Итак, все приготовления были закончены. Декорации расставлены. Вскоре действующим лицам надлежало встретиться лицом к лицу. Как и рассчитывал граф Вислотский, Штрефер и Громов с энтузиазмом восприняли план, которому предстояло осуществиться сегодня. Оба рвались в бой, готовые проявить всю свою смелость и сноровку. Но для этого им надлежало неукоснительно исполнить некоторые инструкции, что выдал каждому лично Николай Алексеевич.

И вот, как пробило три пополудни, действие началось. На широкий двор перед графским особняком въехала карета. Из неё неторопливо выбрался грузный граф Бусурыгин и почти сразу чуть на столкнулся с выбежавшим из парадных дверей адъютантом графа Вислотского. Громов, по всему, шибко торопился, однако успел, звонко щёлкнув каблуками, поклониться приехавшему. После чего он вскочил на гнедую кобылу, что тут же держал под уздцы молодой конюх, дал ей плетей и поскакал во весь опор.

Поднявшись на крыльцо и зайдя в распахнутые швейцарами двери, Андрей Арсеньевич оказался в просторной прихожей, где сразу увидел хозяина дома, беседующего с бароном.

– Мой дорогой друг, – радушно воскликнул Вислотский, своей рваной походкой направляясь к вошедшему. – Благодарю за вашу пунктуальность!

Барон Штрефер поприветствовал гостя достаточно сухо, лишь коротким кивком, и вновь обратился к Николаю Алексеевичу:

– Я сожалею, что неотложные дела заставляют меня столь неожиданно вас покинуть, но я человек подневольный, коли вышел приказ, будь добр его исполнять. – Илья Адамович картинно вздохнул. – Как будете в Петербурге, непременно жду вас к себе…

Дверь снова распахнулась, запуская в прихожую Саида. Кучер стянул с головы косматую папаху и сказал сиплым голосом:

– Карета для барона Штрефера подана.

– Ну вот, пожалуй, и всё, – вновь вздохнул Штрефер. Он потянулся к Вислотскому, чтобы обняться, но, увидев удивлённо взвитую левую бровь графа, тут же передумал, ограничившись рукопожатием. Ещё раз коротко кивнул Бусурыгину и, последовав за Саидом, вышел вон.

Со двора раздалось конское ржание, свист кнута и шум отъезжающего экипажа.

И только тут Бусурыгин заметил, что Николай Алексеевич стоит в странном одеянии. На нем была не по сезону лёгкая накидка. Приглядевшись, гость поёжился.

– И как это вам не холодно, Николай Алексеевич? – Бусурыгин взглядом окинул невесомую одежду графа.

– Так я вскоре сниму её, – ничуть не смутившись, ответил Вислотский. – И прошу вас быть моим ассистентом. Как видите, барон Штрефер меня покинул, адъютант тоже занят важными делами, а слугам я в этом деле довериться не рискну. Так и получается, что остались мы с вами вдвоём. Ну как, составите мне компанию в одном эксперименте?

– Коли больше некому, могу и я составить, – пожал плечами Бусурыгин. – За чем дело встало?

– Вот и превосходно, – граф был доволен. – Тогда прошу следовать за мной.

Громко стуча наконечником трости о натёртый паркет и больше обычного раскачиваясь из стороны в сторону, Вислотский зашагал вглубь дома. Сегодня он выбрал удивительной красоты трость: сама из красного дерева, изукрашена мелкой резьбой, рукоять напоминает по форме сосновую шишку, в основании которой красовался невиданных размеров сапфир. Утром, когда Громов заметил эту трость в руке графа, он вспомнил, что видел этот или сильно похожий камень среди тех, что Николай Алексеевич вынул из старой трости. Вот, значит, зачем начальник это сделал, решил заказать себе новую современную трость. И эта трость вышла на заглядение.

Наконец, Вислотский и Бусурыгин зашли в просторную ванную комнату. По самому центру её была установлена литая чаша, с краёв которой и до самого пола ниспадала мерцающей белизны шёлковая простыня. Только ступив на порог и увидев всё это великолепие, граф Бусурыгин замер в нерешительности.

– Позвольте, Николай Алексеевич, неужто вы желаете принимать ванну? – Его дыхание с каждым словом становилось заметнее и тяжелее.

– Конечно. Я ведь уже говорил вам о том, что собираюсь проделать один эксперимент, но с моей ногой, – и Вислотский покосился на свою левую ногу, – без помощника мне никак не обойтись. Неужели вы передумали?

На лице Вислотского отразилась печаль и смятение. От осознания собственной неспособности обходиться без посторонних людей граф сделался невероятно грустным.

– Что вы, дорогой друг, вы можете полностью мною располагать. – Бусурыгин, решившись, стремительно вошёл в комнату и притворил за собой дверь. – Только объясните мне, в чём цель вашего эксперимента? Для чего он надобен?

– А это удивительная история, – отозвался Вислотский, от его беспомощности не осталось и следа. – По просьбе княгини Рагозиной я пытаюсь вычислить убийцу Фёдора Осминова. По вашему лицу вижу, что это имя вам знакомо.

– Но позвольте, в газетах писали о его самоубийстве… – через силу выдавил из себя Бусурыгин и, слегка пошатнувшись, ухватился за край ванны.

– Не стоит верить всему, что там пишут, – беспечно бросил Вислотский. – Поможете мне, граф?

Николай Алексеевич повернулся спиной к Бусурыгину, и тот подхватил соскользнувший с широких плеч халат, открывая мускулистую спину и руки. На ногах Вислотского были плотные панталоны, надёжно скрывающие от посторонних глаз шрамы на коже.

– Так вот, эта история меня сильно заинтересовала, – продолжал свой рассказ Николай Алексеевич. – Что-то в ней не сходилось с самого начала. Вот сами подумайте, зачем молодому красавцу, имевшему невероятный успех у дам, добровольно уходить из жизни, и таким ужасным способом?

Граф опёрся на крепкое плечо Бусурыгина, перекинул обе ноги через край ванны и с лёгким вздохом погрузился в воду. Свою трость он оставил в стороне, прислонив рукоятку к креслу.

– Суть моего эксперимента заключается в том, чтобы понять, как действовал злодей. Как я уже говорил, я всё разгадал и понял, но для верности хочу убедиться практическим способом. – Краем глаза Вислотский внимательно наблюдал за действиями своего гостя и уловил тот момент, когда Бусурыгин вздрогнул на его последних словах и уставился на край свисающей простыни.

– Итак, – будто не замечая выступившей испарины на покрасневшем лице Бусурыгина, возбуждённо продолжил Вислотский. – Сейчас мы с вами изобразим картину преступления. Возьмитесь за тот край простыни и набросьте на меня. Да, отлично! Именно так я себе это и представлял.

Рядом раздавалось тяжёлое пыхтение грузнотелого Андрея Арсеньевича. Пар, поднимающийся от горячей воды, заволакивал его глаза, заставляя то и дело утираться платком. Повинуясь командам Вислотского, он обошёл ванну, заворачивая края шёлковой простыни и укладывая на воду. Голос Вислотского молотом звенел внутри и почти лишил его рассудка и воли.

– Теперь последний штрих. – Сквозь пелену, накрывшую его сознание, пробивался властный голос хозяина дома. – Набросьте край ткани мне на лицо. Андрей Арсеньевич, дорогой мой, вы же понимаете, что я уже вычислил преступника и как раз сегодня планирую его поймать?

Глядя на замотанного в простыню, словно кукла, беспомощного Николая Алексеевича, лишённого в эту минуту даже возможности видеть, граф Бусурыгин в последний раз утёр катящийся с лица градом пот. Нервы его были натянуты до предела. А Вислотский продолжал беспечно болтать:

– Кстати, у меня для вас есть небольшой презент. Письмо вашей сестры Ирины Демидовны было найдено в тайнике покойника Осминова. Представляете, они были знакомы и, судя по письму, находились в довольно интимных отношениях. Я подумал, что оно вам может быть дорого, и решил сохранить для вас…

И тут Бусурыгин не выдержал. Всей своей грузной тушей он навалился на Вислотского, погружая всё его тело под воду. Николай Алексеевич попытался оказать сопротивление, но что мог противопоставить калека, скованный крепкой тканью, в несколько раз превосходящему его по силе гостю? Вислотский задержал дыхание, а когда перед глазами замелькали разноцветные круги, неимоверным усилием поднял голову над водой и постарался вдохнуть. Но намокшая отяжелевшая ткань воздуха не пропустила, лишь плотно облепила его лицо с широко открытым ртом. Повторил попытку второй, третий раз, но ничего не выходило. Только чавкающие всхлипы, не дающие никакого результата.

Вновь полностью погрузившись под воду, Николай Алексеевич уже подумал, что скоро его жизнь закончится, но стоило предпринять последнюю попытку. Собрав все силы и уперевшись корпусом в дно ванны, граф вытолкнул свою голову наверх и с силой попытался втянуть воздух сквозь намокшую простыню.

Неожиданно вдох получился! Свежий, удивительно сладкий порыв воздуха проник в лёгкие и придал силы. Тут раздался грохот ломающейся двери, вскрики и возгласы, а затем Николай Алексеевич почувствовал, как его извлекают из воды. Простыня с новой зияющей прорезью была снята с Вислотского. После он был тщательно вытерт своим камердинером и одет в длинный стёганый халат.

Опираясь на трость, Николай Алексеевич подошёл к стоявшему с заломанными назад руками графу Бусурыгину. По обе стороны от него находились и крепко его держали до крайней степени взволнованные Штрефер и Громов. В одной руке адъютант сжимал бритвенное лезвие.

С неподвижным лицом Вислотский замер прямо напротив Бусурыгина, сверкая зелёными глазами, и долго рассматривал своего недавнего противника. Вдруг брови Николая Алексеевича резко сошлись на переносице, затем взлетели вверх и снова опустились, преобразив лицо из маски в живого человека. Уголки губ растянулись в подобии ухмылки, и удивительно мягким голосом, совершенно ему не свойственным, Николай Алексеевич спросил:

– Андрей Арсеньевич, скажите же мне наконец, куда вы дели ковёр?