Незапертая дверь распахнулась, и в тесную прихожую флигеля зашли двое. Раздавшийся шум мигом разлетелся по всем комнатам, тонувшим до этого в угрюмой тишине ожидания. Три пары женских ног поспешили навстречу, Глафира Андреевна, а за ней кухарка и горничная вбежали в прихожую и остановились, не в силах ничего сказать.

У двери, привалившись к стене, стоял некто в грязном драном зипуне и без шапки. Волосы разметались в разные стороны, прилипли к разбитому окровавленному лицу. Рядом, придерживая незнакомца под руку, высился одетый в форменный сюртук полицейский.

– Иван? – наконец начала приходить в себя от увиденного Чернова.

– Это я, Глафира Андреевна, – пробасил в ответ полицейский.

– А это что же… – Тут женщина медленно подняла руки и потянулась ими к грязному лицу незнакомца.

– Василий Семёнович! – взвизгнула горничная. – Да кто ж это такое с вами учинил? Ой-ой…

Дверь вновь отворилась, в проёме показалась высокая фигура графа, за которым маячил низенький старичок в лисьей шубе. За неимением места в прихожей граф остался стоять на пороге, внимательно рассматривая всех, кто здесь находился. И под этим пристальным взглядом все удивительным образом успокоились: Глафира Андреевна, обхватив племянника за талию, увлекла его в комнаты, Фролов прошёл следом, продолжая придерживать друга. Прислуга заспешила готовить тазы с горячей водой и чистые полотенца. Граф Вислотский и доктор Морган наконец получили возможность попасть в дом.

Василия уложили на диване под окном, и доктор Морган незамедлительно приступил к осмотру. Спустя полчаса манипуляций, в результате которых были обработаны синяки и ссадины на лице, теле и наложено три повязки с примочками, одна из которых на серьёзно пострадавший глаз Громова, доктор озвучил вердикт:

– До утра не вставать. Накормить, напоить горячим. После принять вот эти пилюли. Завтра утром я загляну к вам проведать больного.

После чего доктор Морган поспешно со всеми попрощался и отбыл. За ним последовал Фролов, обязанный вернуться в управление. Граф же, получив короткий рапорт о происшествии с Громовым от полицейского перед его уходом, счёл нужным остаться, рассудив, что адъютант сможет поведать ему гораздо больше. Тем более от столь активных передвижений, которые случились сегодня, нога графа требовала отдыха, и не обязательно этот отдых должен был проходить в особняке графа, флигель тоже вполне для этого подходил. Отыскав глазами для себя место – то оказалось небольшое плюшевое кресло рядом с топкой камина, где тлели прогоревшие угли, Вислотский сел, пристроив рукоять трости на подлокотник, и с наслаждением вытянул подрагивающую ногу к теплу.

Женщины, как это у них обычно водится, развели страшную суету с причитаниями и приговорами. С Василием обращались совершенно бесцеремонно. Тётушка кормила его с ложки и заставила съесть всё до последней капли. Горничная, принеся с полдюжины мягких подушек, рассовала их во все возможные места вокруг Громова. А поверх одного одеяла бедного адъютанта накрыли ещё одним, пуховым. Тётушка так разволновалась, что по настоянию мудрой кухарки вслед за племянником приняла одну из пилюль, оставленных доктором Морганом. Пилюли были успокаивающими с сильным снотворным действием. Василий, сытый и согревшийся, захрапел, а Глафира Андреевна, пытаясь скрыть накатившую зевоту, извинилась перед графом и тоже отправилась прилечь.

Во всей этой суматохе, что творилась во флигеле, Николай Алексеевич обнаружил, что мысли его удивительно стройны и подвластны. Перестав обращать на происходящее внимание, граф достал из кармана карне де баль и погрузился в спокойное раздумье. Лицо его при этом стало походить на каменную маску, такое бесстрастное и неподвижное оно было. В голове же, напротив, всё металось и лихорадило, один факт наслаивался на другой, одна улика спорила с противоположной. Отделив крошечный карандаш, Вислотский добавил несколько значков на страницу. Теперь она вся была исписана закорючками. Картина преступления складывалась, но были ещё кое-какие пробелы.

Откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, Николай Алексеевич с сожалением подумал, что совершил ошибку, не поехав в дом Осминова сразу, а послал туда адъютанта с приятелем. Видно, что-то они пропустили, не углядели. От этого много времени потерялось.

Со стороны дивана раздался слабый стон, зашевелился Василий, просыпаясь от дурмана пилюли. Тут же невесть откуда выскочила служанка и поднесла Громову кружку воды. Теперь он сидел на диване и осоловело смотрел на графа Вислотского.

– Николай Алексеевич, – хрипло начал адъютант и закашлялся, отчего схватился за бок, на котором имелся у него значительных размеров синяк. – Убили нашего Порфирия, ножом, будто скотину какую…

Всё это граф уже знал от Ивана Фролова. Знал также, что арестовали Громова как подозреваемого в этом убийстве непосредственно на месте преступления. Свидетелем злодеяния была некая баба, которая вскоре от своих слов открестилась, сообща лишь то, что видела, как один подозрительный тип выволок второго из подворотни, а посему сразу кинулась за подмогой городовым.

– А что это за часы при тебе были? – всё ещё продолжая размышлять над делом, спросил Вислотский.

– Они Порфирию принадлежали, – глухо отозвался Василий, – он мне их перед самой своей смертью и отдал. Сказать что-то пытался, да не смог. Часы из кармана вытащил и мне в самые руки сунул.

– А ты сам-то убийцу лакея, случаем, не заметил?

– В том-то и дело, что никого рядом с нами не было. Я за Порфирием долго шёл, иногда по сторонам смотрел, но никого подозрительного не заприметил.

– Стало быть, он лучше тебя к этому делу способен, за людьми следить, – холодно констатировал граф, указывая на очередной промах своему адъютанту. – А то, что ты его не обнаружил, не значит, что его там не было. Ведь в итоге Порфирия всё-таки убили… Как же, как же я ошибся, что не поехал тогда к Осминову… А часы эти сейчас при тебе?

Громов кивнул и тут же схватился рукой за свой перевязанный глаз. Но охать при начальнике не стал, молча вытерпел, а как отпустило, поднялся с дивана и, подойдя к Вислотскому, передал ему золотую луковицу карманных часов. Была она сильно потёртой, сразу видно, что ей долго и активно пользовались. На оборотной стороне крышки была нацарапана неровными линиями цифра 15.

Повертев в пальцах часы, рассматривая их под разными углами и стараясь заметить все царапины и вмятины, граф Вислотский покачал головой:

– И откуда такая вещица у крепостного?

– Вот и Пашка этому удивлялась, – поспешил вставить Громов.

– Какая Пашка? – Зелёные глаза графа недобро сверкнули. – Уж не хочешь ли ты сказать, что знал про часы раньше, но мне об этом не доложил?

– Да я… – замялся Василий, боясь взглянуть на начальника. – Не посчитал это важным… Когда горничная Осминова ко мне во флигель прибегала и сказывала про странности Порфирия, вот тогда-то она и рассказала мне, что видела эти часы накануне у Порфирия, хвастался он ими…

Схватив трость и рывком поднявшись из кресла, Николай Алексеевич оказался совсем рядом с Громовым, буравя его пылающим взглядом.

– А вот это уже непростительно для тебя. – Голос графа дрогнул, переходя в свирепое шипение. – Подобное можно ожидать от рядового лакея, но никак не от моего адъютанта. А ну, вспоминай, до этого дня Пашка видела у лакея эти часы?

– Не знаю. – Адъютант сник окончательно, по всему выходило, что он сплоховал и невольно утаил важную информацию. – Я об этом не спрашивал…

Вислотский в сердцах махнул рукой и направился к выходу, оставляя в одиночестве понуро стоявшего Громова, лишь у самых дверей граф на мгновение задержался и не оборачиваясь сказал:

– Даю тебе времени эту ночь, чтобы выспаться и силы восстановить. А завтра с самого утра будем наши ошибки исправлять. – И вышел вон.

Бродя по огромному дому, барон Штрефер непременно хотел найти графа. Он не знал о случившемся с адъютантом Громовым и о том, что граф находился во флигеле. После проведённой доктором Морганом процедуры барона переполняли эмоции, которыми он незамедлительно намеревался поделиться с Николаем Алексеевичем. Впечатления от ледяной ванны превзошли все его ожидания, тело пылало и приобрело удивительную лёгкость и упругость. Ум тоже словно проснулся, увидев мир более ярким и новым, чем он был несколько часов назад. Но для максимального эффекта необходимо было всем этим поделиться и обсудить. И непременно это надо было сделать с графом.

А ещё хотелось узнать, при чём здесь какой-то ковёр, который граф, судя по всему, вознамерился отыскать. И выходка графа с мокрой простынёй не давала барону покоя. Зачем это было сделано и что же теперь стало понятно Вислотскому, требовало немедленного разъяснения и уточнения. Ведь именно он, Илья Адамович, в этом эксперименте сыграл главную роль и подвергся самой большой опасности, посему он имеет право знать, ради чего так рисковал. Ответы на эти вопросы Штрефер рассчитывал в ближайшее время получить.

Решив, что Вислотский по своей привычке находится в кабинете, Илья Адамович поспешил направиться туда, но на полпути остановился. Он вспомнил ужасное тиканье часов, от которого его передёрнуло. Но, возможно, этот часовщик знает своё дело, возможно, он уже отрегулировал механизмы, придав им большую мягкость и звучность? Штрефер, ещё немного поразмыслив, решил, что побеседовать с графом немедленно для него важнее всего, и продолжил путь.

В кабинете оказалось темно, камин не горел, свечи тоже, лишь нестройное тиканье десятка невидимых часов вновь вызвало у барона нервную дрожь. Илья Адамович сделал шаг назад в коридор и, обнаружив на стене канделябр, выдернул оттуда одну из зажжённых свечей. Прикрывая огонь ладонью, чтобы от движения не потух, он зашёл в кабинет. Могло получиться так, что граф заснул в своём любимом кресле у камина и не заметил, как стемнело. Дойдя до кресла и посветив, Илья Адамович никого в нём не обнаружил. И тут следовало бы удалиться, и барон непременно бы так сделал, но не сегодня – вероятно, так на него подействовала ледяная ванна.

Штрефер помнил, что у дальней стены стоял небольшой стол, за которым он видел работающим механика-часовщика. Вот и решил барон взглянуть, что так долго этот Емеля возится с механизмами. По мнению барона, толковый специалист закончил бы свою работу в полтора дня, а этот ковыряется и ковыряется, и конца не видать.

Сделав ещё несколько шагов, Штрефер запнулся ногой о какой-то продолговатый предмет, лежавший на самом его пути, и чуть не упал. Скудного света свечи оказалось недостаточно, чтобы уберечь его. При рассмотрении предмет оказался тростью графа, барон поднял её и прислонил к стене, там же отблеск свечи выхватил ещё дюжину таких же тростей, сваленных в неровную кучу. Надо будет переговорить с дворецким, чтобы навели здесь порядок, да и с дорогими вещами – а хорошая трость стоила приличных денег, это уж столичный франт знал точно, следовало достойно обращаться, тогда они прослужат гораздо дольше, тем более для графа это не модная безделица, а жизненная необходимость.

Наконец дойдя до стола, за которым работал Емеля, барон поводил свечой, стараясь охватить как можно больше пространства. Разочарование было полным. Ничего интересного здесь не обнаружилось, лишь каминные часы, выпотрошенные, как рождественский гусь. Каменный корпус часов лежал, обнажив своё нешлифованное нутро, шестерёнки и винтики кучкой возвышались рядом, имея ужасно жалкий вид. Здесь же находилась замусоленная коробочка с разновеликими отвёртками, пинцетами и молоточками.

Штрефер вздохнул – ну и работничка нашёл его друг. Вот вернётся барон в Петербург, обязательно отправит к Николаю Алексеевичу самого лучшего столичного часовщика.