Оставалось ещё одно последнее обещание, которое граф Вислотский собирался исполнить как можно скорее. После этого он наконец сможет возобновить тот неспешный темп своей жизни, к которому мечтал вернуться все эти суетные сумасшедшие дни.

Приказав Саиду заложить экипаж, граф не спеша заковылял в свою спальню. Там его ожидал камердинер. Позволив Осипу привести свои всклокоченные волосы в порядок, граф облачился в прекрасно сидевшие на его статной фигуре светлый жилет на пуговицах и темно-синий сюртук, от чего глаза Николая Алексеевича приобрели изумрудный оттенок. На ногах графа красовались новомодного покроя свободные брюки. В дверь постучали.

– Вызывали, Николай Алексеевич? – как всегда, немного торопливо зашёл Громов и уставился на белёсого немчика.

Наконец ему представилась возможность рассмотреть нового камердинера графа во всех подробностях. И сразу же Осип не понравился Василию. Увидел адъютант в нём что-то поросячье, до невозможности противное и неуютное. И этот тип занял нынче его место подле Николая Алексеевича? Громов свёл брови и исподлобья стал наблюдать за ловкими движениями камердинера, тот хитрым узлом повязывал шёлковый шарф вокруг шеи начальника.

– Поедешь со мной к Анне Павловне, – сухо приказал граф. – Завершим это дело.

В накинутом на плечи меховом плаще, с зажатой в руке чёрной тростью с набалдашником в форме головы оскалившегося тигра, граф опустил на свою голову блестящий цилиндр и вышел в распахнутые двери особняка. Швейцары, увидев хозяина, сразу сделались выше ростом, от старания перестав дышать. Мартовский воздух пах сыростью, того и гляди заморосит дождь. Вот и настанет весеннее бездорожье и распутица.

Глубоко вдохнув влажный холодный воздух, граф заковылял по лестнице, придерживая цилиндр рукой. Неровен час, слетит с головы от неровной походки. Громов, опередив начальника, уже стоял у открытой двери экипажа, готовый подсадить графа.

Вдруг с улицы раздалось громкое ржание и, чавкая по талому снегу копытами, на широкий графский двор завернул жеребец. Наездник поспешно соскочил с седла и бросился к графу Вислотскому.

– Ваше сиятельство, выполнил, выполнил я ваше поручение, – запыхавшимся голосом отчеканил Кустовцев и поклонился графу. – Самолично присутствовал при передаче проигранных денег наследникам Фёдора Осминова. Это мать и сестра его. Карл Францевич не подвёл, сумму, как и обещал, в полтора раза большую отдал. Семьсот пятьдесят рублей ассигнациями.

Вислотский остановился, свысока посмотрел на Кустовцева.

– Что ж, Михаил Савельевич, вести ваши добрые. Хорошо, что слово своё вы оба сдержали.

– Мы сверх этого сделаем, проследим, чтоб имущество Осминова по достойной цене распродано было, и барыши с этого тоже в деревню родне свезём, – продолжая задыхаться, но уже от волнения, тараторил незадачливый поручитель. – Этим мы вместе с Карлом Францевичем непременно займёмся…

Не дослушав, граф опёрся на руку адъютанта и нырнул в карету. Громов последовал за ним и звонко хлопнул дверцей. Просвистел кнут Саида, и карета, сорвавшись с места, вскоре скрылась из виду.

– Это же хорошо, что всё с наследством Фёдора Осминова устроилось? – спросил Громов.

– Запомни, Василий, слабые люди, они тем отличаются от сильных, что по своей воле добрые дела не вершат. Только на подлости их хватает. И коли не испугались бы они, и, заметь, испугались за себя, за свои собственные шкуры, никогда бы им в головы не пришла мысль поступить благородно, позаботиться о наследниках Осминова. Вот и делай из этого вывод.

– Господа Кустовцев и Зельдин – слабые люди, – отозвался Василий.

– Именно, – граф отрывисто кивнул, – а такие люди не стоят моего внимания.

Экипаж, раскачиваясь и подпрыгивая на кочках, летел по погружающемуся в сумерки городу.

– Ай, – визгливо закричала баба и, схватив за шиворот сопливого мальчонку, потянула его к себе, – куда лезешь? То ж карета демона, вон у него черт на козлах сидит!

Граф на это лишь усмехнулся, но ругаться, как давеча, не стал, видать, уже привыкал к этому прозвищу.

В доме Рагозиной гостей ждали. Сама хозяйка, устроив перед этим знатный скандал, досталось и Катерине, но главным образом Ольге Григорьевне, переодетая в свободное домашнее платье и усаженная на колёсное кресло, была спущена вниз и разместилась в небольшой гостиной.

Гостей встретила у дверей Лисина и проводила к княгине. Вскоре сюда же был подан травяной чай, коим хозяйка стала угощать Николая Алексеевича и Василия. Граф наотрез отказался. Адъютант же принял из рук милой голубоглазой Катерины горячую ароматную чашку, ещё раз про себя отметив изящество, с которым двигалась барышня, и сразу же потянулся за добрым куском румяного пирога.

Устроившись в кресле и неловко разместив свою плохо гнущуюся ногу, граф Вислотский вынул из кармана свой знаменитый уже карне де баль и раскрыл на испещрённой карандашными значками странице.

– Хочу заметить, дорогой Николай Алексеевич, что решение разного рода головоломок вам очень полезно, – довольно ехидно проговорила старуха. – Смотрю сейчас на вас и не могу насмотреться. Таким красавцем я вас давно не припомню. Коли бы вы сегодня поехали в свет, затмили бы всю современную популярную молодёжь. От невест бы отбоя не было.

Граф невольно вздрогнул и поднял изумрудные глаза на Анну Павловну.

– Вот и послушайте внимательно, что старая княгиня вам скажет. Бросайте вы это ваше затворничество. Возвращайтесь в общество. Найдите порядочную барышню и женитесь на ней.

– Коли вы меня сватать собираетесь, – граф взялся за свою трость, – то, пожалуй, поеду лучше домой.

Княгиня в ответ замахала на него руками и лукаво улыбнулась.

– Ну как хотите, Николай Алексеевич, настаивать не буду. Но если всё-таки передумаете, вспомните мой совет. А сейчас не томите меня, вы обещали рассказать, чем ваше расследование завершилось. Поймали душегуба?

Вислотский снова внимательно изучил свои записи, затем отложил книжечку и из другого кармана достал свёрток истёртой бумаги.

– Всё это после узнаете, а пока хочу начать с ваших же картин, что так ловко мне вручили. – Вислотский слегка улыбнулся, развернул рисунки, сделанные полицейским художником, и одну из них передал княгине. – Взгляните ещё раз. Вот как раз это изображение и навело меня на мысль, что случилось здесь не самоубийство, а самое настоящее убийство.

Анна Павловна перевела непонимающий взгляд с картинки на Вислотского. Она видела этот рисунок не в первый раз, но всё равно не понимала, о чём разговор.

– Сперва обратите внимание на простыню, какими неровными пузырями она лежит на воде.

– Действительно, – нахмурилась старуха, – очень странно, а я на это внимания не обращала.

– Теперь посмотрите на пол вокруг ванны. Везде капли на полу есть, а с этой стороны их нет. И по форме сухой участок уж больно прямоугольник напоминает.

– Ах, – только и смогла вымолвить княгиня.

– Вот с этих мелочей и началось моё расследование. Именно их непонятность и нелогичность вызвали интерес к делу, а дальше всё было вот как…

Почти час понадобился графу, чтобы рассказать во всех подробностях о ходе своего расследования, размотать тот клубок, что так бесцеремонно подкинула ему Рагозина. Не преминул он напомнить и о роли, что сыграла в расследовании сама Анна Павловна и тем самым приблизила поимку убийцы.

– Даже и подумать не могла, что это окажется столь запутанная история. – Лёгкий румянец покрыл морщинистые щёки княгини. – Ваша оценка моих заслуг мне приятна. Но каков же наглец оказался этот Штрефер! Как он выдумать такое только смог, чтобы рядом с вами всё время расследования находиться. Надеюсь, он в целости доберётся до столицы и больше носа в нашу Москву показывать не будет.

Вислотский тяжело вздохнул. Как ни печально, но Штрефера пришлось отпустить, ибо он был прав: предъявить обвинение на основании тех улик, что имелись, не представлялось возможным. Граф Бусурыгин, пострадавший от нападения барона, его не видел, Порфирий был мёртв. По размышлениям графа, в тот вечер, когда лакей был убит, он направлялся к своей хозяйке княгине Гендель, чтобы сдать своего подельника Бусурыгина и свалить на него вину за смерть Осминова, а никак не на Штрефера, которого, скорее всего, не видел вовсе. Надеялся Порфирий этим заслужить благоволение своей хозяйки и получить возможность выкупить себя из крепости.

– Так ведь и было, – закивала старуха. – Мне Маша упоминала, что один из слуг, что Фёдора её обслуживал, обещал раскрыть некую тайну про смерть Осминова. Я тогда на это внимания не обратила, слишком сильно была занята вычислением хозяйки рубиновой броши.

От долгого неподвижного сидения и боязни хоть звуком помешать начальнику вести рассказ Василий весь одеревенел, зашевелился и тем привлёк внимание графа.

– Я про тебя не забыл, – кивнул он Громову и вновь обратился к Анне Павловне: – Именно здесь стоит отметить заслуги моего адъютанта.

Такого Василий не ожидал, оказаться в центре внимания в обществе графа Вислотского и княгини Рагозиной. Ничего такого он и не сделал, лишь выполнял данное ему поручение.

– Он искусно провёл наблюдение за домом Осминова, использовал для этого маскировочный облик, такой, что узнать его было совсем невозможно. Когда же Порфирий поздно вечером отправился совершать предательство, Василий не хуже всякого полицейского повёл слежку, а после нападения Штрефера успел получить от Порфирия часы, которые стали важной уликой.

Пунцовый, с опущенной головой, сидел Василий и боялся вздохнуть. Впервые в жизни он услышал от начальника такую похвалу. Вот уж не мог он подумать, что граф Вислотский столь высоко ценит его вклад в это расследование. В глазах защипало. Случилось невероятное счастье.

Тем временем Николай Алексеевич закончил свой невероятный рассказ. В его руках вновь возник карне де баль, исписанная страница которого мерцала в отблеске свечей.

– На этом своё обещание перед вами, Анна Павловна, считаю исполненным. – С этими словами граф аккуратно вытер костяную страницу платком, вернув ей прежний девственно-чистый вид, и спрятал карне де баль в карман.

Княгиня вздохнула, в её глазах читалась печаль.

– Ох, как моя Маша огорчена будет. Придётся ей рассказать о том, каким на самом деле её Феденька был подлецом и обманщиком. Сколько судеб поломал, загубил. Но уж получил за это своё. Вот что, граф, не будем мы никому об этом убийстве рассказывать, пусть гниёт в неосвящённой земле за оградой кладбищенской. Не место ему там, то будет ему от нас наказание.

Пожевав сухие губы и покачав головой, от чего оборки её чепца затрепетали, Рагозина продолжила:

– А Маша погрустит и успокоится, ведь не она стала причиной смерти этого никчёмного человечка. И вот ещё что, граф. – Анна Павловна стала задумчивой, но в глазах появился блеск. – Ещё до войны с французами слышала я про Сынов Лазаря, даже знавала кое-кого из них. Все они были людьми приличными, в грязных делах не замаранными. Думала я, что перевелись они нынче все. Выходит, что нет. А коли теперь они на подлые убийства стали способны, то отсюда и до измены полшага. Вот эта новость сильно меня взволновала.

Граф согласно кивнул. Он отчего-то был уверен, что это его первое, но не последнее, столкновение с Сынами Лазаря и что будут от них ещё неприятности.

Рагозина зашевелилась в своём большом кресле, внимательно посмотрела на бледное лицо графа и решительно сказала:

– Вот что я сделаю. Завтра же сяду и напишу письмо в Петербург одному моему родственнику, что не последний там человек. Извещу его о проделках Ильи Адамовича Штрефера, пусть приглядится к нему и к его сотоварищам. Уж коли Сыны Лазаря что затевают, должен он это выяснить.

Проводив гостей и убедившись, что Анна Павловна крепко уснула, Катерина потушила все свечи в комнате, кроме одной. Барышня присела на краешек стула, достала из поясного шёлкового кошелька небольшую свёрнутую в несколько раз записочку. Сердце колотилось так сильно, что было трудно дышать. От бумаги сильно пахло парфюмерной водой. Вдохнув аромат, Катерина зажмурилась, в глазах потемнело, и сделалось невыносимо волнительно.

Развернув записочку, барышня быстро заскользила взглядом по строчкам. То было признание в любви. Первое в её жизни, и совершенно неожиданное. Такие записочки теперь она получала ежедневно с горничной, но про чувства сегодня было писано впервые. Голова закружилась, ладошки вспотели. Может, и вправду стоит кинуться в этот омут с головой?

На кровати зашевелилась старуха, резко всхрапнула и затихла. Катерина тряслась, будто заяц, скрывающийся, прячущийся по кустам от охотника. И так ей от этого противно сделалось, такое неуважение к себе образовалось. Посмотрев на свою благодетельницу Анну Павловну, от чего на душе потеплело, барышня решительно поднесла записочку к пламени свечи. Бумага тут же занялась. Бросив ненужное теперь письмо в топку камина, Катерина со всегдашним своим спокойствием потушила свечу и поставила на этой истории точку.

Уже глубоко за полночь в кабинете московского особняка графа Вислотского сидели сам Николай Алексеевич и его адъютант. Мерно потрескивал догорающий камин, излучая мягкое мерцающее тепло. Тишина и покой наконец вернулись в этот дом.

– Николай Алексеевич, как же хитро у вас оказалась устроена та трость с шишкой-набалдашником, – мечтательно протянул Василий. – Теперь вместо трости у вас грозное оружие образовалось.

– Почему же вместо, ведь от присутствия в ней механизма она своей прямой функции выполнять не перестала, – довольно ухмыльнулся граф. – А ведь на мысль пригласить механика меня именно барон навёл, своими придирками к неровному ходу здешних часов.

– По итогу сам же от этого и пострадал, – весело заметил Громов. – Жаль, что пришлось его отпустить…

– Ничего тут не поделаешь, да я уверен, что теперь Илье Адамовичу жизни не будет, раз княгиня Рагозина обещала за ним пригляд поставить. Не сможет он больше по империи разъезжать да разные безобразия учинять.

Громов посмотрел на угол, в котором ещё недавно работал Емеля, и удивлённо поднял брови, не увидев его стола и имущества.

– А где же часовщик? Неужто закончил свою работу?

– Что, заинтересовала тебя его работа? – спросил граф.

– Ещё бы! Такую штуку замечательную он с вашей тростью проделал…

– Это ещё не самая замечательная, как ты выразился, штука, – хмыкнул Николай Алексеевич. – Есть ещё парочка, что мы с ним придумали. Решил я Емеле отдельную комнату в доме отвести, это и мне удобнее, и ему, теперь-то мне от барона здесь прятаться незачем. – И граф тихо рассмеялся своим мыслям.

На каминной полке ожили часы в резном каменном корпусе. Нежно тренькнув, затем ещё раз, они с переливом звякнули колокольчиками и вновь уснули.

– Нет ничего лучше скучной и однообразной жизни, – мечтательно промурлыкал граф. Он откинулся на спинку кресла, вытянул ногу поближе к почти потухшему огню и прикрыл свои изумрудно-кошачьи глаза.

Громов вздохнул и подумал, что никогда не сможет понять своего начальника.