Следующий визит должен был состояться к Софье Михайловне Мамоновой. Она недавно удачно разрешилась от беременности и стала матерью двух прелестных крошек. Молва говорила, что мальчики так похожи один на другого, что различить их не может ни родная мать, ни отец. Семейство Мамоновых после рождения близнецов выезжать в свет стало реже, однако с удовольствием принимало гостей в своём доме на Неглинной улице.

Написав короткую записочку Софье Михайловне о своём намерении посетить её и поздравить с малышами, княгиня Рагозина в тот же день получила ответ с приглашением на вечернее чаепитие, которое семья устраивала нынче в пять.

– Эко у них, молодых, всё скоро решается, – недовольно хмыкнула старуха. – То ли в наше время: ответы два-три дня делали, а теперь не успел глазом моргнуть, а уж ждут тебя.

Отношение Рагозиной к Софье Михайловне было сильно подпорчено воспоминанием о содержании злополучного письма, что нашлось в тайнике покойного Осминова.

– И не думала я, что такая приличная с виду особа, – тут княгиня сделала паузу, поджала губы, выказывая своё презрение, потом медленно продолжила: – Может в письменной форме так изъясняться. Откуда только она слов таких набралась, будто уличная девка какая! Дрожь берёт, как вспоминать начинаю. – Рагозина недовольно поморщилась. – И ведь я ничего этого не знала.

Было видно, что последний факт огорчает Анну Павловну больше всего. С её-то всеведением, как она смогла такое проглядеть? И если бы не жалость к Марии Гендель, никогда бы княгиня не стала больше общаться с Софьей Мамоновой. Но дело есть дело, следовало начать немедленно собираться, иначе можно было не поспеть к назначенному часу.

– Катерина, – позвала Рагозина компаньонку – Сегодня у нас выезд. К пяти нас ждут на чай у Мамоновых. С Софьей Михайловной надобно мне повидаться.

– Это та, что про жаркие объятия и влажные поцелуи писала? – припомнила барышня.

– Ну-ну, дорогая, как некрасиво такое повторять вслух, тебе не идёт. – Анна Павловна, однако, улыбнулась, общество барышни ей нравилось всё больше, совместное занятие, как известно, сильно сближает. – Как считаешь, управишься сегодня без мадам Кло или послать за ней?

Катерина задумалась, но потом уверила княгиню, что сможет сама всё устроить, тем более её горничная помогала модистке и наверняка всё хорошенько запомнила. А так как это всего лишь домашнее чаепитие, то и разряжаться в бальный костюм не стоит. Катерина наденет бледно-голубое платье и украсит причёску цветами ему в тон. Лицо же в этот раз она решила не прятать за вуалью, чем некрасивее она покажется, тем скорее на неё перестанут обращать внимание. Спросив об этом разрешение Анны Павловны и получив одобрение, барышня удалилась к себе собираться.

Прибыли к Мамоновым с приличествующим опозданием. Дом оказался полон народу, будто казалось, на вечерний чай было приглашено пол-Москвы.

– Вот тебе и домашние посиделки, – недовольно пробурчала старая княгиня и со вздохом посмотрела на неприкрытое лицо Катерины, к своему удивлению, ужасным оно ей не показалось. Да, барышню красивой назвать было сложно, но и уродиной она не выглядела, а была вполне миловидной, голубые глаза и цветы в волосах отвлекали внимание от массивности её подбородка, придавая чертам лёгкое очарование.

Стол с дюжиной самоваров был накрыт в парадной гостиной, украшенной в русском стиле. На самоварах висели ожерелья из маковых сушек, расписные деревянные тарелки в форме гусей-лебедей с поднятыми вверх крыльями и изогнутыми шеями стояли полные мочёных яблочек, а в глиняных кувшинах разносили клюквенный морс. Гостей встретил и проводил к назначенным им местам сам глава семейства Пётр Семионович Мамонов. Жены его, однако, нигде видно не было.

– А мне Софи как сказала, что вы, ваше сиятельство, соблаговолите посетить наше скромное семейство, я же ей сразу-то и не поверил, – низко склоняясь перед княгиней Рагозиной и целуя ей ручку, пропел Мамонов. Был он высоким жилистым брюнетом с редкой шевелюрой и пышными тёмными не тронутыми сединой усами на овальном лице. – Так она в доказательство мне вашу записочку представила. Очень, очень рад вас у себя принимать. А кто эта милая молодая особа? – игриво спросил Пётр Семионович и прижался усами к ручке Катерины.

– Моя воспитанница, Екатерина Спиридоновна Воронская, – благожелательно ответила Рагозина, чем опять заставила барышню покраснеть от смущения.

– Ах, даже так, – удивился Мамонов. – Вот, значит, вы какая? Ох, простите меня за такую бестактность, просто сегодня я уже не раз слышал ваше имя.

– От кого же? – жёстко спросила княгиня и сдвинула брови, показывая неуместность столь вольных речей о своей воспитаннице.

– От одного из наших гостей, графа Малютина, – хозяин дома перешёл на шёпот. – Молодой граф меня нынче спрашивал, не приглашены ли вы на наш вечер.

Лицо Катерины залилось краской ещё пуще, а тело прошиб озноб. Вот теперь барышня пожалела, что не позаботилась о вуали на своём лице. Спас её веер, на котором настояла княгиня. Поспешно распахнув его, Катерина за ним спряталась.

– Ты его знаешь? – спросила Анна Павловна, обращаясь к дрожащей, как былинка в поле, барышне.

– Да, – тихо ответила та. – На приёме у Ноздриных… Аглая меня многим представляла. Был там и Сергей Миронович…

– Какая же я стала старая, – со вздохом сказала Рагозина, обращаясь к Петру Семионовичу, – не могу уследить даже за своей воспитанницей. И ведь ни словом мне не обмолвилась, – попеняла она Катерине, но голос княгини при этом был мягким.

Мамонов засуетился, чувствуя неловкость от того, что стал причиной этой размолвки между княгиней и её воспитанницей, и поспешно сменил тему:

– Сегодня у нас клубника из нашей собственной оранжереи. Софи придумала организовать, говорит, скоро малыши подрастут и им постоянно будут нужны свежие ягоды. Ох и хозяйственная у меня жена, не нарадуюсь. И за что же мне так повезло с моей Софи?

Устроившись за столом, княгиня послала Катерину поискать хозяйку вечера, было крайне необходимо с ней повидаться, иначе вся затея с визитом теряла смысл. А ещё раз появляться в этом доме Анна Павловна не планировала. Но не успела барышня скрыться в толпе, как место подле княгини оказалось занятым, теперь там сидела сама Софья Михайловна.

– Ваше сиятельство, это такая честь для нас. – Мамонова прижала руки к пышной груди, на которой красовалась изящная брошь в виде полураскрытого бутона розы, украшенная россыпью рубинов и алмазов, и жеманно улыбнулась. – Пётр сообщил мне о вашем приходе, и я сразу поспешила к вам. А то никак не могла оставить моих малюток, они такие славные. Могу глядеть на их маленькие личики бесконечно, а сердце так и трепещет от радости. Вы бы знали, как гордится сыновьями мой Пётр, ни на шаг от них не отходит, только если дела случаются какие неотложные.

Рагозина изобразила не морщинистом лице учтивую заинтересованность, размышляя, как бы остаться с Мамоновой наедине и выспросить о письме. В столь многолюдном обществе этого делать не стоило – даже если говорить очень тихо, всегда найдётся две-три особы с отменным слухом, что прознают о разговоре, а уж потом понесёт молва по Москве. Анна Павловна никогда сплетен не распускала и в старости этим заниматься не намеревалась.

Тем временем Софья Михайловна продолжала щебетать без умолку, теперь она описывала льняные кудельки, что венчали головки её сыновей. Пару раз её пытались отвлечь проходящие мимо гости, но мать неудержимо возвращалась к излюбленной теме – восхищению собственными отпрысками.

– А хотите взглянуть на моих ангелочков? – радуясь своей идее, воскликнула Мамонова и крепко вцепилась в руку Рагозиной. – Пойдёмте, Анна Павловна, уверяю, таких прелестных мальчиков вы ещё в жизни не видели.

Поискав по гостиной взглядом свою воспитанницу и не найдя её, княгиня Рагозина решила, что справится сама, встала и последовала за Софьей Михайловной во внутреннюю часть дома.

Детская комната оказалось столь пышно убрана, что вполне могла сойти за царские покои. Стены и двери были инкрустированы золотом, огромные венецианские зеркала занимали широкие межоконные простенки, а пол был выложен мозаичным паркетом из разных сортов древесины. Что и говорить, отец не поскупился на отделку. Портьеры и мебель здесь были новыми, в дорогом плюшевом бархате. Под полупрозрачным балдахином стояли две резные кроватки, в каждой из которых лежало по младенцу.

– Они и вправду как ангелы, – приладив на нос пенсне и заглянув в кроватки, важно сообщила княгиня. – Мои поздравления. Очаровательные создания.

Софья Михайловна с трепетом взяла одного из близнецов на руки и поднесла его круглое с пухлыми розовыми щеками личико к канделябру. От всполоха свечей или от неосторожного обращения младенец сморщился, сильно покраснел, а потом, раскрыв крошечный ротик, истошно заорал. Однако крик длился недолго, дыхание кончилось и мальчик так же резко, как начал кричать, замолчал, распахнул большие васильковые глаза и уставился ими прямо в лицо старой княгини.

– Ну, что ты, что ты, – затрясла его мать и поспешила отдать малютку подбежавшей няньке. – Только нежно с ним обращайся, он ещё такой маленький и хрупкий.

В этот момент в детскую зашёл Пётр Семионович, он с нежностью посмотрел на жену, поцеловал в лоб вновь начавшего орать младенца, потом склонился над его спящим братом и наконец развернулся к гостье, с гордостью сказав:

– Не правда ли, Анна Павловна, что наши крошки – самые красивые во всей Москве?

Рагозина только хмыкнула. В лицах близнецов не было ни одной чёрточки их законного папаши, зато васильковые глаза и льняные кудри уж слишком подходили по описанию к внешности Фёдора Осминова, неоднократно пересказанной ей подругой Машей.

– Премилые создания, – кивнула княгиня и, решив покончить с делом прямо сейчас, без предисловия спросила: – Пётр Семионович, вы нас не оставите, мне надобно с вашей женой о женском потолковать.

Мамонов обрадованно встряхнулся, вот до чего его жена в обществе поднялась, что сама княгиня Рагозина с ней о делах говорить захотела. Поклонившись княгине и поцеловав довольную Софью Михайловну, он исчез за дверями детской. Рагозина тем временем вынула из ридикюля письмо.

– И ваш Пётр ничего не подозревает? – сухо спросила она, даже не стараясь казаться приветливой.

– Я вас не понимаю, Анна Павловна, – с удивлением в голосе начала Мамонова, затем осеклась, взмахом красивой полной руки велела прислуге удалиться и уставилась на старуху.

– Так что здесь понимать, коли на личиках ваших ангелочков всё написано? Узнаёте? – Анна Павловна продемонстрировала Мамоновой письмо, но в руки не отдала, по взгляду молодой матери было видно, что та узнала злополучную бумагу. – Адресат ваш уж слишком похож на малюток. Те же светлые кудряшки, те же глаза…

Софи побледнела, задрожала, затем рывком подалась в сторону княгини и рухнула перед Анной Павловной на колени, вцепившись в подол её платья.

– Не погубите, ваше сиятельство, только об одном прошу… Не погубите моего Петрушу… Не знает он, а коли узнает, то и меня застрелит, и детишек, да и сам с собой так же поступит. Весь наш род на этом кончится…

– Он уже кончился, – сурово взглянув на детские кроватки, сказала Рагозина.

– Нет, не кончился, я ещё детишек нарожаю, не сомневайтесь. Много, сколько моей жизни хватит. Грех буду свой перед мужем замаливать, – всхлипывая бормотала Мамонова. – А этих в военное училище отдадим, будут империи верную службу нести. Я ведь тогда словно больная была, лихорадка меня всю опутала, помутнение на разум нашло. Фёдор власть надо мной возымел такую, что ничем не могла от неё избавиться. Подарки, какие он только попросил, ему посылала, на встречи соглашалась, будто и не я это вовсе была.

Покачивая головой на такую исповедь (ничего не поделаешь, слабы бывают женщины перед некоторыми мужскими особями), Рагозина опустилась в кресло и спросила:

– Признавайся, когда Осминова в последний раз видела? Да не вздумай мне лгать.

Мамонова, так и не поднявшись с колен, подползла к Анне Павловне.

– Вот как только узнала, что понесла, так с тех пор и не встречались мы. – Софья Михайловна некрасиво высморкалась в шёлковый платочек и им же стала вытирать слёзы. – У меня будто пелена с глаз спала, освободилась от него. Я же тогда сразу к старцу на молебен поехала, повинилась перед ним и перед богом. А он мне говорит, что грех мой велик, да только можно всё исправить. Будет он за меня каждый день молиться, и я сама должна так же поступить. И на храм я тогда половину своих сбережений ведь отдала. После этого на душе легче стало. И сыночки благополучно на свет появились, хотя врач нас с Петей так пугал…

– Дура ты, дура, – только и ответила Рагозина, но без злобы, а с сожалением. – Оставлю я, пожалуй, это письмецо себе, для надёжности. Как случится в вашем семействе новое пополнение, зови, я приеду и в глаза дитяти внимательно посмотрю. Коли будут они на Петровы похожи, отдам письмо тебе. А коли опять мужа обманывать вздумаешь, пеняй на себя, по всей Москве ославлю…

Обливаясь слезами, Софья Михайловна залепетала:

– Спаси вас бог, благородная вы душа, Анна Павловна. Справедливость ваша мне как награда. Не сомневайтесь, я урок на всю жизнь выучила. – Мамонова припала к руке княгини и начала её покрывать поцелуями, затем тихо спросила: – А моё письмо как к вам попало? Неужто Фёдор сам показал?

– Мёртвый он, уж в земле гниёт, – кивнула княгиня и не таясь ответила: – А письмо мои люди нашли у него в тайнике.

Лицо Софи просветлело.

– Ах, – воскликнула она удивлённо. – Вот оно, значит, как. С этой минуты я сделалась совершенно спокойной за свою тайну, коли её знаем только мы с вами, ваше сиятельство. Но будьте покойны, своё обещание перед вами я непременно сдержу. – Теперь уже нескрываемая улыбка играла на губах Мамоновой, слёзы почти высохли, придавая глазам удивительную яркость.

– И эта, стало быть, ничегошеньки не знала, – пробормотала себе под нос старая княгиня и, встав, направилась в гостиную, чтобы отыскать Катерину и поскорее покинуть этот дом.

Катя нашлась сразу. Барышня неподвижно сидела за столом со спрятанным за раскрытым веером лицом и молчала. Рядом с ней стоял нервного вида невысокий молодой мужчина в тёмно-зелёном фраке и что-то отрывисто говорил, то и дело взмахивая руками и переминаясь с ноги на ногу. Щёки его покрывал неровный румянец, голос подрагивал, срываясь на неприятный, похожий на птичий, свист, во всей фигуре ясно читалась неуверенность. Возможно, от этого или ещё по каким причинам он с первого же взгляда сильно не глянулся Рагозиной.

Громко кашлянув и тем оповестив воспитанницу о своём появлении, Анна Павловна с демонстративным недовольством посмотрела на молодого мужчину.

– Екатерина Спиридоновна, мы уезжаем, – сообщила старуха и протянула компаньонке свою тонкую руку.

Стыдливо потупив взгляд, барышня поднялась со стула, нежно подхватила княгиню под локоть и пристроилась рядом с ней. Всё это Катерина умудрилась проделать с раскрытым веером, старательно прикрывая им нижнюю часть своего лица. Но как бы невзначай, что не укрылось от внимательных глаз княгини, Катерина скользящим взглядом пролетела по фигуре стоявшего рядом мужчины.

– Убери это, – резко приказала Рагозина и презрительно ткнула в кружевной веер. – Не стыдись никогда того, что дадено тебе при рождении. А вы, – Анна Павловна смерила суровым взглядом запнувшегося на полуслове да так и оставшегося стоять недвижимым столбом на проходе молодца, – не смейте кружить своими речами голову моей воспитаннице. Она для ваших затей не подходит.

– Но я не имел подобных намерений. – Мужчина поспешно склонил голову и представился: – Граф Сергей Миронович Малютин.

Рагозина в ответ отмахнулась:

– Знавала я вашего батюшку. Здоров он?

– Здоров, благодарю, – покорно ответил граф.

– Вот и славно. А мы уходим немедленно. – И, развернувшись к молодому графу спиной, Анна Павловна важно зашагала к выходу, увлекая за собой дрожащую Катерину. – Не обращай на таких внимания, путного из этого всё равно ничего для тебя не выйдет. Только душу себе изранишь и жизнь загубишь. А будешь знать своё место, вот и сложится всё хорошо.