Последнее, что значилось в полицейском досье на Фёдора Аристарховича Осминова, – погребение его останков будет произведено на третий день после кончины в результате самоубийства и состоится на небольшом монастырском кладбище в юго-западном направлении от Москвы вблизи деревеньки, где Осминов родился. Срок этот минул, следовательно, похороны уже состоялись.

С первыми лучами солнца граф приступил к сборам. Позволив лакею облачить себя в дорожный костюм и скудно закусив, граф в подбитом мехом плаще и цилиндре вышел на крыльцо. Здесь его уже ожидала карета, на козлах которой возвышался Саид и успокаивал нетерпеливо перебирающих копытами жеребцов.

– Доброго дня, ваше сиятельство! – Черкес соскочил на талый снег и поклонился хозяину в пояс.

Выставив вперёд руку в чёрной перчатке, граф опёрся на трость и, отвратительно подёргиваясь, двинулся к карете. Саид стоял с низко опущенной головой и глаз на графа не поднимал. От этого было немного легче. Зрители всегда приводили графа в неприятное волнение и раздражение. Ходьба Николаю Алексеевичу давалась особо трудно именно по утрам: за ночь нога костенела и требовала некоторой разминки.

Ухватившись за плечо кучера, граф смог подняться на приступок кареты и неловко нырнуть внутрь, зацепившись при этом цилиндром за обитый бархатом проём. Когда Вислотский оказался внутри, Саид проворно захлопнул дверь и, взлетев на козлы, раскрутил над головой длинный кнут, со свистом разрезая воздух.

– Эгей, родные, пошли! – прокатилось по двору, и карета сорвалась с места.

Мартовское солнце уже подтопило снег, местами высвободив из зимнего плена чёрную влажную землю, но кое-где ещё лежали корки искрящегося льда. Широкие колёса кареты с хрустом резали дорогу, лошади вовсю старались весело бежать, подставляя бока ласковым лучам. Через час были на месте.

Монастырь оказался крошечным, с облупленными и обожжёнными стенами. Волна обновления, накрывшая всю Москву, видно, сюда ещё не добралась. Покосившиеся ворота стояли распахнутыми настежь, по двору бегала стая тощих собак и ходили мужики, вида такого же нехорошего и нищенского, что и постройки вокруг. Завидев остановившуюся карету, подошли полюбопытствовать.

– Никак заплутали, барин? – спросил тот, что на вид был бойчее остальных, и прищурившись стал пялиться сквозь окно на силуэт графа.

– Могилу мы свежую ищем, – хрипло отозвался Саид с высоты. – Может, подскажете?

– Может, и подскажем, – кивнул мужик косматой головой. – А чья могилка-то вас интересует?

– Фёдора Осминова, вот на днях его закопали у вас.

Мужики переглянулись меж собой, загундели что-то тихо, закачали головами.

– Есть такой, да только зачем вам снадобился этот безбожник? Неужто родственник какой?

– Не ваше пёсье дело. – Саид крутанул кнутовище над их головами и так засверкал чёрными глазищами из-под своей шапки, что мужики аж попятились. – Хватит морочить. Али место указывайте, али приведите того, кто знает.

– Ну ты уж не серчай на нас. Редко кто сюда раньше такой нарядный заявлялся, а сейчас прямо зачастили. Видать, не простой этот Осминов был. До вас, правда, только дамы приезжали, да они молчком-молчком, а вы вона – разговорчивые, вот нам и интересно, – поклонился бойкий мужичок. – А могилка-то ваша вон тамаче, за холмиком, у ограды будет. Вы коняшек здесь оставляйте и идите, мы за ними присмотрим. Не бойтесь, не обидим, водицей ключевой напоим. Идите себе спокойно.

На карете дрогнула штора, и рука в чёрной перчатке поманила Саида. Кучер тут же вскочил на подножку и пригнулся к открытому окну. Закивал, выслушивая приказания хозяина.

– Вот ещё что мне скажите, – так и вися на подножке, строго спросил кучер у мужиков. – Кто из вас могилу-то Осминову копал?

– Это Гришка малахольный, – загалдели в ответ. – Это ж самая дешёвая работка, вот ему и отдаём. За безбожников меньше всего уплачивают.

– И где ж он, этот Гришка?

– Так нету его, в город на несколько дней подался, родня у него там…

Штора вновь заколыхалась. Ещё раз кивнув, Саид спрыгнул на землю, указал на бойкого мужика и сказал:

– Ты останься, за каретой присмотришь, остальные же идите по своим делам. Ежели нареканий ваше поведение у господина не вызовет, все получите по пятаку. Но ежели не так что будет, тогда уж держитесь. – И Саид положил широкую ладонь на рукоять кнута, что был у него сейчас заткнут за пояс.

– Мы всё поняли, добрый человек, не пугай нас зазря. Всё сделаем, как велено. – С этими словами мужики стали расходиться кто куда. – Только и ты смотри, не обмани нас. По пятаку нам непременно выложи.

Оказавшись на земле, граф повыше поднял ворот плаща, посильнее, почти до самых глаз, надвинул цилиндр и, опираясь на трость, зашагал в сторону холма. Саид двинулся следом. Свежий могильный холм они увидели сразу. Ни креста, ни плиты. За оградой начиналось монастырское кладбище, густо усеянное каменными надгробьями и деревянными крестами, а Осминова, как совершившего особо тяжкий грех, закопали без отпевания на неосвещённой земле. Вот такое ему после смерти вышло страшное наказание.

Обратный путь в город получился не столь скорым, дорогу на самом въезде им преградила телега со слетевшим колесом. Двое крестьян, молоденький да совсем дряхлый, силились поднять упавший её край и приладить колесо на место. Но сил не хватало, телега была гружённая разным барахлом, и при каждой неудачной попытке с неё слетал очередной кувшин или чугунок, вызывая слёзные причитания старичка.

Недолго думая, Саид соскочил наземь и, отодвинув перепуганного деда, одной рукой ухватился за грязный край телеги, другой подал юнцу знак, чтоб колесо было наготове. Крякнув, черкес медленно распрямился и вытянул телегу. Колесо наконец село на ось. Загнав костыль с одного удара, Саид торопливо схватил кобылку под уздцы и потянул на обочину. При всём этом действе кучер не проронил ни слова, только сверкал из-под папахи глазищами да пару раз утёр свою чёрную бороду.

– Ох, ох, – закрестился дед, отступая назад, не зная, бежать аль благодарить этакое чудо-юдо.

– Что рот разинул? – наконец рявкнул Саид. – Уступай дорогу, видишь, кого везу!

Дед с юнцом бросились к своей телеге, а Саид, взлетев на козлы, залихватски раскрутил кнут, да так звонко им щёлкнул, что кони с места припустили во весь опор.

К дому княгини Рагозиной прибыли в начале одиннадцатого.

– Доложи обо мне, – велел граф своему кучеру, не выходя из кареты. – Княгиня рано встаёт, должна принять. А пока я здесь занят буду, отвезёшь вот это письмо адресату. – И граф передал Саиду свёрнутый лист.

Встреча с Анной Павловной получилась радушной, не как накануне в доме графа. Да и то ясно: Штрефер здесь по залам не слонялся, к графу не приставал да непрошеных обещаний не раздавал. Ну ничего, вот только организуется всё, как Вислотский задумал, будет ему в своём доме вновь покойно.

– Николай Алексеевич, рада видеть вас, вот уж порадовали старушку. – Княгиня сидела в массивном колёсном кресле, вся обложенная подушками, ноги её были укрыты тёплым меховым покрывалом, а на голове красовался белый дневной чепец из французского кружева.

Подле княгини крутились две служанки, то и дело поправляя сбившийся на сторону мех и пристраивая подушки поудобнее. Рагозина отмахивалась от них, как от надоедливых мух, в то же время веля им то передвинуть кресло поближе к окну, то двигаться расторопнее, то дышать не так звонко.

– Вот, Николай Алексеевич, как теперь вьются все около меня. Ни на шаг не отпускают, как за малолетней дитятей следят, – капризно скривив морщинистый рот, громко пожаловалась она медленно бредущему графу.

В отличие от графского, дом княгини был полон прислуги, это вынудило Вислотского приложить все усилия и заставить своё тело оставаться спокойным, а не ходить ходуном из стороны в сторону при каждом шаге. Трость, на которой граф теперь практически висел, тихо поскрипывала, но делала своё дело. Стараясь не смотреть по сторонам и не обращать внимания на пробегавших мимо лакеев и суетливых горничных, с бессовестным любопытством рассматривающих гостя, Николай Алексеевич шёл по залу.

Подле княгини на тонком стуле сидела молодая барышня и вышивала, низко склонив аккуратно прибранную головку над работой. Рука с зажатой в ловких пальцах иглой порхала, как бабочка над цветком, уверенно укладывая яркую нить стежок за стежком. Барышня, казалось, не замечала протекающей вокруг неё жизни и была полностью сосредоточена на своём деле.

– Вот, граф, взяла себе компаньонку, – вздохнула Анна Павловна. – Ольга Лисина настояла, она же её и выбрала мне. Это дочь её сестры, что летом преставилась. Катерина осталась сиротой. Она у меня молчунья, – здесь княгиня одобрительно покивала. – Мне очень такой характер подходит, вроде бы сидит тут, а как бы её и нет.

Барышня, не выпуская из рук работы, плавно приподнялась со стула и исполнила лёгкий реверанс. Затем вновь опустилась на стул, лишь на мгновение подняв глаза на Вислотского. Внешность у барышни была некрасивая, если не брать в расчёт больших лазорево-голубых глаз. Нижняя часть лица сильно раздавалась в стороны, делая подбородок квадратным, почти мужским, и выглядела чересчур массивной и тяжёлой.

Тем временем княгиня продолжала:

– Так что от неё мне двойная выгода получилась: и сама мне не докучает, и Ольга Григорьевна успокоилась, а то сладу с ней не было. Ведь что глупая баба удумала: притащила перину свою в мою опочивальню и заявила, мол, тут буду спать, за вашим дыханием следить. Эх и разгневалась я тогда, велела лакеям выволочь и её и лежанку вон из комнаты. Потом неделю запретила ей со мной за одним столом сиживать. Горько она тогда плакала, да поделать ничего не могла. Ежели она дура, то какой с меня за это спрос? Я же как решила, то от слов своих отступать не привыкла. А потом уж, как неделя минула, она мне про Катю и рассказала, про жизнь её нищенскую, трудную. – Княгиня завздыхала, заходила ходуном в кресле. Опять служанки бросились вокруг неё крутиться да накидки поправлять. – Кыш, окаянные! Отвяжитесь, подите прочь. Вот Катерина за мной присмотрит, а вы идите, идите.

Княгиня в сердцах замахала руками, прогоняя надоедливых слуг. Немного успокоившись, она подняла взгляд на Николая Алексеевича.

– Неужели новости для моей Маши есть? – спросила княгиня, приняв серьёзный вид. – Прошу, садитесь вот здесь, подле меня. А я же, признаюсь, сильно сомневалась, что вы возьмётесь за расследование. Вчера вы мне таким показались, – старушка только головой покачала, – а сегодня вас и не узнать. Ох, видать, милый Илья Адамович расстарался.

– Расстарался, будьте покойны, – хмыкнул граф. – Всё сделал, чтобы я Осминовым заинтересовался.

Опустившись в кресло, на которое указала княгиня, и неловко разместив плохо гнущуюся ногу, Вислотский пристроил трость на подлокотник и, достав из кармана небольшой свёрток, передал его Анне Павловне.

– Что здесь? – с живым интересом спросила княгиня, потом, обернувшись на компаньонку, приказала ей: – И ты, Катя, пожалуй, оставь нас. Нам с графом посекретничать надобно.

Барышня молча встала, поклонилась княгине и графу и исчезла, будто её здесь и не было, так легки и тихи были её шаги.

– Порой мне кажется, что она немного не в себе, – пробормотала старуха.

Ничего на это замечание не ответив, граф вернулся к прерванному разговору:

– Вчера Василь Громов с Иваном Фроловым побывали в том доме.

Княгиня на это кивнула, она была в курсе сего.

– Выискали тайник в углу спальни покойного, – сообщил граф, – скрытый под вынимающейся паркетной дощечкой в полу. А в нём – деньги, кое-какие драгоценности и вот эти письма.

Было ещё кое-что в этом тайнике, о чём, после некоторых раздумий, граф решил Анне Павловне не рассказывать, а заняться этим сам. Также он собирался умолчать о визите неизвестной дамы в день смерти Осминова, о чём рассказала горничная Пашка, и что встреча та состоялась как раз в ванной комнате. Нечего подливать масла в огонь, сначала надо найти ту особу и поговорить с ней, может, она к печальному исходу Осминова никакого отношения вовсе не имеет. Так что зря старух ревностью волновать? Но надежды на это было мало. Соответственно, найденный Громовым обрывок коралловой тафты, что, скорее всего, принадлежал этой же особе, тоже пока должен был остаться тайной.

В руках княгини оказалась тонкая стопка писем. Платок, в который они были завёрнуты, старушка осмотрела и, не найдя на нём никаких вензелей, отложила в сторону.

– А может, вы, граф, и драгоценности с собой захватили? – перебирая в сухих пальцах сложенные листы, спросила она. – Вдруг я какие узнаю?

– Специально для вас. – Вислотский достал из другого кармана бархатный мешочек и передал его Рагозиной. – Здесь всё, что было в тайнике. Но прошу вас сначала взглянуть на письма. Не буду скрывать, я их уже прочёл. И некоторые выводы сделал. Теперь хочу вас послушать, вдруг вы узнаете руку писавшего.

Пошарив под одной из подушек своего кресла, Анна Павловна вытянула на свет старое потёртое пенсне, пристроила его на нос и погрузилась в чтение, иногда прерываемое короткими комментариями.

– Писем четыре, и, похоже, все написаны разной рукой… Хотя подождите… Вот эти два вроде бы схожи. – Княгиня поднесла к лицу и понюхала сперва один листок, затем второй. – Едва уловимый, видно много времени прошло, но сомнений у меня нет – парфюм на них разный! Надо ещё раз взглянуть. Да, так и есть, некоторые буквы разнятся…

Вислотский внимательно следил за всеми манипуляциями, что проделывала княгиня, и не мешал. Лишь слегка щурил зелёные глаза и хмурил брови.

– Ох, что за мерзости здесь описываются, представить такое да в наше время! Форменное безобразие… – продолжила комментировать Анна Павловна и с усмешкой добавила: – Я бы не отказалась взглянуть на ту особу, что подобное на бумаге вытворяет…

Развернув последнее письмо, княгиня вздрогнула, щёки её сделались невероятно белыми, она метнула короткий взгляд на графа, затем снова на текст и твёрдо сказала:

– А это письмо я у вас изыму, не обессудьте, ваше сиятельство.

– С чего бы это? – ехидно улыбнулся граф.

– С того, что к делу оно никакого касательства не имеет. – Проворно свернув листок, Рагозина сунула его в рукав своего платья.

– А мне кажется, имеет. И совершенно непосредственное, – с нажимом заговорил граф. – Но будь по-вашему, пусть остаётся у вас. Тем более что с написавшей его особой вы находитесь в доверительных отношениях. Вот и узнайте у неё, когда она в последний раз посещала своего приятеля и где их встреча проходила. Мне этого будет достаточно.

Шумно вздохнув, княгиня ответила:

– Ох, и чего только взбалмошная старуха не вытворит. Но чтобы письмо за своей подписью этому мерзавцу отправлять, это как же голову надо от страсти потерять? Да не голову, а все свои курьи мозги. Ох, Маша, Маша, наказание моё.

Чтобы отвлечься от вскрывшихся проделок подруги, Анна Павловна переключилась на драгоценности. Высыпав их из мешочка на столик, что был подле неё, княгиня склонилась над украшениями.

– Какая дешёвая безвкусица! – холодно фыркнула Рагозина. – В приличном обществе в таком появляться не стоит. Замараешься, потом не ототрёшься. – С нескрываемой брезгливостью она смахнула все украшения, кроме одного, обратно в мешочек и вернула графу. – Вот только эта брошь здесь кое-чего стоит. – Княгиня задумалась, но вскоре продолжила: – Нет, не могу припомнить, на ком я её видела. Но что видела, это точно! Может, потом что-то в памяти всплывёт…

Нервно потеребив рукав платья, княгиня обратилась к графу:

– Вот как мы поступим, Николай Алексеевич: письма и брошь вы оставите мне. Постараюсь выяснить, кому они принадлежат. И те же вопросы, что вы для Маши моей назначили, им задам.

– У вас и такие возможности имеются? – Вислотский уважительно посмотрел на старушку, спрятал мешочек в карман и хотел было встать, но передумал. – Вот ещё что хотел с вами обсудить: почему именно ледяная ванна? По мне, так пуля в висок – замечательный конец.

– Или яд, – закивала княгиня. – Яд гораздо привлекательнее. Возможно, достать его посложнее, чем в марте льда купить, но результат его действия более очевидный. Ох, как только современная молодёжь не куражится. Не понять мне их. Но если по делу говорить, то этот приезжий доктор шибко модным среди света заделался.

– Вы про доктора Моргана? – уточнил Вислотский.

Пару месяцев назад княгиня Рагозина, долго перед этим поразмыслив, поделилась с графом идеей о том, как было бы хорошо, если бы Николай Алексеевич побывал у этого заграничного доктора с его новейшими процедурами. Но тогда его сиятельство быстро перевёл разговор на другое, давая понять, что не намерен обсуждать своё здоровье. И вот опять доктор Морган возник на горизонте. Пусть не сам лично, а всего лишь его метод лечения, но граф хмурился по этому поводу не меньше.

– Так вы всё-таки про него помните? – радостно охнула княгиня. – А случаем, он вас не пользовал? Я советовала вам, если помните.

Граф недовольно поморщился, разговоры о его самочувствии всегда выводили его из равновесия. Но, стараясь не обращать на это внимания, он спросил:

– Анна Павловна, что вам известно про доктора Моргана и его метод лечения?

– Я, пожалуй, не больше вашего знаю, меня такие эксперименты не привлекают, да и негоже мне в моём возрасте от врача к врачу егозой скакать. – Рагозина улыбнулась. – Доктор Линнер меня совершенно устраивает. И как раз сегодня он должен заглянуть ко мне. Вот я его и расспрошу подробно, что за доктор такой заграничный? Что да как врачует? – И, неожиданно просветлев лицом, спросила: – А может, вам, Николай Алексеевич, всё-таки протекцию-то составить? Записать вас в его пациенты? Это, конечно, в рамках нашего с вами расследования будет. Можно сказать, на практике с его методом ознакомитесь. А? Как вам моё предложение?

Левая бровь графа медленно поползла вверх, да так там и застыла.

– Эко ловко вы удумали извести меня, хотя… – Лицо графа разгладилось, сделавшись неуловимо хитрым. – Возможно, из этого кое-что и выйдет. Наш с вами дорогой Илья Адамович, несомненно, хочет вкусить все прелести Москвы, вот мы и поможем ему с этим. Устроим сеанс излечения у знаменитого доктора Моргана.