В ванной комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Бусурыгина. Его бледное лицо, туго вздымающаяся широкая грудь, со свистом втягивающая воздух, и выражение непонимания во взгляде, устремлённом на графа Вислотского.

– Простите… Ковёр? Ничего не понимаю… Какой ковёр? – забормотал он бессвязно.

– Тот, что лежал подле ванны в доме Осминова, – всё так же мягко ответил Николай Алексеевич. – Тот, на котором была ваша кровь.

После этих слов дыхание Бусурыгина участилось, в глазах появилась решимость. Он попытался сделать шаг к Вислотскому, но крепко вцепившиеся в его плечи Штрефер и Громов не позволили ему этого.

– Теперь я понимаю, о чём вы толкуете, граф. Но не знаю, откуда вам об этом известно. – Бусурыгин обмяк и ссутулился. – Этот ковёр я сжёг.

– Ах, – в сердцах бросил Николай Алексеевич. – И уничтожили улику, однозначно подтверждающую вашу невиновность…

Растерянность и озадаченность теперь читались не только на лице Бусурыгина, но и на лицах стоявших вплотную к нему Ильи Адамовича и Василия. Громов, всё ещё державший в одной руке бритвенное лезвие, с удивлением воскликнул:

– Так что же тогда там случилось? Николай Алексеевич, объясните нам!

Вислотский, сильно хромая, подошёл к адъютанту, забрал у него поблёскивающее лезвие и, кивнув на раскрытые двери, предложил всем перейти в гостиную.

– Пришло время удовлетворить ваше любопытство и рассказать, как всё произошло.

Все устроились на диванах. Громов на всякий случай сел рядом с Андреем Арсеньевичем и был готов в любую минуту вновь броситься на него в случае возникновения новой опасности. Илья Адамович расположился на соседнем диване подле окна. Сам граф опустился в кресло напротив, пристроил трость на подлокотник и вытянул подрагивающую ногу вперёд. С протянутого Осипом подноса он взял небольшой флакон с микстурой, открыл пробку и опустошил содержимое. Потом, ещё раз дотронувшись до шишки-набалдашника своей трости, Николай Алексеевич заговорил.

– Всё началось с любви, – он печально смотрел на Бусурыгина, – любви к вашей сестре. Графиня Ирина Демидовна Шелестова, а до замужества Бусурыгина, была вашей младшей кузиной, в которой, судя по всему, вы души не чаяли. С раннего детства Ирина Демидовна страдала чахоткой, но умелые врачи и постоянное лечение продлевали ей жизнь. Вы же всегда были рядом, оберегали её. С годами для вас ничего не изменилось. И когда она вышла замуж и переехала в новый дом. И когда завела лёгкий роман…

Вздыхая, будто захлёбываясь, Бусурыгин закрыл лицо руками и загудел в ладони:

– Роман этот вскоре перешёл в необузданную страсть. Он полностью поработил её, лишил воли. Вот тогда-то Ирина доверилась мне, рассказала про любовника, назвала его имя – Фёдор Аристархович Осминов. А когда пришло время отъезда на очередное лечение за границу, сестра неожиданно для всех от поездки отказалась и осталась в Москве.

– Это решение стоило ей жизни, – озвучил неутешительную правду Николай Алексеевич.

– Она стала сама не своя, – гулко отозвался Бусурыгин. – Говорила, что не вытерпит три месяца без него. Всего-то три месяца и целый год жизни ещё впереди! Но я-то знал, что это Осминов мою Иру не отпускал, боялся, что в разлуке лишится своей власти над ней…

– В результате всего этого здоровье Ирины Демидовны было окончательно подорвано, и вскоре она умерла, – закончил печальную историю граф Вислотский. – Это случилось чуть больше года назад. Вероятно, вскоре после похорон вы, Андрей Арсеньевич, выпросили у её мужа пару платьев сестры и пошили из них себе домашние халаты. Как раз в одном из них вы были в тот день в ванной Осминова. Его подол и заметила горничная Пашка.

Громов, не удержавшись, охнул, за что получил обжигающий взгляд от начальника.

– Но не буду забегать вперёд, – через короткую паузу продолжил Вислотский, отмахнувшись от Осипа, пытающегося пристроить под вытянутую ногу графа парчовую подушечку. – Вы, Андрей Арсеньевич, жили весь этот год тихо, ни о чём не помышляя, да что-то потом приключилось, или же вынашивали план мести все эти месяцы?

– Я его встретил, – прохрипел Бусурыгин. – До этого и думать о нём не имел намерения, и имя его из памяти своей вытравил. А тут как-то прихожу в Дом с фонтаном и становлюсь свидетелем сцены. Один из игроков уцепился за волосы другому, рвёт их и приговаривает, что, мол, Фёдор Аристархович Осминов, следить за мной вздумали, а я-то уж всё про вас знаю, и где живёте, и с кем дружбу водите.

– Вот так неожиданный случай столкнул вас с Фёдором Осминовым, – подытожил Вислотский. – Его вида вы перенести не смогли и решились на месть. Месть же придумали изощрённую, в форме пытки такой, что ваша сестра перенести не смогла, а именно ледяную ванну доктора Моргана. Вспомните, вы сами нам об том рассказали.

Бусурыгин отрывисто всхлипнул и вновь спрятал лицо за широкими ладонями.

– Итак, решение было принято. Вы начали действовать. Как-то свели знакомство с Порфирием, лакеем Осминова. Посулили ему денежную награду, вот он и сделался вашим помощником и сообщником в этом деле. Именно он рассказал вам, что каждый день в три часа его хозяин принимает ванну. Так ваш план и сложился сам собой. Порфирий устроил в нужный день закупку льда на ледник, а заодно и забил им бочонок, что спрятал за ширмой в ванной комнате. Осминов об этом и ведать не ведывал. – Голос графа теперь звучал монотонно, но каждая его фраза как кнутом ударяла по сгорбленной спине Бусурыгина, заставляя его тучную фигуру вздрагивать. – Порфирий подкинул дворнику вино, чтоб тот спал и не мешался под ногами. Также лакей не преминул напугать любопытную Пашку, чтобы та по дому в тот день не шныряла. Да только её любопытство оказалось сильнее страха и она таки заметила шуршащий подол халата, что приняла за платье.

Здесь Громов заёрзал на своём месте, осознавая, что не одна Пашка совершила такую ошибку. И сам Василий был полностью уверен, что в тот день у Фёдора Осминова состоялось свидание. При следующих словах Николая Алексеевича Громов аж подскочил, не ожидал он услышать своё имя.

– Мой адъютант Василий Семёнович нашёл лоскут с вашего халата на обороте ширмы. И после выяснил, что такой цвет уже вышел из моды, а какая барышня будет в таком облачении разгуливать? – Граф в этот раз одобрительно кивнул Громову. – Это и навело меня на мысль о платье, перешитом в халат. Итак, Порфирий провёл вас в ванную, и вы схоронились за ширмой, для удобства сели там на ведро, перевернув его дном вверх. Стали ждать, пока явится Осминов, а далее пока остынет вода. Выбрав момент, вы покинули своё укрытие и спеленали его, лишив зрения и возможности двигаться. Вот как сегодня меня…

С невыразимым недоумением барон Штрефер всё это время, что граф говорил, следил то за сотрясающимся Бусурыгиным, то за меняющимся в лице Громовым, то за практически недвижимой фигурой Николая Алексеевича. Ещё вчера Вислотский пообещал поймать преступника и заявлял, что барону будет отведена в этом действии одна из ключевых ролей. И поначалу именно так и было. Но то, что происходило сейчас, перепутывало все события, к которым с таким воодушевлением готовился столичный гость. Однако рассуждения Вислотского были столь увлекательными, что Илья Адамович решил временно отложить свои ожидания и вновь погрузился в рассказ.

– А как вода сильнее остыла, вы стали заполнять ванну льдом из бочонка, – продолжал вырисовывать картину мести Вислотский. – Теперь оставалось лишь наблюдать за страхом и мучениями Осминова. Как раз в это время вам и пришлось сделать разрез в простыне этим бритвенным лезвием, что носите всегда с собой.

Бусурыгин оторвал от белого лица руки и уставился на Вислотского:

– Я тогда сильно перепугался, как бы этот негодяй не испустил дух, вот и пришлось действовать по обстоятельствам…

– Именно это ваше действие и навело меня на мысль, что вы не собирались убивать Осминова, а имели намерение его лишь проучить, помучить, напугать, отомстить за смерть сестры. Эту свою натуру, неспособную к душегубству, вы явили и сегодня, поступив подобным же образом со мной.

Сильно подавшись вперёд, Андрей Арсеньевич прижал широкие ладони к груди и, не обращая никакого внимания на повисшего на одном его плече Громова, торопливо заговорил:

– Ох, Николай Алексеевич, сам не знаю, что на меня нынче нашло. Испугался я сильно, когда вы в наш визит с Зельдиным и Кустовцевым в домашнем халате нас встретили, ещё тогда у меня мысли стали появляться, что всё вы знаете про меня. А как сегодня увидел на вас халат этого подлеца Осминова! Я ж его из сотни, из тысячи узнаю! Столько времени просидел я за ширмой и всё ведь этот поганый балахон рассматривал! Он мне уж и во сне являлся, вовек этот узор не забуду… А тут вы про письмо моей Ирочки заговорили, и всё, пелена на глаза опустилась, не выдержал я… К большому счастью, я вскоре пришёл в себя, осознал, что натворил… Ох, простите ли вы, Николай Алексеевич, меня когда-нибудь?

– Будем честны, есть в вашем сегодняшнем поведении и моя вина, – покачал головой Вислотский. – Сознательно я вас в такое состояние погрузил, ибо надобно мне было проверить, как вы действовать будете. А для страховки у меня Илья Адамович и Громов за дверями находились.

– Да как же это? – наконец смог высказать своё изумление Бусурыгин. – Они же на моих глазах из дома уехали, а уважаемый барон Штрефер так вообще в столицу отправился!

Здесь уж барон не удержался и радостно хохотнул:

– Так мы всю эту комедию для вас и устроили, чтобы вы себя свободнее ощущали да намерения свои перестали скрывать!

Бусурыгин только за голову схватился, что на такое сказать, он не знал. Воспользовавшись паузой, Вислотский продолжил ровным голосом:

– Затем же произошло необъяснимое: кто-то ударил вас, Андрей Арсеньевич, сзади и вы потеряли сознание, а когда очнулись, Осминов был уже мёртв.

– Да, именно так всё и было, – уже ничему не удивляясь, кивнул Бусурыгин. – Очнулся я от того, что Порфирий меня трясёт, сказал он, что еле в чувства меня привёл. Смотрим, а Осминов уже недвижимый в воду погрузился прямо с головой. Сразу поняли, что мёртвый он. А у меня из головы крови натекло, и как раз на злополучный ковёр. Признаюсь, я тогда поддался панике, схватил этот ковёр и сперва за ширму решил его спрятать, да понял, что глупость это. Вот, вероятно, тогда я и зацепился, да не заметил этого. А Порфирий, тот хладнокровия не потерял, сказал, что знает, как всё устроить, чтобы подозрение на меня не пало. Я тогда и решил, что заберу ковёр с собой. А после, когда поостыл немного, сжёг его на своём заднем дворе.

– Итак, – вновь заговорил Вислотский, – Порфирий размотал простыню на теле Осминова, стараясь придать ей первоначальный вид. На стул положил наиболее подходящую, по его мнению, записку. Осминов, вероятно, много таких по карманам носил, а Порфирий их вынимал и не выбрасывал. Таким образом, всё произошедшее представилось как самоубийство.

Граф перевёл взгляд на барона Штрефера, тот в ответ сразу подобрался, засверкал глазами.

– А когда Илья Адамович в Доме с фонтаном стал Фёдором Осминовым во всеуслышание интересоваться и когда он вновь явился туда, но уже в компании со мной, вы, Андрей Арсеньевич, постарались рядом оказаться. И последнее, мой Саид вчера вновь побывал в той деревне, близ которой похоронили Осминова. Поговорил с тем могильщиком, что могилу Осминову копал. И сказал он, что его в последний путь провожали мать и сестра да недалеко мужчина всё по кустам прятался. Только кусты-то голые, могильщик его хорошо рассмотрел и описал, по комплекции очень уж вас напоминает. Вы это были?

Бусурыгин вздохнул.

– Не смог удержаться, – кивнул он в ответ. – Решил собственными глазами убедиться, как этого нелюдя не по-человечески закопают. Не имеет он никакого права в святой земле лежать. Всё правильно получилось. Уж коли суждено ему было тогда умереть, то так тому и быть. Я за это Порфирию ещё сто рублей к трёмстам ранее обещанным добавил. Эко он хорошо устроил, что на самоубийство подумалось. Жаль только, что не успел он своего плана осуществить.

– На который лакей деньги копил? – уточнил Вислотский.

– Именно, хотел он себе вольную у хозяйки своей выпросить, выкупить себя из крепости, – со вздохом ответил Андрей Арсеньевич. – Не раз мне об этой своей мечте говорил, так уж ему этого желалось.

– Но позвольте, Николай Алексеевич, – наконец не выдержав, воскликнул барон Штрефер. – Кто же на самом деле убил Фёдора Осминова? И Порфирия? Неужели это так и останется нераскрытой тайной? – В глазах промелькнула еле уловимая насмешка. – Только и смогли, что графа Бусурыгина вычислить да узнать у него, что он с тем никому не нужным ковром сотворил. Но до сути дела так и не дознались.

Барон весело поглядывал на графа Вислотского, щурил глаза и раскачивал своей большой головой из стороны в сторону. Словно бы потешаясь над зазнайкой приятелем, что похвалялся сыскать убийцу, да так этого сделать не смог. Ответ графа последовал незамедлительно.

– Ошибаетесь, уважаемый Илья Адамович, – ледяным тоном начал Вислотский. Спина его неестественно выпрямилась, зелёные глаза превратились в щёлки, как у хищника перед атакой. – Злодей мне известен. – Рука легла на трость и с силой оплела её побелевшими от напряжения пальцами. – Он тот, кто уже достаточно давно следил за Фёдором Осминовым, тот, кто подслушал уговор Андрея Арсеньевича с Порфирием, узнал все подробности и решил воспользоваться случаем. Тот, кто заранее в назначенный день забрался через окно и выронил при этом свои карманные часы. Тот, кто долго прятался за широкой портьерой, что закрывает не только окно, но и часть стены. Тот, кто, поняв намерения графа Бусурыгина отпустить Осминова, вышел из укрытия и ударил его по голове, после чего дождался кончины Фёдора и незаметно покинул дом. Тот, кто, узнав, что делом смерти Фёдора заинтересовалась княгиня Рагозина, решил ещё задержаться и понаблюдать, а так как считал он себя самым умным и ловким, то решил устроить себе забаву высшего разряда и занять место в первом ряду.

Граф всем корпусом резко подался вперёд.

– Тот, кто без приглашения вторгся в мой дом и сотворил в нём полный хаос…

Штрефер дёрнулся, сжался подобно пружине, затем с несвойственным ему проворством вскочил с дивана, но не успел сделать и пары шагов, как граф выбросил вперёд руку с тростью. Раздался механический щелчок, и шишка-набалдашник, отскочив от деревянной палки, точно ударила барона под колено. Отчего нога подломилась, барон полетел кубарем.

В мгновение ока в гостиной появился Саид и набросился на лежащего Штрефера. После короткой потасовки, сопровождаемой сдавленными возгласами обоих соперников, черкесу удалось обездвижить барона, обмотав его ноги и руки длинным концом своего кнута. Штрефер извивался подобно змею, пытаясь освободиться от пут, но Саид оказался сильнее. Оскалившись и с перекошенным от злобы лицом барон Штрефер предстал в новом своём обличии.

– Что ж, довольно вы, Илья Адамович, потешились, покуражились надо мной, – ледяным свистом раздался голос Вислотского. – Теперь уж мой черёд.

– От такого калеки всего ожидать можно. – Штрефер сплюнул сквозь сжатые зубы. – Вы, ваше сиятельство, калека не только на ногу, но и на голову! Все вам в спину только и делают, что смеются над вашими манерами. Имейте это в виду и не появляйтесь больше на людях. Вы же только и можете, что брезгливость у людей вызывать. А эта ваша походочка, до чего же безобразная, вихлястая, прямо дрожь пробирает. И как я столько времени её выдерживал, ума не приложу. – Барон издевательски захихикал и попытался изобразить раскачивание корпусом, с которым обычно передвигался Вислотский. – А из того, что вы тут только что наговорили, вы ничего не докажете. Немедленно велите вашему верзиле развязать меня. Пожалуй, я слишком у вас загостился…

При первых же оскорблениях, сорвавшихся с губ барона, Громов не мог отвести взгляда от своего начальника. С каким хладнокровием и достоинством он всё это выслушивал! С какой нерушимой уверенностью поднялся с кресла и медленно двинулся прямиком на Штрефера. Когда же барон замолчал, Николай Алексеевич, будто не услышав всех этих обидных слов, продолжил своё обвинение:

– Тот, кто, узнав, что лакей Порфирий собирается рассказать что-то важное, решил перестраховаться и убил его, воспользовавшись тем, что каждую ночь разъезжает по весёлым заведениям города, откуда без труда мог на время отлучиться, а после свершения тёмного дела вновь вернуться и продолжать свой кутёж. – Вислотский коротким жестом вытащил из кармана потёртую золотую луковицу. – Да только не знал, что лакей нашёл его часы и присвоил себе. Это не цифра 15 на них, а латинские буквы IS – Илья Штрефер.

Громов сдавленно охнул, а он-то ломал голову, что означает сия цифра. События теперь развивались столь стремительно, что молодой офицер едва успевал за мыслями своего начальника, который говорил без пауз.

– Но я хочу отдать вам должное, барон. Вы весьма умело маскировались под весельчака и прожигателя жизни, но кое-где просчитались. Во-первых, ваши показные жалобы на слабую память, в то время как сами с лёгкостью вспомнили строки из записки Осминова, чтобы декламировать их в трактирах и игорных домах. – Граф медленно вернулся к своему креслу и опустился в него. – Во-вторых, проговорились насчёт своей богатырской силы, что двое мужиков вас удержать не могут, когда вы буйный, да мой Саид посильнее троих будет, так что не трепыхайтесь, сидите смирно. И в-третьих, вы совершили уж совсем непростительный промах в Доме с фонтаном. Вспомните, вас встретили там, как своего, сказав, что вы сюда зачастили и что обычно вы приезжаете позже, а если бы это был ваш второй туда визит, как вы преподносили мне, такого разговора бы произойти не могло.

Штрефер больше не плевался и не рычал, со связанными конечностями он привалился к спинке дивана, на который его уложил Саид, и злобно поглядывал то на раскрасневшегося от волнения Бусурыгина, то на высокомерно-холодного Вислотского, то на изумлённого Громова.

– И всему ведь виновница оказалась эта рубиновая брошь. – Николай Алексеевич вынул из кармана и развернул кружевной платок, на его руке кровавым камнем засияла брошь. – В шутку ее хозяйка генеральша Таринцева предложила подарить ее тому, кто выяснит, где ее муж по вечерам пропадает, да ей не говорит. Об этом и услышал Осминов, решил постараться и заполучить брошь себе. Сильно подозревала генеральша мужа своего в неверности, а на поверку оказалось, что генерал Таринцев коротает время совсем за другим делом. Именно здесь совершил Фёдор Осминов фатальную ошибку, ибо генерал заметил его неумелую слежку и поймал негодника, устроив публичный скандал.

Бусурыгин прочистил горло и прогудел:

– Я был тому свидетелем, как уже говорил, в Доме с фонтаном, с месяц назад это приключилось… Но простите, что перебил вас, граф, прошу, продолжайте.

Николай Алексеевич благожелательно кивнул Бусурыгину и вновь упёрся взглядом в неподвижную фигуру Ильи Адамовича.

– А между тем Осминов выполнил своё дело, хоть всё прошло не так гладко, как ему этого хотелось. Он выяснил, что генерал Таринцев не изменял своей жене, он всего лишь играл в тайное общество. – И с нажимом добавил: – В отжившее свой век ничего не значащее тайное общество…

На это Штрефер издал злой смешок. Прищурившись, он посмотрел на графа:

– Сыны Лазаря – великая организация, о размахе которой вы даже не догадываетесь! И она будет оставаться таковой всегда, пока мы бережём нашу тайну от подобных этому Осминову, – с безмерной гордостью заявил барон. – Задание, полученное мной от организации и с которым мне предстояло разобраться в Москве, оказалось простым: выяснить, что этот тип про нас знает, а затем устранить, чтобы другим неповадно было. Достаточно быстро я понял, что Фёдор оказался натуральным дураком, которому просто повезло напасть на наш след. И всё это он делал исключительно из-за желания нажиться, получить обещанную награду от жены Таринцева. Да, вы правы, вся эта история началась с неё и с её рубиновой брошки. Генерал Таринцев, поймав Осминова на слежке, сообщил об этом в Петербург. Вот так я и оказался здесь.

Барон завозился на диване, пытаясь принять хоть сколько удобную позу, кнут Саида ему в этом мешал. Видимо, не получив ожидаемого результата, Илья Адамович заговорил вновь:

– Исполнив своё назначение, я решил ненадолго задержаться в Москве, проследить за последствиями. – Тут барон нагло усмехнулся. – Так вы считаете, что я из праздного любопытства поселился в вашем доме? Вы меня разочаровываете, граф. Где ваша хвалёная проницательность и интуиция? Где способность влезать в мысли и планы других? Хотя, отдам вам должное, ваше умение проводить расследование меня впечатлило. Ведь как раз за этим я и явился к вам. Хотел узнать, достойны ли вы стать кандидатом в нашу организацию.

Губы барона растянулись в подобии улыбки. Покрутившись на диване, насколько это было возможно в связанном состоянии, он склонил голову набок, ещё больше сощурил глаза и снова заговорил:

– Было мне уж очень интересно, до чего доведёт вас ваше расследование. Коли поведётесь на мою провокацию с Зельдиным, то вы не стоите и половины тех слухов, что о вас по Москве ходят. А коли выйдете на Андрея Арсеньевича, вот тут-то я сниму перед вами шляпу и предложу своё покровительство и дружбу. Вы же пошли дальше и всё поняли про меня. – Штрефер прочистил горло. – Ваш талант действительно оказался уникальным.

Как же нелепо выглядел в этот момент барон. Опутанный кнутовищем по рукам и ногам, неспособный даже сидеть, он всё равно продолжал ломать комедию, выдавая себя за хозяина положения. Николай Алексеевич не счёл нужным сдерживать себя:

– Уж не думаете ли вы, Илья Адамович, что я прельстился бы стать одним из сыновей Лазаря? – с издёвкой выплюнул Вислотский. – Тайное общество Сыны Лазаря, а я-то считал, что оно давно кануло в Лету…

Штрефер на это ничего не ответил, лишь сверкнул глазами и, высоко задрав ноги, рывком перекинулся через спинку дивана. За время своей болтовни он неведомым образом умудрился высвободить из пут руки и теперь с остервенением срывал плетёную кожу кнутовища с лодыжек. Саид кинулся за ним, но был отброшен в сторону, из плеча черкеса торчала рукоять ножа, одежда напитывалась кровью. Следующий заход совершили уже втроём, на помощь подоспели Громов и Бусурыгин, в шесть рук скрутив извивающегося и рычащего Штрефера.

– Вы не имеете права меня задерживать. – Глаза барона беспорядочно метались из стороны в сторону и наконец замерли на Вислотском. – Я хотел вас представить Магистру, выступить вашим поручителем, но теперь уж никогда не бывать вам среди избранных нашей империи.

Неожиданно барон вновь переменился, он сделался улыбчивым, захлопал глазами.

– Ничего-то вы доказать не сможете, одни пустые слова, – проворковал он. – Вот так удружила мне старуха Рагозина. Всё жалела свою подругу, эту похотливую старую дуру княгиню Гендель, да как воскликнет: «Поеду утром к графу Вислотскому, уж он-то выяснит правду, ведь как ловко он нашёл убийцу моей Аннет!» Вот и решил я проследить, как вы, Николай Алексеевич, расследуете это дело. А потом пытался вас, Андрей Арсеньевич, защитить и негодника Зельдина в преступники вывести. И так ведь складно поначалу выходило. – Штрефер закатил глаза, будто что-то вспоминая, а потом залился смехом. – А знаете, какая самая большая сложность для меня оказалась? – барон перевёл взгляд на Вислотского. – Заставить вас взяться за это дело. Не ожидал я, что так сложно будет вас уговорить, – барон вновь хихикнул. – Здесь-то мне и пришлось расстараться. Весь дом ваш на уши поставил, но всё-таки своего добился.

Картинно вздохнув, Штрефер смолк. Весь вид его говорил о том, что барон собой крайне горд.

– И этим самым вы подписали себе приговор, – холодно изрёк Вислотский. – У всех решений и действий всегда есть последствия… Никакого письма о своём намерении приехать вы мне, конечно, не посылали, а наврали, что опередили его. И не появись вы в ту ночь в моём доме, не взялся бы я за расследование, а не сделай я этого, не узнали бы мы имя истинного убийцы Фёдора Осминова и, возможно, Порфирий остался бы жив. Так, барон, для вас этот круг замкнулся.