Наконец-то Вислотский остался один. Вернувшись в спальню, граф забрал документы по Осминову, пару пузырьков с лекарственной настойкой, один из которых сразу же откупорил и выпил, и заковылял в кабинет. Там без сил опустился в кресло и долго сидел без движения. Лёгкое чувство тепла и покалывание в ноге указывали, что микстура начала своё действие. С облегчением вздохнув, Вислотский обвёл взглядом комнату – впереди есть несколько часов относительно сносного существования.

Кабинет был просторный, с высокими окнами. Покойный отец Николая Алексеевича часто сиживал здесь перед камином, попыхивал сигарой и размышлял о жизни. Здесь же отец занимался хозяйственными делами, просматривал расходные книги, бранил управляющего, писал письма. Мать сюда редко заходила, это была вотчина батюшки.

Единственным на сей день напоминанием об отце здесь был портрет, что висел почти под самым потолком кабинета и изображал старого графа в полный рост, но в достаточно странной позе. Его руки были вывернуты нелепым образом и противоречили принятым в те времена приличествующим подобным портретам положениям. При этом старший Вислотский находился в саду, подле пышных цветущих кустов, а от его ног тянулась резкая, повторяющая очертания его фигуры тень. Портрет висел в кабинете так давно, что Николай Алексеевич уже не замечал его.

Удалив сегодня Штрефера из своего дома, граф понимал, что это временное решение и барон завтра с полудня вновь будет преследовать его, раздражая своей живой подвижностью и бесконечными речами. А как бы так сделать, чтобы хоть сюда он не совал своего носа?

Встав и немного потоптавшись на месте, разминая ноги, граф решил, что чувствует себя вполне терпимо и со вторым пузырьком можно ещё подождать. После смерти отца Николай Алексеевич сюда почти не заходил, предпочитая библиотеку, но последние месяцы всё чаще выбирал именно кабинет. Позвонив в колокольчик и вызвав лакея, граф велел добавить дров в камин, принести свежих свечей и передать Громову, когда тот вернётся, чтобы сразу шёл к графу с докладом.

Огонь затрещал. Вислотский, хромая, подошёл к рабочему отцовскому столу и разложил на нём четыре художественных изображения, газетную страницу, досье и предсмертное письмо. Запустив руку в нагрудный карман, он вытянул изящный украшенный перламутром карне де баль, отделив тоненький карандаш, раскрыл чистые костяные страницы и нарисовал на одной из них странную закорючину. Подумав, граф добавил ещё одну пометку и спрятал книжицу обратно.

Умственное напряжение доставляло Николаю Алексеевичу удовольствие, когда же он заметил, что во время мыслительных упражнений его физические чувства притупляются, то стал сознательно занимать себя сложными задачками. Читал он только научные труды исключительно на иностранных языках, беседы вёл с учёными университетскими профессорами на мудрёные темы, но сегодняшний визит старой княгини и её сговор с бароном выбили Вислотского из колеи, по которой он размеренно катился последние месяцы.

Негодование, захлестнувшее графа поначалу и окончательно испортившее ему настроение на весь оставшийся день, постепенно перерождалось в некоторого рода любопытство. Вопрос о том, с какой стати он должен тратить своё время на успокоение самолюбивых и капризных старух, коими представились ему Рагозина и Гендель, трансформировался в неожиданное для Вислотского чувство поиска решения загадки.

Впервые рассмотрев изображения места смерти Фёдора Осминова, граф не заметил ничего подозрительного, но в то же время было в них то, что не вязалось с логичным течением событий, имевших место в нарисованной комнате. Вроде бы здесь всё обычно, как могло быть в подобном случае. Или же нет и что-то выбивается из ритма? Именно это и навело графа на мысль об убийстве, обставленном так, чтобы походить на самоубийство.

Тут, словно поняв, чем он занят, Николай Алексеевич гневно задвигал бровями, выпрямился и, порывистым движением собрав все листы в стопку, небрежно бросил их на стол разрисованной стороной вниз. «Всё это не моё дело и меня не касается» – так думал граф уже в десятый раз за вечер, боясь признаться самому себе, что расследование его заинтересовало и мысли сами возвращаются к изображениям мёртвого мужчины в ванной. К тому же графу не давали покоя неумолимо всплывающие в памяти слова Штрефера о его пребывании в графском доме до тех пор, пока преступление не будет раскрыто. Может, действительно стоит заняться расследованием? И тем приблизить отъезд барона, после чего можно будет насладиться своей спокойной и уединённой жизнью. Зацепившись за слова своего гостя и найдя в них отличное оправдание для себя, граф всё равно колебался.

Зависнув над столом и вновь разложив рисунки, Вислотский пожирал их взглядом. Карандашные штрихи, повторяющиеся с выверенной ритмичностью, создавали на бумаге образ происшествия. Ничего нового заметить не удавалось. Всё, что мог сделать на данный момент, он уже сделал: отправил адъютанта на осмотр дома, – и этого пока достаточно. Теперь оставалось только ждать его возвращения.

Взгляд Вислотского скользнул на край стола, где покоилась раскрытая старинная рукопись, что граф изучал последние недели. Ежедневно он прочитывал по дюжине страниц сложного непонятного текста, отвлекаясь таким образом от своего физического недуга. Но сегодня с рукописью не сложилось, всякая попытка подойти к книге заканчивалась рассматриванием этих глупых полицейских картинок!

Сердито бормоча себе под нос, Вислотский отвернулся от стола и опять заковылял к креслу. А комната, нарисованная на серой бумаге, так и стояла перед его взором. Стены, обтянутые прямоугольниками штофа, высокое окно за модного фасона портьерой и овальная чаша ванны. Деревянная ширма расписана то ли цветами, то ли райскими птицами, здесь художник не потрудился изобразить мелкие детали, а передал лишь общий образ. На ширме висел халат, или лёгкая накидка, судя по всему, принадлежавшая самому Осминову и снятая им перед погружением в воду. В углу под окном стояло ведро. На полу виднелись лужи, одна большая возле ванны и несколько поменьше на значительном расстоянии от неё. Это было странно, ведь чтобы вода оказалась в тех местах, пришлось бы специально её туда вылить или с силой плескаться в ванне, как это делают малые дети. Наконец, в комнате имелись тахта и один-единственный стул с мягкой обивкой и округлой спинкой, именно на нём лежало письмо.

Свеча на каминной полке дрогнула и погасла. Граф, покрепче сжав рукоять своей трости, заспешил вон из кабинета.

Покончив с обыском в доме Осминова и беседой с прислугой, Громов отправился домой уже за полночь. День выдался длинный, волнительный, Василий только и думал, что о куске холодного пирога с капустой, который обещала оставить ему на обеденном столе под вышитой салфеткой тётушка Глафира Андреевна, да нескольких глотках доброго вина. После перекуса Василий собирался лечь спать.

Найденный на ширме лоскут розовой тафты был завёрнут в носовой платок и лежал теперь во внутреннем кармане его сюртука. Всё же содержимое тайника Фёдора Осминова, что Иван обнаружил в спальне, Громов поместил в плетёную корзину, любезно предложенную кухаркой Аграфеной, и тоже забрал с собой. На это лакей Порфирий было попытался что-то возразить, мол, негоже хозяйские вещи из дома без разрешения выносить, но, встретившись взглядом с Пашкой, изо всех сил таращившей глаза и указывавшей ими на адъютанта, примолк. С Фроловым расстались с тем уговором, что при первой возможности полицейский прибудет во флигель к приятелю на обед, за которым всё происшедшее они и обсудят.

Но оказалось, что день ещё не завершён. У самых ворот, переминаясь с ноги на ногу, Громова окликнул дворник и сообщил, что граф ждёт его с докладом. «Вот тебе и пирог с капустой», – печально подумалось молодому офицеру. Но делать нечего: отогнав мысли о еде, он поспешил по ступеням на крыльцо и зашёл в особняк.

Граф Вислотский находился в своей спальне, на разобранной кровати, но занимался совершенно неожиданным для этого места делом. Перед ним на измятой простыне лежало с дюжину разномастных тростей и тросточек. Некоторые из них граф часто использовал в последний год, Громов сразу узнал их, а некоторые были найдены сегодня прислугой закинутыми в разные кладовые и чуланы и, после тщательного удаления с них многолетнего слоя пыли и паутины, отданы хозяину. Вся комната была залита светом от полсотни свечей, расставленных везде, где только представлялось возможным.

Николай Алексеевич, держа в одной руке трость, а в другой небольшой перочинный нож, сгорбившись сидел на кровати и с сосредоточенным видом отковыривал большой изумруд с серебряного набалдашника. В этот момент и появился Василий Громов.

– Отлично, отлично, – мрачно пробормотал граф, камень выпал ему в руку. Вислотский прищурившись повертел круглый изумруд в пальцах, смотря, как играет отражённое пламя свечей на шлифованных гранях, потом то же проделал с тростью, рассматривая получившееся углубление в том месте, откуда был изъят самоцвет. – Отлично.

Адъютант заметил, что это не первый вынутый камень и что их образовалась уже приличная кучка на простыне. Недоумевая, Громов смотрел на своего начальника, боясь оказаться некстати и помешать.

– А, Василий, – наконец обратился к нему граф, он был сосредоточен и необычно энергичен. – Не стой ты, садись, вот хоть в кресло.

Произведя неопределённый жест рукой и всё ещё не глядя на адъютанта, Николай Алексеевич с увлечением рассматривал только что испорченную им трость. Покончив с этим и отложив нож в сторону, граф вопросительно посмотрел на Громова.

– Ну докладывай, – сердито начал он. – Неужто и рассказать нечего? Вы с Фроловым больше двух часов в доме покойного провели.

– Откуда вы знаете? – изумился Василий. Его не было в особняке с момента получения им задания от графа, а это было днём.

Граф сухо хмыкнул:

– Про ваши похождения уж вся прислуга в доме судачит. Вот интересно: а они-то откуда узнали? Я здесь могу лишь сослаться на свой отменный слух. Но не будем терять время, что вы делали и что вам удалось выяснить?

Громов прочистил горло. Он чувствовал себя скованно и неуютно, сидя в кресле графа, что стояло у окна напротив кровати.

– Первым делом мы осмотрели весь дом. Он небольшой, в два этажа. На втором этаже хозяйские комнаты. Их пять. Одна из них – ванная, где, собственно, и произошло происшествие. Ещё гостиная, спальня, столовая и что-то наподобие женского будуара, только… – Василий замолчал, подыскивая верные слова, чтобы точнее выразить свою мысль. – Только для мужчины.

Граф коротко кивнул, давая понять, что не нуждается в дальнейших разъяснениях. И Громов продолжил:

– На первом этаже комнаты слуг, кухня и разные кладовые. Мы всё с Иваном обошли, осмотрели. Потом разделились…

– Опиши мне ванную комнату, – резко перебил его граф.

Василий немного растерялся, ему скорее хотелось перейти к рассказу о результатах учинённого ими обыска. Обрывок платья и корзина с содержимым тайника, стоявшая у самых ног адъютанта, да ещё любопытные факты и подробности, что вскрылись во время опроса слуг, вот что должно представлять самый большой интерес, а не скучные интерьеры. Мысленно представив ванную комнату, Василий стал её описывать. С каждой сказанной фразой зелёные глаза графа разгорались, что крайне удивляло говорившего. По мнению Громова, это описание могло вызвать лишь приступ зевоты.

А Николай Алексеевич ловил каждое слово. Выслушав весь рассказ про убранство ванной комнаты, он наконец позволил адъютанту доложить о находках и о результатах беседы с прислугой, что Василий с большим воодушевлением и сделал. Доклад получился замечательный, изобилующий массой важных, по мнению Громова, деталей. В конце адъютант торжественно преподнёс начальнику все прихваченные с собой находки: кусочек коралловой тафты, найденный им на оборотной стороне ширмы, стопку бумаг, деньги и бархатный мешочек с драгоценностями из тайника в спальне покойного.

Во время всего доклада граф молчал, больше не перебивал, только двигал бровями да пару раз полыхнул взглядом. Под конец достал свой знаменитый карне де баль и в нём нарисовал то ли кружок, то ли букву О, а может, и ноль. Повелительно взмахнул рукой, чтобы адъютант помог ему подняться, и, схватив с кровати первую попавшуюся трость, заковылял прочь из спальни. Движения его были столь проворными, что Громов смотрел на начальника, раскрыв глаза. Сам же граф, похоже, не замечал перемен, происходивших с ним.

– Возьми свечи! – приказал он.

Теперь оба они стояли в кабинете графа перед столом, где были разложены четыре карандашных рисунка, один из которых Громов успел рассмотреть ещё днём. Канделябр, обильно залитый растопленным воском, установили так, чтобы картинки были хорошо освещены.

– Взгляни на них, – потребовал граф, – и сравни с тем, что видел.

Громов склонился пониже, долго изучал их, а потом выдал:

– Есть на них лишнее, то, чего не было при моём осмотре. А есть кое-что, чего не хватает.

– И что это? – Вислотский не сводил взгляда со своего юного помощника.

– Первое, что я заметил, – это мужчина в ванне. Как я понимаю, это Фёдор Осминов.

Граф кивнул.

– И конечно, в чаше ванной отсутствовала вода. И простыни не было.

– И льда, – уточнил Николай Алексеевич. – Что ещё?

– Здесь ничего не висело. – Громов показал на переброшенную через верх ширмы накидку, изображённую на рисунке, – и на стуле не было бумаг. Из того, чего тут не хватает, в углу стояла дубовая бочка, точнее бочонок, в него Осминов велел льда натаскать. Хотя здесь такие ракурсы изображены, что бочонок, скорее всего, просто скрыт ширмой. И вот ведра я тоже не заметил.

– Может, ещё что-то отличалось? – сделав паузу, спросил граф.

– Нет, вроде бы всё остальное было на своих местах. – Василий старался вызвать в памяти подробности недавно осмотренного им помещения. – Ах, вспомнил, – радостно воскликнул он. – Там пол был сухой, ни капли воды на нём! Это горничная Пашка её вытерла. А на рисунках везде лужи!

Граф Вислотский кивнул в последний раз. За время, проведённое им в уединении и спокойствии, он оценил ситуацию, в которую против своей воли попал, и принял твёрдое решение. Он займётся расследованием.

– Завтра с утра вновь поедешь в дом Осминова, – взглянув на подчинённого, распорядился Николай Алексеевич. – Найдёшь простыню, ведро и халат, именно те, что использовались в день кончины. И всё привезёшь мне.