После визита в дом Мамоновых Катерина поразила даже привыкшую к её тихой молчаливости княгиню Рагозину. Барышня была столь незаметна, столь бесцветна. Она продолжала сидеть в углу спальни княгини и бесшумно перелистывать альбомы, хотя надобности в этом уже не было, ведь все три неизвестные руки, написавшие письма, что передал граф Вислотский Анне Павловне, были уже опознаны. Но Катерина так пристрастилась к этому занятью, что уже не могла остановиться. Запах страниц, разные почерки, где-то строгие и выдержанные, а где-то кокетливо закрученные – рассматривать всё это доставляло барышне радость.

Лишь об одном спросила Катя у своей благодетельницы: кто была та особа, написавшая письмо Осминову, что умерла год назад. Повздыхав с сожалением и грустью, княгиня Рагозина ответила, что была то болезная графиня Ирина Демидовна Шелестова, редкой красоты и тонкой души натура, в свете пользовалась она непререкаемым уважением. Содержала благотворительное общество, сиротам и обездоленным помогала, никому в помощи не отказывала. Вот какая благодетельная была. Ирина Демидовна страдала с детских лет чахоткой и разными поездками на курорты да лечебными процедурами поддерживала здоровье. Муж был у неё любящий и брат, который души в ней не чаял. Анна Павловна и сама с уважением относилась к графине Шелестовай, хоть и была она значительно моложе. Но около года назад Ирина Демидовна враз перестала выезжать, пошли слухи о её сильно пошатнувшемся здоровье, и вскоре весть о её кончине разлетелась по Москве. Вот, пожалуй, и всё, что можно о ней рассказать, но смерть, она ведь и к хорошим людям приходит. Хотя, судя по письму, что графиня писала Фёдору Осминову, самому сдержанному из всех, и у неё была своя тайна.

Выслушав рассказ княгини, Катерина расспросы не продолжила и опять погрузилась в своё молчаливое бдение над исписанными бумажными страницами.

– Ты же рассматривала этот альбом только вчера, – с некоторой укоризной в голосе сказала Анна Павловна своей компаньонке, – скоро наизусть всё выучишь.

– Если вы мною недовольны, то я перестану, – еле слышно прошуршала Катя – Но уж больно слова здесь хорошие написаны, теплеет от них на сердце и душа радуется.

Старая княгиня на это лишь покачала головой. Сообщив вторым письмом графу Вислотскому о своём намерении с ним встретиться и передать всё, что удалось ей за эти насыщенные дни выяснить, Анна Павловна пребывала в размышлении, что ей делать дальше. Взглянув на неподвижную фигурку Кати, Рагозина решила оставить барышню в покое, пусть занимается чем хочет, а она, пожалуй, постарается что-нибудь разузнать о броши, найденной в тайнике Фёдора Осминова.

Позвонив в колокольчик и вызвав служанку, княгиня велела ей себя одеть. После чего, усевшись в колёсное кресло и при помощи двух плечистых лакеев проделав свой обычный путь из спальни к парадному входу, Анна Павловна встала, приняла на плечи лёгкий подбитый соболем плащ и покинула свой дом. В крошечном ридикюле, что болтался на запястье обтянутой перчаткой руки, лежали потёртое пенсне и завёрнутая в белый крахмальный платочек рубиновая брошь.

Карета, плавно раскачиваясь, неторопливо катила по Москве. Неугомонные воробьи, сбившись в стайки, носились меж голых ещё деревьев и кустарников и оглушительно приветствовали весну. И хоть повсюду громоздились ещё под блестящими корочками подтаявшего снега сугробы, в воздухе витало что-то неуловимое: то ли запах какой, то ли незаметное глазу колебание, предвещавшее пробуждение природы и города от зимней спячки.

Рабочий люд, подобно тем самым воробьям, весело переругиваясь промеж собой, сновал по улочкам и переулкам. Кто спешил по своим делам, кто праздно шатался, а кто просто стоял посередь дороги и, позёвывая, вертел головой, обряженной в драную треуху. Вот такие-то обычно и нарывались получить кнутом от сидевшего на высоких козлах кучера. Ибо нечего на пути стоять и лошадей пугать.

Спустя полчаса неспешного хода карета остановилась возле нового двухэтажного дома, выстроенного после пожара и выкрашенного в один из разрешённых в ту пору цветов. На фасаде присутствовала вывеска «Дюрер и сыновья». Здесь держал мастерскую известный на весь город ювелир Генрих Дюрер. Сыновья по своему малолетству ещё не допускались в отцовскую мастерскую, а уж тем более в зал, где проходило общение с богатыми и родовитыми заказчиками.

Знакомство своё с княгиней Рагозиной ювелир составил ещё до войны, выполнив для неё несколько великолепных украшений и роскошный гарнитур с изумрудами. Всегда был почтителен и приветлив, чем заслужил доверие придирчивой заказчицы.

Анна Павловна прибыла без предупреждения, как, впрочем, всегда. Княгиня не считала нужным уведомлять особ, стоявших ниже её по знатности, о своём прибытии, полагая, что является всегда желанной их гостьей. Так случилось и в этот раз. Увидев в окно остановившуюся карету, Дюрер поспешил на улицу, и не успела княгиня коснуться своим сапожком деревянного настила, устроенного для удобства гостей, а ювелир уже низко кланялся и целовал протянутую ему руку.

– Ваше сиятельство, чем обязан такому счастью видеть вас?

– Консультация ваша мне надобна, – обошлась без приветствия старуха. – Хочу вам одну вещицу показать.

Разместившись в жарко натопленной зале, княгиня извлекла из ридикюля драгоценную брошь и отдала Дюреру. Ювелир, мгновенно приняв деловитый вид, стал рассматривать украшение сначала через пузатое увеличительное стекло, потом переменил его на мощный окуляр и спустя несколько минут сказал:

– Здесь стоит клеймо ювелира Веригина, его ни с каким другим не спутаешь. – И, хитро прищурившись, спросил: – Не желаете ли, ваше сиятельство, чтоб я его сюда пригласил? Мастерская его в двух домах отсюда, не стоит вам беспокоить себя и с места на место переезжать…

– Эко удобно вы тут устроились, к одному заказчик приезжает, а уж все остальные в курсе, – хмыкнула старуха. – Ну зови, раз сам предложил.

Не прошло и четверти часа, как в мастерской раздались торопливые шаги. В комнату вошёл невысокий бородач, поклонился княгине и, приняв в руки брошь, закивал:

– Конечно, узнаю, моя работа. Прекрасные камни, а центральный рубин составит конкуренцию любому из…

– Кто был заказчиком? – в нетерпении перебила его старуха.

– Достопочтенный генерал Георгий Васильевич Таринцев, – с достоинством ответил Веригин.

– Для своей супруги, генеральши Таринцевой… – закончила княгиня Рагозина. Теперь она вспомнила, на ком видела эту самую брошь.

Было это давно, ещё когда княгиня Рагозина устраивала свои шумевшие на всю Москву пятничные обеды в Мраморном слоне, а это, почитай, для Анны Павловны было в прошлой жизни. Но брошь и вправду была хороша и удивительно подходила к бархатному платью генеральши. Ведь не однажды видела Рагозина это украшение, и как позабыла? Видать, совсем постарела. Княгиня нахмурилась, что-то вспоминая, затем резко взмахнула рукой и велела препроводить её до кареты.

– К княгине Гендель, да поживее! – прикрикнула она кучеру и погрузилась в размышления.