С раннего утра княгиня Рагозина вновь принялась за дело. Она сидела на широкой кровати, обложенная со всех сторон кожаными, бархатными и атласными альбомами всех возможных расцветок. Здесь же, на прикроватном столике, лежала брошь из тайника Осминова. Анна Павловна не оставляла надежд всё-таки припомнить, где она могла её видеть. Но пока ничего не приходило на ум.
На коленях старой дамы покоился открытый малиновый альбом, на носу, то и дело сползая, сидело потёртое пенсне. Воспоминания о прожитых годах не отпускали княгиню с тех пор, как она перелистнула первую страницу. Стихи, эпиграммы, смешные картинки, оставленные на бумаге её прежними друзьями… Некоторых уж сейчас нет среди живых, а слова, написанные их рукой, вот они – здесь, перед глазами, будоражат и пробуждают забытые эмоции.
Шумно втянув воздух, Анна Павловна перевернула страницу и заскользила взглядом по вензелям красивого почерка. Около дюжины альбомов были изучены от корки до корки, но последнее письмо так до сих пор и оставалось неопознанным. Сначала были просмотрены альбомы последних лет, теперь пошли в дело более давние.
У окна на тахте сидела Катерина. По обыкновению она молчала и почти не двигалась, будто мраморное изваяние, а не живой человек. Она тоже читала альбом, стараясь оказаться полезной своей покровительнице. Изредка барышня взглядывала на Анну Павловну, проверяя, всё ли с ней хорошо, потом вновь возвращалась к страницам.
Недавний выезд старушку сильно утомил, хоть она в этом и не признавалась. Ноги её дрожали пуще обычного, спина сгорбилась, а лицо, без того бескровное и сухое, сморщилось ещё больше. Второй день княгиня не вставала с кровати. По этой причине Катерина подавала завтраки и обеды княгине в постель и велела принести альбомы сюда же, чтобы удержать Анну Павловну от излишних передвижений по большому дому.
Когда в дверь заглядывала Ольга Григорьевна Лисина и в присущей ей нудной-плаксивой манере начинала выспрашивать про здоровье княгини, Катерина мягко, но очень настойчиво выставляла свою тётку из спальни, чем заслужила одобрение старой дамы.
– Иногда мне кажется, Ольга – это мой крест, что мне нести придётся до конца моих дней, – вздохнула Рагозина. – Ну до чего ж она никудышная и слабовольная. Как таких вообще земля русская носит? А потом смотрю на тебя, Катерина, вы же с ней, можно сказать, одна кровь, близкие родственники, а какая в вас разница характеров чувствуется. Она из каждой безделицы такое событие раздуть способна, будто это конец света. Ты же, напротив, ко всему равнодушная выглядишь. По-честному сказать, мне и так, и так не нравится, но уж лучше ты со своей незаметностью, чем она…
Барышня уже привыкла к таким словам княгини и нисколько на них не обижалась, ибо знала, что старушка правду говорит, такой вот уж она уродилась на этот свет, тихой да неприметной. Глядя иногда в зеркало на своё некрасивое лицо, Катерина не задавалась вопросом, за что её так наказали, а смиренно думала, что с такой внешностью ей одна судьба – остаться старой девой. Это её не пугало, ибо другого и быть не могло. Зато давало другие возможности, например понравиться старой княгине. А будь Катя вертлявой красоткой, захотела бы Анна Павловна её в компаньонки? И сама Катерина, не питала бы разве она надежд найти богатого жениха да устроиться в жизни? А так, какие надежды, какие ожидания от жизни? Всё известно наперёд.
Однако же недавнее преображение, что сотворила с барышней мадам Кло, сильно врезалось ей в память. Модное дорогое платье, тонкие шёлковые перчатки, роскошный веер, а главное – вуаль, что прикрывала некрасивую часть лица, и вот она уже не серая мышка, а элегантная светская барышня. Составленная же Аглаей Ноздриной протекция перед её знакомыми и то внимание, которым весь вечер была окружена Катя, нарушили привычный покой в её душе. Прекрасно осознавая, что подобное вряд ли повторится, Катерина довольно быстро успокоилась, решив сохранить воспоминание об этом вечере на всю жизнь.
В спальне княгини вновь установилась тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачивающихся альбомных страниц.
Затея с ремонтом часов оправдала себя на сто процентов, барон с того памятного визита больше ни разу не заглянул к Вислотскому в кабинет и даже ни разу не остановился около его злополучной двери. А зная неторопливый нрав Емельяна, механика, что ещё при батюшке следил на всеми часами в их московском доме, можно быть уверенным, что в ближайшие пару недель часы будут охранять кабинет от вторжения незваного гостя. Значит, за это время и надлежало справиться с поставленной задачей поиска виновного в смерти Осминова.
Не спеша завтракая в уютной голубой гостиной, Николай Алексеевич наслаждался спокойствием и тишиной собственного дома, но в этот момент послышался приближающийся стук каблуков барона, вскоре с довольным лицом вплывшего сквозь растворенные двери в гостиную и занявшего место напротив графа.
– Наши совместные завтраки уже становятся традицией, не так ли, Николай Алексеевич? – промурлыкал Штрефер и со знанием дела стал диктовать лакею названия блюд, которые собирался попробовать.
Рацион графа сегодня состоял из двух ломтиков поджаренного хлеба, куска сыра и небольшого количества паштета из фазана. За завтраком Вислотский старался придерживаться умеренности, но вот от кофе отказаться не мог. Свою привычную чашечку на один глоток он держал двумя пальцами и коротким жестом руки постоянно требовал, чтобы лакей подлил очередную горячую порцию.
– Всё-таки зря, дорогой друг, вы вчера не составили мне компанию. – Илья Адамович с удовольствием обозревал все лакомства, лежащие перед ним на большой тарелке. – Вечерок, я вам скажу, выдался превесёлый, ничуть не хуже наших с вами похождений в игорном доме. Да, да, именно так. И можете себе представить, я опять встретил наших с вами знакомых…
Граф старательно не слушал последующий длинный рассказ, но изредка кивал и криво растягивал губы в подобие улыбки. Штреферу этого было достаточно. Закончил же барон такими словами:
– Ну уж сегодня-то мы с вами доедем до цыган?
В ответ получив дежурный кивок Вислотского, Штрефер возликовал. Он вскочил из-за стола и, к изумлению графа, весьма энергично размахивая руками и притопывая, выполнил несколько танцевальных па, крутя рукой так, будто в ней зажата длинная цыганская юбка. Граф очнулся, осознав, что что-то тут не так, и попытался исправить ситуацию:
– Я обязательно об этом подумаю, дорогой Илья Адамович, но давайте вернёмся к этому ближе к вечеру, и если никаких дел не появится, то так и быть, поеду с вами к цыганам. – По лицу Николая Алексеевича можно было заметить, что он уже придумал с полдюжины таких неотложных дел.
– Ловлю вас на слове! – воскликнул барон и, совершенно довольный собой, вновь сел за стол и продолжил завтрак.
Однако вечером ни одному из дел, придуманных графом, и ни одному из планов, составленных бароном, не удалось осуществиться. Ибо в пятом часу в дом пожаловал визитёр. То был граф Бусурыгин.
– Вы уж простите меня, Николай Алексеевич, что так посередь дня да без предупреждения, но очень прошу вас меня принять… – Грузная фигура графа слегка раскачивалась из стороны в сторону.
– Да что вы, Андрей Арсеньевич, о чём речь. – Вислотский ничуть не расстроился его приходу: если удастся продержать гостя подольше, а потом скрыться в кабинете, сославшись на боль в ноге, вечер закончится, так и не начавшись. – Вы всегда желанный гость в моём доме, не хотите ли наливочки? И вы, Илья Адамович, присоединяйтесь…
– Я же не с пустыми руками пожаловал, – с облегчением вздохнул Бусурыгин. – Ох, господа, если бы вы только знали, какой у меня вчера ужасный день выдался, еле я его пережил, столько хлопот, столько волнений. – Потом, внезапно спохватившись, Андрей Арсеньевич поспешно перебил сам себя: – Ох-ох-ох, что это я сразу о делах заговорил, нехорошо с моей стороны… Прежде всего, граф, разрешите узнать о вашем самочувствии, это ведь для меня главный повод визита к вам, уж очень вы мне давеча взволнованным показались.
Вислотский слегка склонил голову и церемонно ответил:
– Мне приятно ваше внимание к моему здоровью, но будьте покойны, дорогой граф, хуже оно никак не стало. Что до настроения, так оно даже лучше наладилось. Можно сказать, я в тот вечер, что провёл в Доме с фонтаном, замечательно встряхнулся, будто от долгой спячки пробудился, разогнал кровь. А что вы сказали про неприятности, которые вас постигли? Надеюсь, моя маленькая выходка к ним никакого отношения не имеет?
На это граф Бусурыгин как-то замялся, пару раз прочистил горло и повинным голосом начал:
– Какой же вы, граф, однако, прозорливый. Будто мысли мои видите, – вздохнул толстяк. – Всё это из-за той треклятой расписки, что выпала из вашего кармана.
На его заявление Вислотский ничего не ответил, лишь медленно поднял изогнутую серпом бровь и застыл, ожидая продолжения. Штрефер же, наоборот, весь завертелся от нетерпения и любопытства, подался вперёд и уставился на гостя.
Бусурыгин вытянул из глубоких карманов две увесистые бутылки и поставил на небольшой резной столик подле дивана, на котором расположился хозяин дома. После чего Андрей Арсеньевич отёр рукавом пот со лба и втиснулся в предложенное ему кресло. Штрефер уже сидел в соседнем кресле, подле Вислотского.
– Начну-ка я, пожалуй, по порядку, а то от волнения могу перепутать…
И действительно, граф Бусурыгин сегодня совсем не походил на того спокойного и монументального господина, которым он представился в игорном доме. Теперь он был совершенно измученным, с обречённостью во взгляде стариком. Он то и дело тяжело вздыхал и извинялся за это.
– Шампанское вам просил передать купец Сладков, мы с ним приятельствуем, не смог ему отказать, – сказал Андрей Арсеньевич и опять вздохнул: – Ох и денёк вчера выдался…
При упоминании о Сладкове барон просиял, он наклонился к бутылям и, схватив их за изящные горлышки, притянул к себе, картинно поцеловал сначала одну, затем вторую и закричал:
– Где же обещанная наливка? Или я выпью шампанского и прямо здесь учиню какое-нибудь знатное хулиганство, после чего Николаю Алексеевичу придётся выставить меня на мороз в чём мать родила. А я этого никак не хочу допустить. – Штрефер залился смехом над своей шуткой.
Обстановка от этой выходки барона стала значительно веселее и легче. Бусурыгин даже тихо хихикнул, но, вспомнив о чём-то, опять принял скорбный вид. В это время, очень кстати, появился лакей с хрустальным графином и тремя стопочками на подносе. Штрефер и Бусурыгин с удовольствием начали угощаться, Вислотский же отказался, заявив, что пришло время принять его лекарство.
– А теперь прошу, Андрей Арсеньевич, расскажите нам о ваших делах, коль они связаны, как я полагаю, с распиской, – спокойно сказал граф.
– Именно, именно с ней. – Бусурыгин закивал, щёки и нос его порозовели. – Та наша партия в вист сделала странную ситуацию, от которой все вокруг решили, что я являюсь вашим другом и советчиком. Уж как я ни говорил, как ни убеждал их, что за столом мы оказались совершенно случайно, так не слушают, шельмы, не верят моему слову. В ноги кидаются и умоляют составить пред вами протекцию. Ведь как повалили вчера с самого утра, я ещё толком проснуться не поспел, а они уж сидят в рядочек и дожидаются. И всё про расписку ту долговую советуют, как с ней поступить, к кому обратиться.
Граф Бусурыгин, разгорячённый настойкой, никак не мог остановиться:
– А днём ко мне сам Зельдин пожаловал. Трясётся, как осиновый лист на ветру, кожа на лице бледная, аж смотреть противно, словно барышня, того и гляди в обморок хлопнется. Что мне тогда с ним прикажете делать, господа хорошие? Уж он так меня взялся умасливать, только что в ногах не лежал, всё просил перед вами его защитником выступить. Готов он эту расписку по полуторной цене у вас выкупить, лишь бы вы её больше никому не показывали и не вспоминали об ней никогда. Боится он, шельма, что после такого его в домах Москвы принимать перестанут, а там вскоре и до столицы вести докатятся, будет ему дорога в общество раз и навсегда заказана.
Переведя дух и залпом осушив очередную стопочку, Бусурыгин продолжил:
– Я уж прогнать его было собрался, а тут опять доклад: господин Кустовцев Михаил Савельевич умоляет принять. И понятно, он за этого дурня поручился, засвидетельствовал сделку, считай, что сам теперь должником стал. А тут такой скандал на всю Москву! Где это видано было, чтобы от долгов своих дворянин отказывался? Это же предательство чести получается, не иначе! Кустовцев, знамо дело, испугался больше за себя, чем за Зельдина, и очень меня умолял ехать к вам…
Наконец Андрей Арсеньевич стал успокаиваться; слова, что выходили из него вначале с большим трудом, а потом как по маслу, принесли ему сильное облегчение. Ещё сыграло свою роль, что граф Вислотский его не останавливал, слушал.
– И поделом этим прохвостам, – хмыкнул Штрефер. – Будут думать в другой раз, перед тем как людей в заблуждение вводить да лживые речи говорить. Что вы, Николай Алексеевич, на это скажете?
Вислотский сощурился, он был доволен. Всё шло по задуманному им плану. Зельдин и Кустовцев заглотили наживку и сами выползли из своих норок. Да ещё просят о милости.
– Так и быть, – холодно ответил граф. – Побеседую я с ними обоими и решу, как мне с распиской поступить. В четверг устроите встречу, Андрей Арсеньевич?
Княгиня Рагозина сидела и клевала носом, от прочитанного в последние часы в голове сотворилась такая каша, что строчки из одного стишка перемешивались с фразами из другого, вырастая в полную нелепицу. От всех этих завитков и узоров, украшавших старательно выведенные слова, в глазах Анны Павловны начало двоиться. За окном опустился тихий вечер, посыпал мелкий колючий снег, а княгиня всё рассматривала в свете свечей старые альбомы. Спина шибко затекла, пора было заканчивать, напиться чаю и разбираться спать.
Но в самый последний момент, на самой последней странице альбома, княгиня увидела то, что искала. Проведя сухим сморщенным пальцем вдоль строчки короткого пожелания крепкого здоровья, Анна Павловна добралась до подписи. Графиня Шелестова, Ирина Демидовна.
– Ах, – всхлипнула княгиня, прижав раскрытую ладонь к лицу.
– Что случилось? – сорвалась с места Катя и склонилась над плачущей старушкой.
– Ирину нашла, – ответила та почти сразу. – Я ведь видела, что почерк знакомый, да никак не могла вспомнить чей. А вот нашла и вспомнила. Графиня Шелестова писала это письмо, да уж год как умерла она.