Этой ночью Василь Громов спал отвратительно. Чудилось ему, что он всё ещё в арестантской, что висит над ним опасность быть обвинённым в убийстве Порфирия и что никому до него нет никакого дела. Василию то становилось невыносимо душно, то бросало в озноб, то начинали мерещиться тени по углам. То и дело просыпаясь, Василий гнал прочь наваждение, а погружаясь в сон, вновь оказывался в кошмаре. Лишь под утро удалось успокоиться и окунуться в блаженную тишину.

Когда же без пяти минут десять Громов зашёл в кабинет, то обнаружил Николая Алексеевича, полностью одетого и готового к выезду. Граф был до крайней степени возбуждён.

– Что-то долго ты сегодня спишь, – не по-доброму усмехнувшись, пробормотал Вислотский. Он сидел в кресле, левая нога его была вытянута вперед и конвульсивно подёргивалась. В руке граф держал исписанный лист бумаги. – Вот ведь, уже десять. Давно пора заняться делом.

Совершенно не заботясь о своём виде, чёрные завитки волос растрепались сильнее обычного, граф поднялся, опираясь на трость, подошёл к письменному столу и сгрёб в охапку полицейские рисунки. Сунул их в карман сюртука.

– Это нам пригодится, – бросил в ответ на удивлённый взгляд адъютанта граф.

Далее, быстро откупорив крошечный пузырёк, выпил его содержимое. По комнате разлился сильный травяной аромат. Отбросив пустую склянку и вновь с силой вцепившись в трость, граф заковылял, устремляясь к выходу из особняка. На дворе их уже ждала карета. И опять Громову не удалось скрыть удивления: на козлах сидел краснощёкий молодец и весело посвистывал.

– К дому Осминова, – скомандовал Николай Алексеевич и скрылся в экипаже.

Громов же устроился рядом с кучером и подсказывал, куда править. Прогулка оказалась как нельзя кстати: ветер, бивший в лицо, окончательно сдул все остатки дурного ночного сна, придал бодрости, а весёлые присвисты молодого кучера подняли Василию настроение.

Прибыли на место. По первому же взгляду на горничную Пашку Василий понял, что сбываются её самые страшные опасения, ибо сам демон нынче явился по её душу. Девка стояла ни жива ни мертва, слова не говорила и была бледнее самой смерти. Граф же полностью соответствовал народной молве, что в последнее время всё сильнее распространялась по Москве. Волосы всклокочены, стоят множеством рогов, лицо перекошено, глаза с хищным прищуром мечутся от лица к лицу. Даже кухарка и старик сторож оробели при виде Николая Алексеевича.

– Ведите туда, где тело нашли, – приказал Вислотский и, коротко и сильно раскачивая корпусом, устремился за Аграфеной.

Дверь в ванную комнату была закрыта. Вислотский с силой толкнул её, тут же раздался гулкий отзвук, и окно, что находилось ровно напротив входа, распахнулось. Граф сдвинул брови и уставился на кухарку.

– Это у вас обычно так заведено?

– Нет-с, ваше сиятельство, такого сроду у нас не бывало… – проблеяла она в ответ.

– Значит, не бывало. – Теперь граф смотрел на Громова. – Стало быть, пропустил…

Вислотский пересёк комнату, громко стуча тростью о пол, свободной рукой откинул портьеру и, приблизившись к распахнутой створке окна, стал её крутить да рассматривать.

– Василий, иди глянь…

– Ох, – только и нашёл он что ответить.

Нижняя часть металлического прута, что запирала окно, заходя в паз, отклонялась от своего нормального прямого положения, переставая тем самым выполнять положенную функцию – крепко фиксировать окно.

Граф дважды заставил своего адъютанта запирать злополучное окно и дважды лёгким касанием к раме открывал его. После чего, напрочь потеряв к этому окну всякий интерес, рваной походкой обошёл комнату, заглянул за ширму и под ванну, подёргал портьеры и переключился на горничную.

– Где ковёр? – сверкнул он зелёными глазами.

Пашка пискнула, попыталась осесть, но, получив чувствительный тычок от кухарки, подобралась, правда с этих пор старалась на графа не смотреть.

– Не могу знать-с… Нету никакого ковра-с…

Резко вытащив из кармана свёрток бумаг, Вислотский подался к горничной, нога его затряслась. Чтобы не упасть, Николай Алексеевич сделал широкий шаг и оказался почти вплотную возле Пашки. Та вновь издала непонятный звук, но с места не сдвинулась, ибо кухарка крепко схватила её за локоть, придавая устойчивости.

– Говоришь, ковра не было? – рявкнул граф. – А это что такое, изволь сказать?

Он поднёс рисунок к самому лицу Пашки.

– Вот здесь есть вода на полу, а с этой стороны ванны её нет. И сухое место уж больно по форме ковёр напоминает. Последний раз спрашиваю, где ковёр?

– Не знаю-с, может, Фёдор Аристархович куда отправил. Он часто новые вещи в дом привозил, а старые тогда исчезали, – тихо всхлипывая и дрожа от страха, оправдывалась горничная.

– Значит, ковёр всё-таки был! – радостно и почти кровожадно воскликнул Вислотский. – И когда ты его видела в последний раз?

– Ковёр-с? – часто захлопала глазами Пашка. – Так как воду в тот день сюда таскала, вот и видела. На месте лежал.

– А воду ты, стало быть, горячую таскала? – неожиданно сменил тему Вислотский.

– Конечно, такую, что пар валил. Фёдор Аристархович серчал, коли недогретую приносила, обещал выпороть…

– Или в лёд посадить… – хищно протянул граф.

Пашка аж затряслась, видать, шибко она этого боялась.

– А что твой хозяин, часто тебя этим стращал?

Стоявший рядом Громов пытался ухватить нить разговора графа, да всё никак не успевал. Николай Алексеевич, в отличие от себя обычного логически мыслящего последовательного человека, сегодня представлялся адъютанту совершенно непредсказуемым. Граф задавал вопросы, ничем один с другим не связанные и, по мнению Василия, мало касательные к самому убийству Осминова. Видать, многому ещё предстоит Громову у своего начальника поучиться, пока не поймёт он, что здесь к чему.

Тем временем Пашка пространно то ли рассказывала, то ли жаловалась на свою пугливость, да как хозяин любил стращать её разными наказаниями.

– А в последнее время Фёдор Аристархович не только сам это делал, да ещё Порфирия ко мне подсылал с разными угрозами. Вот и про лёд ведь мне Порфирий талдычил утром и днём, что слышал, как хозяин собирается меня заморозить, страсть как от этого жутко становилось…

– Что ж, это замечательно вписывается в картину, – довольно кивнул граф и вновь сменил тему.

– Громов, покажи-ка им часы, что лакей тебе перед самой смертью отдал. Видели у него такие?

Упоминание об убийстве Порфирия царившей напряжённой обстановки не улучшило, но заставило слуг с большим вниманием уставиться на золотую луковку часов.

– Это те, что он мне показывал в тот вечер, когда мы Фёдора Аристарховича поминали, – отозвалась Пашка.

Обведя сердитым взглядом всех слуг, задержавшись сначала на Пашке, потом на Сидоре, граф остановился на кухарке.

– Вижу, что известно тебе что-то, выкладывай.

– Известно, – кивнула та. – Видала я, как Порфирий часы с земли поднял да за пазуху себе сунул. Не знаю, эти или похожие, была то золотая луковица, а больше ничего я не разглядела. Стоял он шагах в десяти от меня.

– Когда и где? – отрывисто спросил Вислотский.

– В день смерти Фёдора Аристарховича, днём это было. Тогда обоз со льдом на дворе стоял, забивали ледник. Порфирий за работниками приглядывал. Вдруг вижу, он наклонился да из снега блестящий кругляшок достал, пригляделась, да это часики господские, а он раз – и к себе их за пазуху. – Кухарка говорила спокойно, обстоятельно обдумывая каждую фразу, чем разительно отличалась он суетной Пашки.

– Где нашёл он их, сможешь показать? – в нетерпении спросил Николай Алексеевич.

– А как же, прямо отсюда и покажу. – Аграфена подошла к окну, толкнула раму, от чего окно вновь раскрылось. Кухарка перегнулась через него и указала куда-то вниз: – Вот тама, ровнёхонько под этим оконцем. Из снега вытянул. Только я в толк не возьму, откуда они тама появились.

– Оригинальный портрет у вас получается на Порфирия. Одну заморозить стращает, на глазах у другой часы находит, а ты, дружок, что мне интересного про лакея вашего расскажешь? – И граф, сердито сдвинув брови, подался к старику дворнику.

– Дык я ничего и сказать не могу, ваше сиятельство, – прошамкал Сидор. – Я же во хмелю был, проспал весь тот день, хоть тресни, ничего вспомнить не получится, и свидетели тому есть. – Он покосился сначала на Аграфену, потом зачем-то на Громова.

– А ты постарайся, – настаивал граф.

– Ну ежели только… Вот что могу припомнить, – Сидор покряхтел, прочистил глотку и продолжил: – Знаю я, кто тот кувшинчик хлебного вина мне подложил. Я тогда дурачком прикинулся, стал всем рассказывать, что чудо случилось и нашлась пропавшая заначка. Это я специально так говорил, чтобы не показать, будто знаю. Думаю, раз он тайно подложил, значит, не хотел, чтоб я про него знал. Вот и помалкивал. Что человека расстраивать? А был то Порфирий. Сейчас уж он на том свете и мне без надобности правду скрывать.

Вскоре граф Вислотский и его адъютант уже сидели в катящейся по улицам города карете. На козлах вновь, неведомо откуда взявшийся, возвышался чернобородый Саид и, поминутно раскручивая длинный кнут, разгонял замешкавшихся на дороге зевак. Громов в этот раз постарался скрыть своё удивление, но не преминул заметить: когда черкес подсаживал графа в карету, что-то долго ему шептал, а граф хмурил брови и коротко кивал вместо ответа. Мягко раскачиваясь, летела карета, и каждый в ней думал о своём. Василий размышлял о том, что за всё время, что они с Николаем Алексеевичем провели в осминовском доме, Пашка ни разу не зевнула, хотя представить такое было трудно. О чём же думал граф, никому не ведомо.

Следующий визит вышел к княгине Рагозиной, и получился он не менее насыщенным. Граф так и не удосужился привести в порядок свои волосы, что теперь торчали во все стороны непослушными завитками даже больше, чем утром, хотя понимал, что в обществе дам так появляться не подобает. Однако Громов, побоявшись делать замечание начальнику, об этом промолчал, надеясь, что под цилиндром волосы Николая Алексеевича хоть немного примнутся и возымеют более приличный вид.

– Прошу долго княгинюшку не беспокоить, – нудно забормотала сутулая женщина в полинялом жёлтом платье, встретив их у входа. – В её возрасте надобно всё больше отдыхать да лежать. Она же не слушает доброго совета, разъезжает с визитами. Вот и истратила последние силы…

Лисина всю дорогу, что проделали Вислотский и Громов от дверей особняка Рагозиной до самой её спальни на втором этаже, шла рядом и пересказывала предписания доктора Линнера: что надлежит исполнять неукоснительно, а что, напротив, строжайше запрещено. Ольга Григорьевна хорошо помнила о недуге графа Вислотского и старалась идти медленно, особенно поднимаясь по лестнице, чтобы гости за ней поспевали. Но от этого время, проведённое в её обществе, растянулось бесконечно, граф уже начинал терять терпение от нескончаемого потока нравоучений, что да как можно и нельзя делать в присутствии княгинюшки. И проведи они ещё хоть пару минут с Лисиной, точно бы разразился скандал. К счастью, гости уже стояли у покоев княгини.

Анна Павловна встретила их в своей постели. После непосильной активности, что развила старушка в последние дни, недомогание с новой силой дало о себе знать, вынудив княгиню обратиться к доктору Линнеру, который, в свою очередь, предписал ей полный покой и снотворные микстуры.

Сегодня, по случаю прихода гостей, на Рагозиной был новый чепец с множеством кружевных оборок и пышным бантом из атласных лент под самым подбородком. При каждом повороте головы старухи вся эта конструкция приходила в движение, трепетала и переливалась волнами. Катерина то и дело поглядывала на княгиню из своего уголка, где сидела на стуле и перелистывала большой альбом.

– Рада вас видеть, Николай Алексеевич! И тебя, Василий. – Княгиня коротко кивнула и предложила располагаться в креслах, принесённых специально для гостей. – А у меня ведь хорошие новости. Всё, о чём обещала, я разузнала.

– Этого следовало ожидать с вашим-то всеведением, – хмыкнул Вислотский. Он вполне удобно устроился в кресле с высокой спинкой и с видимым облегчением вытянул уставшие ноги.

– А что же Илья Адамович не с вами? – спросила Рагозина и указала на третье пустующее кресло. – Я и его ждала. Сильно уж он обещал мне помогать вам в расследовании этого дела. Неужто болтуном оказался?

– Не беспокойтесь, Илья Адамович находится в самом центре, как того и желал. Теперь вот пребывает под впечатлением от процедуры доктора Моргана. Удивительно она его взбодрила, говорит, что никогда такого раньше не испытывал.

– Ах, даже так! – Княгиня всплеснула руками и довольно добавила: – Значит, будет ему о чём в столице рассказать. Не всё нам на них заглядываться, пусть-ка теперь они позавидуют.

Тем временем Громов косился на молодую барышню, что сидела, не поднимая глаз, и старательно её рассматривал. Барышня оказалась достойной и на внешность миловидной, но больше всего в ней Василию понравилась плавность и степенность её движений, как она, не торопясь, переворачивала страницы альбома и улыбалась одними лишь уголками губ, читая написанное.

– Так что же вам удалось узнать, Анна Павловна? – Граф решил приступить к делу.

Старушка деловито насупилась, из-под подушки достала свой ридикюль и раскрыла. Вскоре на носу Рагозиной оказалось пенсне, а в руках ворох бумаг.

– Письма я вам не верну, – сообщила она. – Вот, пожалуй, только одно. Но начнём всё по порядку. Как вы помните, первое письмо оказалось от моей Маши. И возвращаться к нему смысла особого нет.

На это замечание граф согласно кивнул.

– Второе письмо написано одной молодой особой. Аглаей Савельевной Ноздриной. Барышня сейчас собирается под венец, чему безмерно рада. За написанное письмо сильно себя винила и жила в страхе, как бы её жених про него не проведал. Подарила я ей это письмо да проследила, чтоб та немедля его в топку бросила. А про смерть Осминова Аглая слыхом не слыхивала. Вот и выходит, что здесь тоже ничего интересного не проявилось.

– Выходит, что так. – Вислотский с лёгкостью согласился, он прекрасно понимал, что хитрая лиса не станет выкладывать все козыри в начале, а прибережёт их под конец.

– Теперь третье письмо, которое тоже ни к чему не привело. – Княгиня пожевала губу, рассматривая бумаги в своих руках. – Вот оно. Писавшая его графиня Шелестова уже год как преставилась, от недуга она умерла, от чахотки. Так что Ирина Демидовна уж точно не могла стать причиною самоубийства подлеца Осминова.

Имя полюбовника подруги старуха выплюнула с такой печалью и злобой, что графу стало ясно: за последние дни с каждой разведанной ею историей отношение к Осминову окрасилось такой брезгливой ненавистью, что теперь Анна Павловна его и за человека считать не собиралась. Но в то же время как могла княгиня Гендель этого не видеть? Как же Осминову настолько удалось затуманить её разум, что умная опытная женщина столь беззаветно влюбилась в этого аморального типа?

Граф на это лишь вздохнул, Рагозина тем временем продолжала:

– Как раз это письмо я верну вам, – и, протянув руку, передала бумагу адъютанту, что мгновенно вскочил с места и бросился к княгине. – И остаётся последнее. От Софьи Михайловны Мамоновой. Это, пожалуй, самая грязная из всех историй. Даже пересказывать не собираюсь, что эта дурная баба, а по-другому её назвать у меня язык не поворачивается, натворила. Но могу вас заверить, Николай Алексеевич, что и она не ведала о кончине Осминова. А чтобы совсем вас успокоить, скажу, что получила я от неё обещание с достоинством продолжать свою жизнь, и как гарантию сего оставляю это поганое письмецо у себя. Она будет знать об этом и всё время оглядываться, коли на очередное неприглядное деяние решиться вздумает. Вот, пожалуй, и всё.

Старуха отрывисто кивнула, приведя кружево чепца в движение. Но граф хитро прищурился и спросил:

– Стало быть, рубиновая брошь оказалась самой интересной?

Подперев сухой рукой подбородок и внимательно посмотрев на Вислотского, княгиня хмыкнула:

– Ну и вид у вас, дорогой граф, будто всю ночь вы по злачным местам колесили. Но про брошь вы угадали. Как раз вчера и выяснилась её история. И могла бы вспомниться раньше, узнай я украшение сразу или покажи его Маше. Она-то мне всё про эту брошку и рассказала.

Вислотский небрежно откинулся в кресле, плотно переплетя пальцы на груди, Громов же сильно подался вперёд. Оба приготовились слушать.

– А история такова, – снимая пенсне и засовывая его обратно в ридикюль, заговорила княгиня. – На одном из приёмов, случилось это с месяц назад, генеральша Таринцева в шутку предложила подарить рубиновую брошь, что была приколота к её платью, а это как раз наша брошь и есть. Так вот, предложила она подарить брошь тому, кто сможет вывести её мужа на чистую воду. Вот и заявила она во всеуслышание, что обменяет брошь на информацию. Всё это было представлено как забавный розыгрыш, что генеральша хотела устроить мужу и для чего ей следовало знать, куда тот по вечерам отлучается. Но мне-то, Николай Алексеевич, доподлинно известно, что подозревала она генерала в неверности, и сильно подозревала.

Княгиня смолкла, подняв тонкие не прикрытые перчатками руки, чуть поправила атласный бант под подбородком и продолжила:

– И тут-то самое интересное и началось. Княгиня Гендель присутствовала при сём разговоре, а кроме неё был там и её полюбовник Осминов. Он прямо вцепился в Машу с требованием рассказать, кто эта генеральша такая будет. Кстати, именно в этом у них размолвка и вышла… И с этого момента они и видеться перестали.

– Вот, значит, как всё началось, – задумчиво протянул граф. – Не зря на вас, Анна Павловна, понадеялся. Это как раз то, чего мне недоставало. Пожалуй, теперь у меня есть вся информация, чтобы описать картину убийства и…

– Как убийства? – С пересохших губ Рагозиной сорвался возглас, после чего старуха, часто задышав, схватилась за грудь. – Вы, граф, расследуете убийство? А мне и словом не обмолвились!

Бесшумной тенью Катя метнулась к княгине и подала ей небольшую чашечку, куда налила несколько капель лекарства, вызвав очередное восхищение в глазах Василия грациозностью своих движений. Старуха безропотно выпила и опять уставилась на графа.

– Извольте мне всё объяснить, – потребовала она.

Подцепив одним пальцем свою трость, другою рукою вцепившись в подставленный локоть Громова, Николай Алексеевич неровно встал.

– Я с самого начала понял, что это убийство, но решил поберечь ваше и княгини Гендель здоровье и до поры вам ничего не рассказывать. Теперь по вам вижу, что решение было правильным.

Бледное лицо Рагозиной в окружении дрожащего кружева походило на лик покойницы, губы, полностью обескровленные, исчезли с лица, превратив его в бледную маску.

– Как я уже сказал, теперь я знаю всё о том, как было совершено преступление. И завтра собираюсь поймать преступника.

Глаза на белом лице полыхнули негодованием. Княгиня уже начала приходить в себя после сильного потрясения. А Вислотский продолжал:

– И очень кстати, что доктор Линнер уложил вас в постель. Иначе, как я понимаю, мне не удалось бы убедить вас не принимать в этом участие. А так придётся мне всё завершать самому. – Николай Алексеевич криво поклонился, а когда поднял голову и встретился взглядом с Рагозиной, про себя подумал, что вот теперь-то ему удалось поставить на место эту зловредную гордую старуху, что в очередной раз хитростью заставила его плясать под свою дудку.

– И имени убийцы, граф, я от вас сегодня не добьюсь, – скорее констатировала княгиня, чем спросила.

– Вы, как всегда, всё знаете наперёд, – учтиво ответил граф и стал медленно разворачиваться, чтобы покинуть комнату.

– Вы обещаете мне, что придёте завтра же и всё расскажете? – упрямо вскинув подбородок, спросила Анна Павловна.

– Пренепременнейше, – в тон ей заверил граф и уже в дверях, задержавшись, спросил: – Правильно ли я помню, что графиня Ирина Демидовна Шелестова до замужества была Бусурыгиной?

– Да, – кивнула в ответ Рагозина. – Только какое это имеет отношение к делу?..

Граф ещё раз медленно поклонился и вышел за дверь. Следом шагал ошеломлённый Громов.

Обед в особняке графа Вислотского нынче случился значительно раньше обычного. Причиной тому стало желание Николая Алексеевича поскорее отправиться отдыхать. Посему в голубой столовой за накрытым столом собрались трое.

Барон Штрефер, решивший сегодня впервые за время, что он гостил у графа, провести спокойный вечер, не разъезжая по трактирам и прочим весёлым местам, сидел с задумчивым видом и сосредоточенно пережёвывал кусок мяса в остром соусе, отчего нос его покраснел и покрылся испариной.

– Ох и злой этот соус, ох и злой, – приговаривал он. – Это просто великолепно!

Громов сидел напротив барона и налегал на пирожки с капустой, он уже управился с холодным цыплёнком, но всё ещё не чувствовал себя сытым. Всё произошедшее сегодня в доме Осминова, а затем у княгини Рагозиной привело молодого человека в невероятное возбуждение. Но обсудить с Николаем Алексеевичем ничего не удалось, ибо граф сделался сосредоточен и молчалив и на вопросы не реагировал. Пришлось Василию искать утешение в сытном обеде. Уподобившись начальнику, Василий тоже был тих, он то поглядывал на барона, то переводил взгляд на графа, а потом упирался в свою тарелку, вздыхал и отправлял в рот следующий кусок пирога.

Странный получился этот обед, прошедший в молчаливом напряжённом ожидании. Однако зелёные глаза графа полыхали азартом, предвещая скорую развязку всего дела. Вислотский лишь двигал бровями и жестом требовал долить себе кофе, а затем махом осушал чашечку, даже не вдохнув аромата, как обычно у него было заведено.

Выпив пятую чашку кряду, Вислотский наконец заговорил:

– Мои друзья, я хочу сообщить вам, что завтра именно здесь, в моём доме, всё и закончится. Все улики собраны, всё ненужное мною отброшено, преступник вычислен и завтра будет пойман.

Оба, Штрефер и Громов, с нескрываемым интересом воззрились на графа.

– Но одному мне с этой задачей не справиться, – продолжал Вислотский. – Посему вынужден просить вас о содействии в задуманном мною мероприятии. И если вы ответите согласием, я расскажу каждому из вас об отведённой ему роли и о том, как мы все вместе изловим злодея, погубившего две души, пусть и не самые чистые…