тим тихо замычал. Лена провела рукой по его щеке, по распухшим, еле теплым губам, по затекшим глазам, отчего он застонал еще громче.

– Тише, тише! – ласково проговорила она.

Потом вскочила на ноги, вернулась на кухню и незаметно стащила со стола банку с кипяченой водой.

– Вот так! – Она поднесла край банки к его губам, аккуратно приложила к запекшимся коркам. Тим облизнулся. Она приложила край снова, чуть приподняла банку. Тим дернулся, залил себя водой.

– Дурашка! – Ленка промокнула его губы концом своей футболки. – Тим! Просыпайся! У нас мало времени, я хочу тебе помочь.

Тим разлепил заплывший глаз. Перед ним на коленях сидела Ленка Попова в дымке из золотистого света, лившегося у нее из-за спины, и кротко улыбалась. В руках у нее был Святой Грааль.

– Я умер? – тихо проговорил он.

– Нет. Но если не придешь в себя как можно скорее, то тебя щелкнут. – Ленка принялась быстро резать веревки, которыми он был связан. – Никто не будет ждать твою сестру или ее подружку. Ты же знаешь, с кем связался, тут совсем не так, как в кино. Тебя в любом случае, понимаешь, в любом не оставят в живых.

– А деньги? Ритка наверняка их уже везет.

– Вот и отлично! Значит, Поп не будет особо лютовать и зверствовать. Только возьмет свое.

– Он убьет ее?

– Что ты так за нее впрягаешься? Думай о своей шкуре.

– Но мы же вернем деньги, почему убьет?

– Сколько бы ты ни отдал денег, твой язык останется при тебе.

– Я никому ничего не скажу… – Тим отлепился от спинки стула, но его тут же повело в сторону. Ленка придержала его.

– И правильно, теперь тебе нужно будет забыть это все как страшный сон. Вот телефон, зарядила всего на тридцать процентов, уж прости, больше не получилось, и так все делала по-тихому и незаметно. А еще… – Она просунула руку ему под шею и приподняла его голову. Под столом расплывалось какое-то черное пятно. – Прихвати деньги, они лежат на кухне под столом, вон в той черной сумке… Думаю, тебе они понадобятся.

– Зачем ты это делаешь? Неужели ты до сих пор меня…

– Нет, – перебила она его.

– Любишь?

Ленка глянула на него как на придурочного, покачала головой:

– Мустафин, ты конченый дебил, реально.

– Ты же подставляешь себя… Даешь мне сбежать… Он тебя саму убьет.

– Разберусь.

– Я не понимаю…

– И не надо, – отрезала Ленка и неожиданно всадила ему в здоровое бедро какую-то жидкость из шприца. Туман в голове стал рассеиваться, прибавились силы. Тим тут же вспомнил, что Ленка после школы собиралась поступать в медицинский колледж. Он не знал, удалось ей это или нет, но очень надеялся, что это не была смертельная доза яда.

– Это поможет тебе на какое-то время. По крайней мере дошкандыбаешь до трассы, там поймаешь попутку. Главное, шевели ногами быстрее, понял?

– Спасибо, – ответил Ленке, возившейся с перевязкой его бедра.

– Так, давай. – Ленка не обращала на него никакого внимания. Она обошла стул, просунула руки ему под мышки, дернула вверх. – Вставай.

Тимур чуть приподнялся и, покачнувшись на ногах, снова бухнулся вниз.

– Черт! Я же вколола три кубика, что еще нужно? Ладно, давай немного подождем, пока подействует. А пока…

– Что?

Ленка села перед стулом на корточки, отвесила Тиму жгучую пощечину.

– Эй! – Тим замахнулся на нее в ответ.

– О’кей, руки в порядке. Давай!

– Что давать?

– Вмажь мне!

– Нет.

– Я сказала, ударь меня по лицу. – Ленка встала, вытащила из кармана штанов пистолет, направила дуло на него. В злом черном стволе Тим узнал «тэтэшку» Бакстера.

* * *

Непонятно откуда взявшийся сквозняк царапнул затылок. Пожилая женщина в полосатой пижаме приподнялась в своем кресле. Телевизор еле слышно шелестел серой рябью, шумливо и одновременно убаюкивающе бурлили пузырьки в аквариуме, за окном ветер беззвучно трепал уже совсем безволосые березки и раскачивал набряклые ветки зеленых сосен. За спиной послышался знакомый топоток старшей сестрички. Женщина повернула голову в сторону приближающегося звука, и только теперь ее слезящиеся большие глаза увидели в соседнем кресле девушку из тринадцатой палаты. Чернокудрую, горбоносую, тонкую как жердь. Маленькая голова запрокинулась на спинку кресла, открытый искривленный рот раззявился и хрипел, длинные пальцы подрагивали. «Как бы не припаяли мне оплошность», – подумалось старушке в полосатой пижаме. Она поднялась, немного потопталась на месте, а потом истошно заорала, указывая пальцем на больную соседку по палате.

– Господи! – вскрикнула старшая сестра, выплывая из-за угла и наблюдая в кресле распластанную Мустафину.

Шедший за сестрой Салов немедленно подскочил к пациентке. Пульс еле прощупывался. По цианозу губ и ногтевых пластин и так уже было понятно, что давление у Мустафиной ниже плинтуса.

Дверь на этаж хлопнула, в рекреации появился Беспоясов, напевающий под нос что-то про хали-гали и то, что у него с кем-то было супер. Его брови тут же поползли наверх, будто он увидел призрака.

– Какого хера! – заорал завотделением онкологии, протискиваясь между старшей сестрой и Саловым. Глеб повернулся к нему и невозмутимо бросил, словно шмат мяса на стол:

– Она в коме, а ты в жопе, Николаич.

– Ну на пять минут нельзя отойти, Люкич! – цыкнул Беспоясов через сжатые зубы, выражение лица стало чересчур собранным, рабочим. – В реанимацию ее, срочно.

– Давайте за каталкой! – крикнул Салов, приводя в чувство онемевшую старшую сестру. – И анестезиолога зовите…

Сестра пулей метнулась в конец коридора. Старушка в полосатой пижаме наконец спрятала указательный палец в кулак, опустила руку, тяжело выдохнула и беззвучно заплакала. Только сейчас ее заметил Беспоясов.

– Ну здрасте, пожалуйста! Еще одной критической мне не хватало. Божеликина, черт тебя дери!

Беспоясов посмотрел по сторонам, будто оттуда могла прийти помощь, но в коридоре никого не было.

– Дойти до палаты сможешь?

Божеликина замотала головой, нижняя ее губа задрожала, колени затряслись.

– Ладно, садись. – Он усадил пациентку снова в кресло и вытащил из кармана желейную конфетку. – Вот! Подожди сестру, она вернется и отведет тебя спать, хорошо?

Божеликина вытерла слезы.

Когда они с Люкичом уже в лифте везли Мустафину к реаниматологам, Беспоясов, все никак не находя извиняющегося взгляда Салова, обиженно выдохнул себе под нос:

– А так хотелось спокойной, веселой пятнички… Но теперь, походу, только веселая…

Мониторы отображения жизненных показателей тихо жужжали. Вентилятор мерно гудел, нагнетая кислород в легкие пациентки, лежащей мирно на кушетке реанимации. Изможденное тело было опутано проводами и трубками. Появившийся на пороге реанимации Беспоясов глянул на лицо Мустафиной. Оно напоминало застиранную простыню с синюшным оттенком. В какой-то момент ему показалось, что больная еле заметно улыбнулась, словно ей понравилось то сравнение, которое он нашел, и она совершенно с ним согласна. Вроде бы хороший знак. Главное, чтоб это не был свет в конце тоннеля.

– Ну как? – спросил он у грузного анестезиолога в смешной шапочке с утками.

– Норадреналин пошел, – буркнул тот себе в усы.

– Давление?

– Семьдесят на сорок, но уже не падает.

– Сатурация?

– Восемьдесят пять… – Анестезиолог не отрывался от экрана монитора. – Восемьдесят семь… Улучшается.

– Пульс?

– Слабый, но есть.

– Хорошо. – Беспоясов удовлетворенно кивнул сам себе, а потом добавил, обращаясь к хорошенькой фигуристой медсестре, возившейся с дозатором капельницы: – Поддерживающую инфузию продолжаем.

Движения ее были спокойные, слаженные, каждый жест отточен. Это приятно успокаивало.

– О’кей, пока так, потом, если задышит сама, уменьшим подачу кислорода до пяти литров.

Беспоясов выдохнул. Воздух в реанимации ему показался уже не таким тяжелым. В желудке заурчало, вспомнились рухнувшие планы на вечер.

– Мить, ну как она? – За спиной Беспоясова послышался голос Салова. Заведующий онкологическим отделением обернулся, наигранно всплеснул руками.

Глеб заглянул за спину друга, проверил данные мониторов, вроде все стабильно. Однако пауза затягивалась.

– Пациентка стабильна, правда, в коме немножко, а так все нормально, – наконец произнес Беспоясов и, проходя мимо Салова, больно стукнул его плечом.

«Ладно, ладно, извини», – хотел было крикнуть ему вдогонку Глеб, но отчего-то слова так и остались в горле.

– Не нужно извинений! – не оборачиваясь крикнул в ответ Беспоясов, будто прочитав мысли Салова, и вскинул руку с поднятым средним пальцем.

Глебу только и оставалось, как проводить друга взглядом. Да, косяк! И опять к нему причастна эта проблемная Кирсанова. Он еще немного постоял в реанимации и вышел. И никто из двух друзей не видел, что сердце пациентки вдруг забарахлило и на мониторе побежала прямая линия.

Алька бойко стукнула стопкой о стойку и рассмеялась. В голове зашумело, но было так весело, так приятно. Ей казалось, что все вокруг расплывается цветными шарами, лица, звенящие бокалы, осколки разноцветных бликов на стенах от раскручивающегося со скоростью света диско-шара. Улыбка Кэт плыла в сторону, словно у расстроенного клоуна, но, несмотря на это, бритоголовая барменша была дивой, королевой, ее тайной завистью. Как же она грациозно склоняет головку набок! И эта ямочка на щеке, в которой прячется маленькая нежная мушка. Звенят бокалы, что-то металлически бренчит и пикает. Словно заведенная бомба. Пик-пик-пик. Кто эти лица в белых масках? Почему их глаза не ласковы, но так тревожны и озадачены? Алька встряхнула копной кудрей, чтобы сбить наваждение, запрокинула голову назад, захохотала. Картинка вокруг расплывалась. Двигающиеся тела на танцполе, скрещенные, словно шпаги, кии, гулкий перекат битка, разрастающегося до размера шара для боулинга, щекотка колесика зажигалки. Пыф! И горит огонек души.

Ей было хорошо, и никуда она из бара «Милба» больше не пойдет. Нет, только не туда, где темнота, неизвестность и страх. Лучше здесь, где громко, светло и запредельно беззаботно. Но вдруг сердце Али екнуло и будто бы воздух весь вышел из легких: Кэт пропала. Теперь за баром крутился белокурый паренек в белоснежной рубашке. Из кармашка его жилета, вышитого синими васильками, торчал уголок красного шелкового платка. Сердце Альки зашлось в резвом галопе, в висках застучало.

– Разряд, – вдруг сладко шепнула на ухо Кэт.

Она уже по эту сторону стойки, с сумкой и в джинсовке. В руке она держала хайбол с синим коктейлем. Она протянула высокий бокал Альке, тронула трубочкой ее растрескавшиеся губы. Алька присосалась к ней, сделала несколько больших глотков. Заполняющееся теплом тело мало-помалу расслабилось. Ее постепенно стало отпускать, сердцебиение пришло в норму, голова прояснилась.

– Какой еще разряд? – недоуменно, все еще сдавленным голосом, спросила она Кэт.

– Это Финн, новый бармен, готов брать любую свободную смену, чтобы наработать часы и перейти из четвертого разряда в пятый.

– Да? – Алька глянула на Финна, ловко сметающего полотенцем капли воды со стойки, и поймала его улыбающийся взгляд.

Кэт подала ей руку, помогла спуститься с барного стула, приобняла за спину, мягко направляя к выходу.

– Представляешь, он даже прошел курсы флейринга, – сказала Кэт, усаживаясь на ступеньку лестницы, когда они уже вышли на задний двор бара. Выхватила губами из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой.

– Нормально так звучит. Это типа обслуживать посетителей, как фея? – улыбнулась Алька, присаживаясь рядом.

Кэт прыснула:

– Не, это жонглировать бутылками так, чтобы у клиентов вываливались глаза из орбит, а заодно и денежки из кошельков.

– Ясно. – Алька кивнула и будто между делом исподтишка глянула на Кэт. На ее виске пульсировала кривая венка, в уголках глаз наследили лапками неведомые крошечные птички. От носа до губ шла глубокая морщина-впадина. Огни вывески подсвечивали бритый череп Кэт то зеленым, то красным, то фиолетовым. Кэт снова крепко затянулась и отвернулась. Над деревьями в чернильном небе стояла полная луна. Алька тяжело вздохнула.

– Как бы я хотела, чтобы ты тут осталась, – выдохнула Кэт, от терпких табачных ноток, пробравшихся в нос, защекотало в животе.

– Я останусь.

Кэт повернулась к Альке и пристально посмотрела на нее. В ее взгляде качалась, как утлое суденышко на бурных волнах, надежда.

– Ты не будешь скучать по брату?

Алька снова сделала глоток, поджала губы. Черные птицы вдруг вспорхнули со скособоченного, обвитого лианами дерева, захлопали крыльями, закричали, скрылись где-то в черной вышине.

– Рано или поздно мы все перестаем скучать друг по другу. И наступает бесконечное страдание.

– А как же любовь? – Кэт взяла в ладонь руку Альки. Пальцы ее были теплыми и чуть влажными. Казалось, что Кэт чувствует, как каждая клетка ее кожи дышит в унисон с легкими. Наверное, в темноте ее щеки пылали, а в глазах стоял голубоватый отблеск стыдливой луны.

– Именно она и была причиной всему этому. Я не хочу, чтобы он видел, как мне плохо, не хочу, чтобы хоронил меня, винил себя в чем только можно. Представь, каково ему будет, когда он обнаружит себя у креста, один на всем белом свете.

– Но ты еще жива.

– Здесь да, но там… надолго ли… Вот в этом и заключается жестокость. Навсегда покинуть того, кого любишь, не по своей воле, понимаешь?

Кэт сильнее сжала ее пальцы.

– Слушай. – Алька подхватила зубами висевший на краю бокала кружок апельсина и активно зажевала. Когда во рту уже ничего не осталось, она вдруг резко повернулась к Кэт и серьезно спросила: – А я тут… ну, в смысле, вне стен сего заведения… не подохну? Ну, ты говорила, что только в баре я в безопасности.

– Не обязательно. Ты в безопасности, пока я с тобой. Где угодно.

– Интересно. – Алька хмыкнула: – Я никак не могу понять, как это все работает. Все же это… ну все вокруг… как бы проекция Риткиного ада или чего там еще… не разбираюсь в этих ваших метафизических терминах… почему она позволила мне здесь быть? В ее изнанке.

– Возможно, потому, что она тебя по-настоящему любит и хочет помочь.

Алька задумчиво кивнула:

– О’кей… Но… а кто тогда ты?

– Я – Кэт.

– Ты та, кто для меня?

– Не совсем. Но… могу сказать, что наша встреча здесь была там, – Кэт ткнула указательным пальцем в небо, – запланирована и предрешена.

Алька цокнула:

– Ничего не понятно. Но мне почему-то приятно находиться в твоей компании, как ни в какой другой.

Алька хотела спросить что-то еще, но не смогла сообразить, что именно, не могла нащупать эту связующую нить, но и полностью отгородиться от Кэт не было ни единой причины. Она просто оперлась головой о перила, прикрыла глаза, вдыхая свежий аромат ночи.

– Ты сказала, что мы прогуляемся, когда закончишь смену. Но где тогда твой байк? Или у тебя тачка?

Кэт залилась звонким смехом.

– Где ты живешь, а? Колись, Кэт!

– Здесь! – Она махнула головой куда-то в сторону бара, поднялась со ступенек и ловко бросила окурок в бак.

– Что? – Брови Альки поползли вверх. – Ты живешь в «Милбе»?

– Ну почти. – Кэт протянула Альке руку и, крепко сжав ее ладонь, потянула на себя. – Мои апартаменты наверху.

– Да ладно! Как в американских фильмах?

– Угу.

– Покажешь?

Кэт замотала головой:

– У меня не убрано.

– К черту! Хочу знать, где живет самая добрая и… красивая девушка на свете. Идем!

Теперь уже Алька потянула Кэт в сторону задней двери бара.

– Нет, – резко остановила ее Кэт.

Алька прищурившись поглядела на нее: мол, что за черт, ты чего?

– Сюда, – Кэт указала на пожарную лестницу, ведущую по деревянной стене на второй этаж. – Обычно я добираюсь до своего логова так.

Она обхватила обеими руками Альку, притянула ее к себе. Их взгляды встретились. Алька почувствовала через джинсовую ткань, как гулко ухает сердце Кэт. Спустилась глазами ниже, к чувственным губам, с которых разговор давно слизал всю алую помаду. Ресницы ее дрогнули, и тогда Кэт, не скрывая переполнявшего ее веселья, развернула ее к себе спиной и лихо, будто Алька весила как пушинка, и подсадила к пожарной лестнице.

– Оп! Ну пошла, детка, давай!

Алька вцепилась в грубый витой прут руками, уперлась ногой в нижнюю перекладину, сделала несколько движений вверх. Свежий ветер обдувал ее взмокшее лицо, поднимал и без того короткие волосы, так, что они становились похожими на наэлектризованные пружины, бежал мурашками по разгоряченной спине. Через пару мгновений Алька остановилась, посмотрела вниз.

– А если догоню? – крикнула все еще стоящая на земле Кэт. Альке показалось, что вместо глаз у барменши сверкнули два алмаза. Она откинула голову назад и растревожила тишину заднего двора заливистым смехом.

– Тогда вы забираете главный приз! – ответила Алька и стала перебирать руками и ногами по перекладинам еще быстрее. Лестница затрепетала и пошла ходуном. Снизу к ней приближалась бритая голова.

* * *

Рита то проваливалась в сон, то вздрагивала, вскидывала виновато голову, пыталась всмотреться в пейзаж за окном, но тщетно. Сквозь зыбкую пелену дремы до нее помехами долетали фразы из разговора между Саловым-старшим и его другом, которого он все время называл Санычем. Они говорили что-то про нужный поворот, про все еще сырые от октябрьских дождей солончаковые дороги, в которых они точно застрянут, и про то, что всем кирдык. Про нее, такую милую, когда спит, и про Ильича, такого идиота, что ввязался в дебильную авантюру, за которую настучат по шапке им всем, вместе взятым, и мало не покажется. Зачем ты помогаешь ей? И этому… дружку ее? Ты же готов был выпустить малолетнему недобайкеру кишки при первой же возможности? Салов-старший что-то тихо отвечал, слышалось про отца, сына, какие-то странные ощущения внутри, но громче всего почему-то прозвучали слова «не свинья какая-то».

Плотно набитый пакет с дыркой давил на колени. Она уже совсем не чувствовала свои пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в потасканные полиэтиленовые ручки. Уткнула голову, как и в такси тогда, в окошко двери. Ба-ба-ба-ба-бум. Ее измученное, замороженное изнутри тело будто тащили по стиральной доске. Ритмичный стук тупо отдавал в висках и зубах. Сене бы понравилось. Вот это звукоподражание! Но ей не нравилось. Ей было больно. Больно сейчас. Больно всегда. И когда Кирилл не приходил домой до утра, и когда сутками сидел за своими роликами и играми, и когда еле заметно кривил улыбку, и когда смотрел пустым холодным взглядом, и когда вдруг невзначай становился, как раньше, добрым, ласковым, забавным, как в те старые времена, которых никогда и не было. Кто он? Ки. Рилл. Рили? Рилс? Двадцать секунд, в которые ее хотели накормить пользой с экрана смартфона. Но вместо ложки использовали острый нож. И сейчас было больно. Она была одной сплошной воспаленной раной, в которую тыкали острой зубочисткой. Или глыбой льда, которую пытались расхреначить любыми подручными инструментами. Вжжжикали, били, раскалывали, сверлили, дубасили, тыкали ломом, осыпая все вокруг мелкими снежными крошками. Интересно, кого там наверху забивают до невыносимой боли, вскрывающей все раны, когда с небес начинает сыпаться снег? Кто бы это ни был, ему, наверное, так же, как и ей, ужасно одиноко. Боже, сколько еще ехать и что ее там ждет? Почему она все же оказалась в этой машине? В этой странной компании совершенно чужих ей людей? Почему она не дома, с дочкой и мамой? Или не с Кириллом? Или… Суминым?

Рита отцепила негнущиеся пальцы от ручки пакета, сунула их в карман куртки, нащупала там что-то мягкое, со свалявшейся курчавой шерстью. «О нет, Тедди! – Она вытащила из кармана Стасиного медведя. – Малышка! Когда же ты успела положить его сюда?» Переложила плюшевого зверя в толстовку, чтобы потом отдать Стасе и поиграть вместе. Или не поиграть… Горькие мысли о своей никчемности, о том, что она плохая мать, выворачивали ее ледяное нутро наружу. Рита на автомате схватилась за ручку двери. Несущиеся елки и березы за окном немного успокоили, но пальцы сами собой опустились в отверстие для мусора. Там было пусто, лишь на самом донышке перекатывались крупинки сухого песка. Она провела по ним пальцами и закрыла уставшие веки.

Легкие нотки ладана прокрались в нос, она втянула их сильнее и сделала глубокий выдох. Ее крепко держали в объятиях. Не грубых, не властных, но принимающих. Рита разлепила все еще сонные глаза. На нее смотрел Сумин.

– Я так устала… – протянула она.

– Знаю, Ритос, но нужно идти дальше.

Только сейчас она заметила, что они не в пустоши и не возле бара, куда ее выбрасывало раньше, а внутри темного, тускло подсвеченного настенными факелами зала. Каменная кладка и сводчатый потолок давили со всех сторон. Это было похоже на гигантскую пещеру. В самом ее конце, в ореоле сияния зажженных свечей, возвышался трон из витого металла, сверкающего золотым отблеском. Почти как в ее любимом сериале про борьбу королевских кланов. Только вот трон был пустой. Будто бы только и ждал, кто же осмелится занять его.

– Где мы? – спросила она.

– Это игра.

– Какого, блин, черта!

Не успела Рита высказать Сумину все, что она о нем думает, как наверху вспыхнули тысячи круглых и прямоугольных рам с кружками включенных спотов. Свет выхватил из темноты ярусы трибун, уходящие амфитеатром к потолку каменного зала. Тут же все пространство затопил шум вопящей толпы. Все приветствовали игроков. Площадка перед ними оказалась игровым полем в виде трех дорожек, похожих на те, что бывают в боулинге. Гладких и как будто бы воском натертых до блеска. Они с Суминым стояли у стартовой линии центральной дорожки. Слева и справа от них разминались другие пары. В их лицах читался азарт, тревога и дикое желание вырвать победу у соперников во что бы то ни стало. Каждая пара выступала в форме определенного цвета. Рита посмотрела на себя: на ней были зеленые спортивные шорты и такая же майка-борцовка. Сумин ткнул в эмблему, вышитую на его майке, – черная роза, такие она видела в баре.

– Мы должны победить, иначе не перейдем на следующий уровень.

Он занял исходное положение. Крупные жилистые ноги и накачанные руки блестели от масла. Казалось, каждый мускул его тела был напряжен и готов к игре. Со стороны он походил на настоящего тяжелоатлета или гладиатора.

– Сейчас прозвучит сигнал, хватай жилет. – Сумин кивнул в сторону. Слева у дорожки лежали какие-то куски кожи, сшитые сеткой. К каждому был прикреплен большой круглый булыжник. – Как наденешь, беги что есть мочи до самого трона. Я впереди, ты за мной. Идем в паре, и только так. Запомнила?

Громкой сиреной прозвучал сигнал старта. Рита схватила жилет, кое-как его нацепила, застегнула ремень. Камень тянул спину к земле, но она, тяжело дыша, сумела выпрямиться. Сумин уже был готов и ждал ее, стоя спиной к белой линии. Громкое механическое дребезжание последовало за стартовым сигналом. Зал ахнул и разразился аплодисментами. Со сводчатого потолка на участников стали опускать железные шипы. С каждой секундой они продвигались ниже и ниже, остро сверкая стальными наконечниками.

– Что ты стоишь? – крикнула Рита, видя, что две другие пары уже на несколько метров впереди. – Беги!

– Я жду тебя.

– Я готова, черт тебя дери! – заорала Рита и рванула вперед, но Сумин успел поймать ее за руку:

– Смотри, как надо идти.

Только сейчас Рита увидела, что пары бегут спиной вперед. Медленно, спотыкаясь и снова ловя ритм, женщины и мужчины в паре двигались к трону.

Рита быстро развернулась, удерживая на спине норовящий сползти вниз жилет с камнем, и стартовала. За ее спиной о натертый пол скрипел башмаками Сумин. Она спешила, шипы опускались все ниже, а игроки с соседних дорожек убежали далеко вперед. Она не могла остаться на этом уровне, ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, а значит, надо было выигрывать.

Рита поднажала, но ноги не хотели слушаться новой скорости. Она стала путаться в шагах, сбиваться, наступать пятками на носки Сумину. Они безбожно отставали от соперников.

– Тебе нужна победа или нет? – с усмешкой спросил Сумин.

– Без тебя я бы давно уже была на финише, – шикнула в ответ Рита, ее переполняли злость и обида. – Ты мне мешаешь! Еще этот дебильный жилет…

– Не я твой балласт и не жилет, а ты сама. Просто почувствуй наш общий ритм. Будь моей парой. Раз и два. Шаг-другой.

Сумин обхватил ее за талию и потянул на себя. Рита сделала шаг назад, доверяя партнеру по игре. Один простой шаг. И снова. И снова. Они будто слились в одном ощущении. Рита почувствовала, как стучит его сердце, как он дышит, и стала дышать так же. В висках и горле запульсировало сердце Сумина.

– Чувствуешь? – спросил он, отпуская руки.

– Да, – ответила Рита, закрыла глаза и пошла вслед за ним четко и без ошибок. Она чувствовала только соединенный ритм и доверие.

Наконец прозвучал финальный гонг. Рита посмотрела наверх. Острые наконечники шипов сверкали в пяти сантиметрах от головы Сумина. Публика восторженно заскандировала. Их соперники давно уже переступили финишную черту, но отчего-то не радовались, а спорили и ссорились друг с другом, между ними сверкали искры разобщенности.

– Мы не первые? – С отчаянием она посмотрела на Сумина. Он медленно покачал головой.

– Значит, это все, конец? Приплыли? Гейм овер?

Сумин улыбнулся и притянул ее к себе.

– Я не сказал, что мы должны прийти первыми, я сказал, что мы должны победить. Мы.

На табло над троном высветилась турнирная таблица. Голос из громкоговорителя объявил победителей. Маленькими зелеными точечками на экране замигали их имена.

Рита подняла на Сумина глаза, полные счастья и радости.

– Вот же сволочь ты все-таки! – стукнула она легонько его в грудь.

– Тебе пора.

Рита тяжело выдохнула, сняла жилет, бросила его к ногам Сумина.

– Мне всегда нужно уходить вот так, а?

Сумин пожал плечами, в его взгляде светилась нежность.

– А как же отпраздновать победу? – Рита почувствовала, что что-то щемит в груди: она не хотела уходить, ей нужно было остаться, но…

Он прижал ее снова к груди, и ресницы ее смежились сами собой.

– Ну все, подъезжаем к Петухово, Ильич, сюда сворачиваем? – Саныч сбавил ход перед показавшимся указателем на съезд в деревню.

– А я знаю? – съязвил Салов-старший. – Ты ж сам сказал, где-то в этом районе.

В кармане Риты завибрировало. Наверное, Сенькина мама. Будет требовать компенсацию за урок, ведь они платили за восемь занятий вперед и очень не любили переносы, а тем более пропуски. Но нет, непрочитанное сообщение в чате с самим Сеней.

Арсений Долгополов, А2:

Маргарита Пална, я знаю, где Тимур. Он в силкином логе, или логу? Хз. Не знаю, на фига вам туда надо, там вроде опасно:-о

– Ну так, а если он здесь, а мы проедем? Потом возвращаться, что ли? Так ваш кент уже жмуриком станет. И вообще, я вам тут извозчик, что ли? – Саныч бесновался.

– Он не здесь, – громко и четко проговорила Рита, смотря куда-то в точку между Санычем и Саловым. – Нам надо в Силкин Лог.