Отчего-то Громов в свой обычный утренний час не явился. Проведя ещё какое-то время в постели, граф Вислотский кое-как сел и, взяв в руку серебряный колокольчик, сердито затряс им. Камердинер Осип скользнул в спальню графа, помог ему подняться и накинул на плечи длинный стёганый халат. Теперь о том, чтобы весь день провести в постели, как это бывало достаточно часто до приезда барона Штрефера, не было и речи. Дело, над которым сейчас размышлял граф, требовало скорейшего разрешения, ибо сие обстоятельство напрямую влияло на возвращение Ильи Адамовича в столицу и, соответственно, на возобновление прежней унылой и одинокой жизни графа, к которой Николай Алексеевич безмерно стремился.

Сегодняшний день вновь предстоял быть насыщенным на события. Во-первых, ожидался приезд графа Бусурыгина с его протеже, во-вторых, пришло время провести натурный эксперимент, в котором непосредственно участвовали не только барон, но и ещё кое-кто, но об этом Штреферу знать не следовало, ибо мог он поддаться капризам и даже сорвать это важное действие, кое Николаю Алексеевичу непременно требовалось осуществить для подтверждения собственной гипотезы.

А во флигеле обстановка образовалась самая что ни на есть паническая. Проведя бессонную ночь, Глафира Андреевна Чернова не находила себе места от беспокойства. Василий, как ушёл вчера засветло, так до сих пор не вернулся, и никаких весточек от него тоже не было. Такого раньше не происходило, а потому, когда наутро племянник не явился, у тётушки сначала случилась истерика, вскоре перешедшая в задумчивое оцепенение. И что ни предпринимали кухарка и горничная, сильно напуганные таким необычным поведением своей хозяйки, ничего не помогало. Ни уговоры прилечь на мягкую кушеточку поближе к камину, ни предложения испить горячего успокаивающего ромашкового отвара с мёдом, ни даже настояния на употреблении чудодейственных капель, которые требовалось втирать по одной за ушами и в середине лба.

Глафира Андреевна, бледная и недвижимая, сидела на краешке стула и что-то тихо бормотала себе под нос. Прислуга смогла разобрать лишь имя её племянника, повторенное уже сотню раз, и ничего более. Но как только часы пробили полдень, с женщиной случилась очередная метаморфоза, она резко выпрямилась, поднялась со стула и устремилась вон из флигеля, даже не позаботившись о тёплой накидке поверх домашнего платья.

Пробежав по двору с поспешностью, которой могла позавидовать любая молодка, Глафира Андреевна оказалась перед парадным входом в графский дом. Здесь её путь был преграждён двумя плечистыми мужиками в нарядных красных зипунах с меховой оторочкой и в высоких красных шапках.

– Кто такая будете и зачем пожаловали? – с достоинством в голосе спросил один из них.

Этого неожиданного препятствия Чернова не испугалась – вскинув повыше подбородок, она почти вплотную приблизилась к нахалам, посмевшим чинить ей преграду, и грозно заявила:

– Василий Громов адъютант графа Вислотского, – мой племянник. И с графом я лично знакома. А вы кто такие и почто здесь околачиваетесь без дела?

– Почему без дела, мы тепереча здешние швейцары. Я зовусь Степаном, а он – Сидором. Нам положено на дверях стоять, кого надо пропускать, а кого не надо – гнать взашей, – таков был ответ мужика.

– Вот и пропустите! Мне необходимо увидеть Николая Алексеевича по срочному делу, – твёрдо сказала Глафира Андреевна и ещё на шаг приблизилась.

– Не велено, – опять затянул Степан.

На этих словах нервы Черновой не выдержали. Высоко подняв сжатые в кулачки руки и громко завизжав, женщина кинулась на двух великанов, пытаясь прорваться к дверям. Остолбеневшие от подобного натиска швейцары с места не сдвинулись, а лишь плотнее прижались один к другому плечами, намертво заблокировав проход. Но неожиданно дверь сама собой начала отворяться и показалась усатая голова Фомы Лукича.

– Что за шум тут происходит? – Усы дворецкого сердито зашевелились, но, увидев на ступенях растрёпанную раскрасневшуюся женщину, он охнул. – Глафира Андреевна, уж не обижают ли вас мои олухи? Проходите же в дом, на улице морозно, а вы без плаща.

Оправив платье и приняв степенный вид, соответствующий её положению и возрасту, Глафира Андреевна смерила присмиревших швейцаров строгим взглядом и зашла в открытые двери.

– Вы не серчайте на них, они ещё всех в лицо не выучили, но память у них отменная, как один раз заметят, вовек больше не забудут, – сказал дворецкий.

– Так и вы меня раньше не видывали, а вот узнали же как-то, – попеняла в ответ Чернова.

– Так то я, должность обязывает, – развёл руками Фома Лукич. – Дворецким имею честь служить у Николая Алексеевича, а вы, стало быть, тётка Василия Семёновича?

– Именно, – кивнула Глафира Андреевна. – От Васи я знаю, что граф никогда позднее полудня не поднимается, мне бы увидеть его…

– Хм, попробую узнать у его сиятельства, сможет ли вас принять, – старик указал на кресло у стены. – Посидите пока здесь.

Не прошло и пяти минут, как до слуха Черновой донеслось странного рода постукивание, будто кто-то кидал об пол каучуковый мячик. Вскоре в прихожей, где ожидала Глафира Андреевна, показался сам граф Вислотский. Он был одет в длинный домашний халат, а в руке сжимал чёрную трость с набалдашником в форме тигриной головы, вот эта-то самая трость и издавала стук, который Глафира Андреевна приняла за детские забавы. Походка графа была неровной, острым женским взглядом гостья заметила, что Вислотский делает один шаг покороче другого, отсюда и получался тот рваный такт, приводивший к подёргиванию всего тела.

– Доброго дня вам, Глафира Андреевна, – первым поприветствовал женщину граф.

Чернова поднялась с кресла и изобразила изящный реверанс. Этот человек, несмотря на молодость его лица, внушал ей глубокое почтение и, можно сказать, некоторый страх. Вероятно, то длительное страдание физического тела, что испытывал Вислотский, и привело к столь стремительному взрослению и даже старению его души. И это отразилось на его внешности и манере держаться и говорить.

– Ваше сиятельство, – кротко начала Глафира Андреевна, – простите, что отвлекаю вас от дел, но скажите, где мой Вася? Он дома не ночевал… Уж я извелась вся от волнения, чего только не надумала про него, одно другого страшнее…

Руки женщины сомкнулись у сердца, изображая мольбу, губы задрожали, а на щеках образовались неровные белые пятна. Так она осталась стоять и ждать ответа.

– Я и сам не видел его ни вчера, ни сегодня. – Граф нахмурил брови, обвёл взглядом большую прихожую, а потом вновь посмотрел на бледное лицо женщины. – Уж решил, не слёг ли он с болезнью какой.

– Нет-нет, здоровье его в полном порядке. – Чернова поспешила уверить графа и тихо добавила: – Он три вечера кряду из дома уходил и мне ничего не сказывал о том, куда…

– Стало быть, он по моему поручению отлучался и каждый раз возвращался, но вчера не вернулся, – задумчиво отметил Николай Алексеевич. – А не припомните, в какой одежде он по вечерам уходил?

Подавив в себе желание расплакаться от нервов, женщина закусила губу и с непонимающим видом посмотрела на Вислотского. Она сообщает графу, что Вася пропал, он же вместо ответа начинает расспрашивать её про одежду! Ещё сильнее прижав ладони к груди и заставляя свой голос звучать твёрдо, Глафира Андреевна сказала:

– Василий нашёл во флигеле старый сундук с обносками, вырядился в них да в таком виде и уходил. Ох, чует моё сердце, неладное что-то с Васенькой моим приключилось…

– Значит, в обносках, – холодно протянул Вислотский, даже не потрудившись хоть сколько-нибудь смягчить голос в ответ на причитания и волнения Черновой, потом приблизился к женщине и крепко взял её за дрожащую руку. – Вот как мы с вами, Глафира Андреевна, поступим. Сейчас Фома Лукич вас проводит во флигель и передаст на попечение вашей прислуге. Также велит им от вас ни на шаг не отходить. Пусть чаем вас поят с пирогами. А я в это время попробую нашего с вами Василия Семёновича отыскать. Вы, наверное, понимаете, что мне адъютант так же сильно необходим, как и вам племянник. Ибо никто его обязанности вместо него выполнять не будет. Так что не сомневайтесь, приложу все усилия. А как сыщется Василь, тут же дам вам знать.

Покорно кивнув, Чернова тихо всхлипнула, её нервы расстроились окончательно.

Совсем не случайно оказался в это время Фома Лукич у парадных дверей. Вскоре ожидалось прибытие графа Бусурыгина с гостями. Николай Алексеевич велел встретить их и проводить в зелёную чайную комнату. Батюшка графа одно время сильно увлёкся чайными церемониями, тогда подобным грешили многие состоятельные люди, и повелел из прекрасного курительного салона, отделанного в традиционном английском стиле, сотворить непонятное по назначению и обстановке помещение. Диваны, обтянутые зелёной крашеной кожей, были сдвинуты вокруг низкого малахитового стола квадратной формы. Пить чай так было совершенно неудобно, да и интерес к этому действию покойный граф быстро потерял, но комнату заново переделывать не стали. По бокам от диванов расставили круглые столики, разместили на них серебряные пепельницы и вновь достали сигары. А малахитовый стол теперь использовался вместо постамента для бутылей с диковинными винами и крепкими заграничными напитками да для гранёных хрустальных графинов с настойками, что присылались из графских деревень. Но название «чайная комната» на удивление прижилось, господам было потешно меж собой договариваться выпить по бокалу коньяка и раскурить сигару в зелёной чайной.

Зацокали копыта по булыжной брусчатке, начавшей кое-где обнажаться из-под снега, на двор въехал крытый экипаж, запряжённый парой рыжих жеребцов. Кучер натянул поводья, останавливаясь напротив парадного входа. Швейцары, приняв достойный вид, не шелохнувшись стояли по сторонам от высоких дверей особняка и следили за появляющимися из кареты господами. Прибывших оказалось трое. Первый был грузен и величав, он же указывал двум другим господам достаточно щуплой наружности поторапливаться и не заставлять графа Вислотского ждать.

Поднявшись по мраморной лестнице и зайдя в церемонно растворенные двери, господа оказались в тёплой прихожей, где с поклоном встретил их Фома Лукич. Дворецкий помог гостям раздеться и пригласил проследовать за ним вглубь дома.

– Вот и вы, Андрей Арсеньевич! – Радостный возглас заставил графа Бусурыгина обернуться, к нему спешил барон Штрефер. – Николай Алексеевич со своей привычкой решать дела с утра пораньше так всех нас сделает ранними пташками. Я в такое время обычно сплю и вижу сны, а сегодня вот пришлось подняться.

Гулко отбивая дробь высокими каблуками, Илья Адамович подошёл и поприветствовал своего знакомца поклоном. В ответ граф протянул барону руку для рукопожатия.

– Дорогой Илья Адамович, доброго вам дня. – Бусурыгин развернулся к двум стоявшим чуть в стороне господам: – Знакомьтесь, Михаил Савельевич Кустовцев…

Мужчина в светлом фраке, хоть и был одного возраста с графом Бусурыгиным, но из-за своей стройности выглядел значительно моложе последнего, сделал шаг вперёд и рывком поклонился Штреферу. Барон ответил тем же.

– И виновник вашего столь раннего пробуждения – Карл Францевич Зельдин. – Бусурыгин произнёс имя с некоторой насмешкой, но, скорее, над собой, явственно давая понять, что его вынудили провести эту встречу.

– А я, пожалуй, рад, – весело отозвался Штрефер. – Такое замечательное у нас подобралось общество, что и выпить за это будет не грех. Николай Алексеевич уже ждёт нас, пройдёмте, господа.

Миновав галерею залов, зашли в чайную комнату. Вислотский стоял у окна. Увидев вошедших, он медленно двинулся им навстречу, но, сделав несколько шагов, остановился. Зелёная тканевая обивка стен придала его коже особенную болезненную бледность и наделила глаза графа болотно-зелёным оттенком. Тёмные волосы Вислотского были сегодня аккуратно уложены, что не вязалось с его одеянием – Николай Алексеевич по-прежнему был в домашнем халате.

– Доброго вам дня, граф, – в некотором замешательстве сказал Бусурыгин, проявляя неприкрытую нервозность. – Позвольте представить моих спутников…

После формальностей разместились на диванах. Штрефер тут же потянулся к пыльной бутылке, но Вислотский его остановил:

– Илья Адамович, неужто вы позабыли о важном мероприятии, что вам сегодня предстоит? Никакого спиртного и табака, иначе эффект не будет достигнут.

От этих слов барон тут же сник и с обречённым видом воззрился на стоящие на малахитовом столике богатства.

– Так что же мне прикажете, голодным весь день ходить? – простонал он.

– Ни в коем случае, – отозвался граф и, позвонив в колокольчик, после чего мгновенно материализовался дворецкий, велел: – Принеси что-нибудь лёгкое и, пожалуй, кваса для Ильи Адамовича.

Всё время, пока в чайной комнате сновали лакеи, расставляя на столы блюда с закусками, паштетами и выпечкой, Зельдин и Кустовцев напряжённо сидели на краешке дивана, прямо напротив Вислотского, и не смели поднять на него глаза. Но как только прислуга удалилась, эти двое поднялись и, встав рядом, склонились в низком поклоне.

– Ваше сиятельство, Николай Алексеевич, – не поднимая головы, заговорил Кустовцев, – мы здесь с Карлом Францевичем с вашего доброго позволения. Пришли просить о прощении за постыдные наши деяния.

– А я в ваших деяниях, Михаил Савельевич, ничего постыдного не усматриваю, – глухо отозвался Вислотский. – А то, что в людях мы не всегда разбираемся, так каждый хоть раз в жизни подобным грешил, так что мне от вас никаких извинений не требуется. И прощение моё вам тоже без надобности, ибо ничем вы меня не обидели. Однако я со своей стороны признателен вам за столь ответственное отношение к делу, в кое вы оказались втянуты по доброте душевной. Андрей Арсеньевич мне рассказал о вашей просьбе устроить нашу встречу. Не так ли, ваше сиятельство?

– Именно так, – граф Бусурыгин коротко кивнул.

– Но вот к вашему товарищу у меня вопрос имеется, – стальным тоном заговорил Вислотский, – и он даже не про деньги, о которых в расписке говорится, ибо расписка эта попала ко мне совсем по другому поводу. Деньги же эти надлежит выплатить наследникам покойного Осминова. В деревне у него болезная мать и сестра проживают. Позаботьтесь об этом незамедлительно. Вас же, Михаил Савельевич, я от себя прошу за этим проследить.

– Обязательно, обязательно прослежу, – поспешно вставил Кустовцев.

– А вопрос мой, Карл Францевич, вот какой, – сурово продолжил граф. – Где же вы потеряли, или, лучше сказать, проиграли, вашу дворянскую честь? Ведь если бы честь у вас имелась, то вам бы и в голову такое не пришло – объявлять погашенным неоплаченный долг.

По-прежнему находясь перед графом и уже без поддержки Кустовцева, Зельдин стоял молча и сопел. Он лихорадочно придумывал себе оправдание, но под пронизывающим взглядом Вислотского робел и не мог, как обычно легко, что-то выдумать и соврать. Пришлось искренне повиниться:

– Ваше сиятельство, с малых лет был я слаб телом и душой. Как ни прививали мне честность и порядочность, не вышло. Виню в этом добросердечность моих родителей, что любили меня слишком сильно и потакали всем моим шалостям. Поймавши меня на лжи, не наказывали, как следовало бы, и легонько журили, а потом отправляли на кухню за утешительной сладостью. Вот так и вырос я слабодушным и изнеженным, ставящим свои интересы над понятием дворянской чести. – Зельдин состроил страдальческую мину. – Ничего не могу я с собою поделать.

– Ну и мерзкий же вы тип, господин Зельдин, – весело фыркнул Илья Адамович. – Да как же вам самому не противно от себя такого?

– Противно, – закивал Карл Францевич, стараясь поддержать предложенную бароном игру и перевести всё в шутку, – очень противно. Слабости свои я старательно скрываю, и мне это часто удаётся. Но в этот раз не удержался… Сложно на свете с таким характером жить. Вот и стараюсь людей сильных вокруг себя видеть, чтобы равняться на них.

– Это вы про Фёдора Осминова толкуете? – брезгливо вклинился в разговор Вислотский, с каждой минутой ему всё меньше и меньше был симпатичен этот господин.

– И не только, – отозвался Зельдин, – вот Михаил Савельевич – мой друг.

После такого заявления Николай Алексеевич внимательнее решил присмотреться к Кустовцеву. Если уж он так неистово хлопочет за своего никчёмного дружка, то и сам, следовательно, не может оказаться столь благородным, как хочет себя представить.

Позволив барону завладеть разговором, граф стал пристально наблюдать за гостями и вот что заметил. Зельдин, осмелев от того, что после его постыдного признания в бесчестности не был с треском выставлен вон, стал вести себя более развязно, пару раз даже вставил в речь похабные шуточки, от чего сам же довольно хихикал, однако вскоре решил помалкивать и не испытывать лишний раз свою судьбу.

Его названный друг Кустовцев однозначно имел располагающую к себе внешность, но одновременно с этим было в нём что-то неуловимое, однако не скрывшееся от внимания Вислотского. Были это короткие фразы, стремительные жесты, вроде и бессистемные, но в то же время наведшие Николая Алексеевича на одну мысль, что сейчас за этим разговором не он один изучает присутствующих, Кустовцев тоже был занят подобным.

Бусурыгин же вёл себя нервно, всё больше отмалчивался и в разговоре участия не принимал, лишь постоянно поглядывал на Николая Алексеевича, но не в глаза графу, а на его стёганый домашний халат, будто изучая вышитые узоры, как светская барышня во время бала запоминает фасон новомодного платья, чтобы у своей портнихи заказать такое же.

А барон, окунувшись в свою стихию, ворковал, щебетал, заливался, выспрашивая у гостей разного рода новости и свежие сплетни, возникшие в последнее время и обсуждаемые по всей Москве. К радости Штрефера, Михаил Савельевич оказался кладезем пикантных историй и рассказал их уже с дюжину, доставив тем самым Илье Адамовичу огромную радость.

– А не слыхали вы про новое любовное увлечение княгини Н…ской? – барон вновь обратился к Кустовцеву.

– Ну как же, и про это слыхал. – Михаил Савельевич подбоченившись восседал на диване. Он нарочито медленно подцепил тонкой вилкой кусок мяса и положил себе в рот, тем самым выдерживая драматическую паузу, от чего Штрефер ещё больше воспылал интересом к неизвестному любовнику вышеупомянутой светской особы.

В этот момент столь напряженного ожидания в дверь постучали. На пороге появился Фома Лукич и с поклоном сообщил, что прибыл доктор Морган и ожидает Илью Адамовича для проведения сеанса.

– Неужто три часа? Как быстро время пролетело, – удивлённо запричитал Штрефер.

С видимым сожалением, что ему приходится прерывать столь познавательную беседу, барон напоказ повздыхал, поохал, всеми силами демонстрируя своё расстройство. После чего откланялся и последовал за дворецким. Однако в последний момент задержался у двери, резво крутанулся на каблуках и, оказавшись лицом к господам, громко продекламировал:

Неожиданно Карл Францевич поднялся с дивана, приложил руку к груди и стал раскланиваться в разные стороны.

– Мой друг, вы становитесь популярным поэтом, – тут же отозвался из-за его спины Кустовцев.

– Так это вы сочинили? – Штрефер с восхищением уставился на Зельдина.

– Да, признаюсь, – кивнул тот в ответ. – Это ещё одна моя слабость. Хотя многие называют это даром, слова сами собой в строки складываются. Это четверостишие я сочинил после одного моего сильного проигрыша на рулетке, в нём я обращаюсь к ней, как к женщине. Это так понравилось Фёдору Аристарховичу, что он потребовал себе бумагу и чернила и сразу же записал.

– И часто он за вами записывал? – подал голос Николай Алексеевич.

– Бывало, бывало, – радостно отозвался Зельдин. – Господин Осминов был ценителем…

Не дослушав, граф Вислотский обратился к барону:

– Значит, с этим выяснили. Ваша жена, несомненно, это оценит. Но не стоит больше задерживаться и заставлять доктора Моргана ждать.

Ещё раз вздохнув, но уже с улыбкой, Штрефер покинул чайную комнату.

В отсутствие барона Вислотскому пришлось присоединиться к беседе, чтобы не оказаться плохим хозяином, оставившим гостей без внимания. Николай Алексеевич уже успел для себя составить образы Зельдина и Кустовцева, и теперь можно было расслабиться.

– А что, дорогой наш Илья Адамович жалуется на нервы? – придав лицу серьёзный вид, поинтересовался Кустовцев. – Никогда бы не подумал!

– Вовсе нет, – граф Вислотский еле заметно ухмыльнулся. – Господин барон любитель разного рода новых ощущений, и как прознал он про здешнего чудо-доктора с его удивительным методом излечения, непременно решил испытать его на себе.

На это замечание граф Бусурыгин хрипло вздохнул и прикрыл глаза.

– Ах, неужели же вы, Андрей Арсеньевич, тоже знакомы с этим доктором? – встрял в разговор Зельдин; после обнаружения своего литературного таланта он сделался смелее, но не забыл, что от этой встречи целиком теперь зависит его репутация в свете, поэтому выражение лица имел крайне благовоспитанное.

– Нет, не знаком, – гулко отозвался Бусурыгин. – Сестра моя недолго у него на излечении находилась. Но вскоре отказалась от его услуг, слишком уж невыносимы для неё оказались эти знаменитые процедуры.

– Как жаль, а я слышал о докторе Моргане только хорошее, – сообщил Кустовцев. – Даже сам крепко раздумывал, не стать ли его пациентом и не испробовать ли чудодейственные ледяные ванны. Но как узнал, какова стоимость за сеанс, решил, что и так я достаточно здоров.