«Свободен, больше мне сегодня не понадобишься», – это было сказано Николаем Алексеевичем и на следующий день, после выполнения Громовым пары незначительных поручений, связанных с доставкой бумаг по адресам и посещением дюжины торговцев мануфактурными да заграничными тканями. Розыски успеха не принесли, подобный оттенок розового уже пару лет как был не в моде, засим в лавках такого добра не держали. Однако сообщение об этом графа ничуть не расстроило, а адъютант получил очередной свободный вечер.

Надежды Громова на продолжение разговора о возможном ходе свершённого преступления, что был начат вчера в кабинете, не сбылись.

Пару недель назад Василий сильно обрадовался бы неожиданно выдавшемуся свободному времени. Можно было бы провести его за неспешной беседой с любимой тётушкой или в компании приятелей пойти на променад по улицам города и заглянуть в трактир, где набить брюхо неплохой снедью и весело поспорить меж собой да поделиться разными новостями.

Но сегодня подобные перспективы Василия не радовали. Да и как можно, когда вокруг происходят такие жутко интересные события, а тебя, как ненужную декорацию, удаляют со сцены, засовывают в пыльный и тёмный чулан и там забывают. С последним Громов мириться не собирался. Но единственное, что он придумал сделать, это вернуться во флигель и два часа кряду бродить из комнаты в комнату, ещё раз перебирая в голове все факты, связанные с делом, каждые пять минут натыкаясь то на кухарку, то на горничную, но чаще всего на Глафиру Андреевну.

Собственно, размышления Василия каждый раз приводили в тупик, называемый самоубийством, чем сильно его расстраивали. Выбрав из всех перечисленных графом версий ту, что касалась женщины, прятавшейся за ширмой, как наиболее вероятную, Громов и так и эдак вертел, пытаясь продумать ход случившегося в ванной комнате. Но ошибка, что он совершил накануне, повторялась снова и снова, расстраивая Василия ещё больше. Ну не мог офицер себе представить даму, способную насильно затолкать молодца в ледяную воду и удерживать его там достаточно долго против его воли. Ничего так и не придумав и не прояснив по делу Осминова, Громов продолжил бродить по комнатам, теперь уже размышляя о возможности Зельдина совершить это злодеяние.

Поначалу тётушка только строго глядела на Василия да качала ему вслед головой, но с разговорами не приставала. Видать, догадалась, что племянник пребывает в серьёзном раздумье. Но когда в очередную с ним встречу он, с отрешённым взглядом шагая через столовую, налетел на стул и чуть было не переломал себе об него ноги, Глафира Андреевна не выдержала.

– Или ты мне рассказываешь, что тебя гложет, или придётся мне прибегнуть к крайним мерам, – почти сердито заявила она племяннику, отчего тот даже улыбнулся, потому что знал, что под крайними мерами его милая тётушка всегда подразумевала порку солёными розгами. Она так ни разу в жизни ими не воспользовалась, хоть и грозила ему почти каждый день, что прожили они вместе в деревне.

– Думаю о деле Фёдора Осминова, дом которого мы с Иваном недавно осматривали, – вздохнул Громов, опять приняв унылое выражение.

– И что надумал? – Тётушка не стала спрашивать о сути дела, понимала, что оно связано с графом Вислотским, а значит, обсуждению не подлежит, но была уверена, что кое-какую помощь племяннику оказать сможет.

– В том-то и дело, что ничего, – хмуро ответил Василий. – Хочется мне быть в этом деле полезным, да не знаю как. А граф меня опять отослал…

Тут в дверь флигеля постучали.

– Полезным, говоришь, – призадумалась Глафира Андреевна, да больше ничего сказать не успела, так как в гостиную поспешно зашла горничная.

– Василий Семёнович, к вам пожаловали-с, – сообщила она и странно хихикнула.

– Кто там ещё? – взволнованно спросил Громов.

– Горничная какого-то господина Осминова, так она представилась. Только уж больно чудная она, то ли больная, то ли юродивая, бледная как смерть и на каждое слово руки заламывает.

Услышав заветную фамилию, Василий пулей выскочил в прихожую и чуть не сшиб с ног испуганную Пашку. Девка жалась у самой двери и из-под низко надвинутого на лоб грубого платка сверкала глазёнками.

– Ты как нашла меня? – первое спросил Громов.

– Так ясное дело, – забормотала та в ответ и с силой стиснула ладони. – Коли вы у демона служите, то, значица, в доме демона и проживаете-с. Этот дом на Москве, почитай, каждый знает. А на флигель ваш мне здешний дворник указал. Пришла я по делу сурьёзному. Надобно мне вам об одном рассказать.

Внутри у Громова от радости всё заклокотало, вот сейчас он узнает нечто важное!

– Да ты проходи в комнаты, там удобнее, – поспешил предложить Громов и протянул было к Пашке руку.

Та аж ухнула от испуга, да в стену покрепче вжалась.

– Мне и тут хорошо. И разговор не долгий будет. Я здесь всё выложу и обратно побегу.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Василий, а сам с нетерпением стал ждать.

Пашка помялась немного, сильно боязно ей было здесь находиться, но заговорила:

– Вот вы давеча спрашивали нас, что необычного происходило.

– Ты что-то вспомнила? – Громов с трудом сдерживал своё любопытство.

– Только это не тогда приключилось, а вчера ввечеру. Сначала я внимания не обратила, да потом что-то беспокойство на меня нашло, вот и решила я к вам прибежать. – Пашка поёрзала у стены, собираясь с мыслями, и заговорила уже спокойнее. – Странное я углядела в Порфирии, вернее не в нём самом, а в его хвастовстве. Так он по большему счёту молчун, а тут мы вчера собрались Фёдора Аристарховича помянуть, Аграфена нам по стопочке наливки выделила из запасов. Так, видно, хмель ему в голову ударил да язык развязал.

Громов не сводил с девки взгляда, а та продолжала:

– Вот и стал он хвастать, что скоро, мол, его жизнь переменится и будет не чета нашей теперешней. Будто приключилось с ним нечто невероятное, такое, что представить невозможно. То ли клад он какой нашёл, то ли богатый покровитель у него сыскался. И всё мне про свою новую жизнь сказывал, которая вскорости у него настанет.

– Значит, считаешь, что Порфирий где-то разжился деньгами? – задумался Василий над Пашкиными словами.

– Вот и я его об этом спросила, да только ответил он что-то совсем уж странное. Говорит, что для его новой жизни не только деньги надобны, но и высшее повеление. А чтобы вышло это самое повеление, надобно ему вскорости будет кое-куда отлучиться да одной особе кое о чём рассказать. Будто знает он о чём-то для той особы важном. Но что это за высшее повеление такое да что за особа, я не поняла, а он больше ничего рассказывать не захотел. Но сам в это время рукой в карман полез и вынул оттуда круглые золотые часы! Ну, такие, как господа носят. – Горничная вздрогнула. – И где это видано, чтоб у крепостного часы золотые имелись?

– Вот это да, – многозначительно протянул Громов. – Видать, и в самом деле разбогател… А больше он ничего тебе об этой своей новой жизни не сказал?

– Больше ничего… – Пашка вновь сделалась суетливой, беспокойной, поклонилась Громову да поспешно за дверь шмыгнула.

Сам же Василий, недолго думая, последовал за ней на широкий двор, взлетел по мраморным ступеням и, строго прикрикнув на задремавших у дверей швейцаров, загромыхал сапогами по натёртому паркету.

Барон Штрефер, развалившись в кресле перед накрытым столом, медленно потягивал из фарфоровой чашки травяной отвар, закусывая щепотками кислой капусты, отправляя их в рот серебряной вилочкой. Дворецкий по одному взгляду на барона определил, в чём тот остро нуждается, и повелел Осипу поднести питьё и закуску. Камердинер всё выполнил без промедления и теперь прислеживал, чтобы чашка Ильи Адамовича была всегда наполнена, а капустка не упарилась.

Напротив барона сидел граф и с интересом изучал своего гостя. Интерес этот был вызван рассказом Саида о прошлой бурной ночи, что Штрефер провёл в московских заведениях. По словам черкеса, Илья Адамович куролесил нынче никак не меньше, успел отметиться аж в трёх трактирах, одном второсортном игорном доме и одном уже совершенно неприличном заведении некой мадам Розалин, где заставил всех воспитанниц маршировать задом наперёд, обрядив их в сдёрнутые с окон и дверных порталов портьеры. Те же, кому портьер не хватило, были вынуждены отбивать шаг в чём мать родила. Сам же барон что только не вытворял, первым делом забрался на стол и громко цитировал на память стишок, приводя этим всех присутствующих в удивление. Вот это и было именно то, что вызвало у Вислотского интерес. По тем строкам, что смог запомнить Саид, Илья Адамович декламировал стихи из мнимого предсмертного письма Осминова.

Тяжело вздохнув и отправив в рот очередную порцию капусты, Штрефер протянул:

– Ох, как мне нехорошо. – И, отхлебнув добрый глоток отвара, сказал: – Я и предположить не мог, что ведение расследования столь губительно для здоровья. Боюсь представить, каково самому злодею… Хотя, может, я зря беспокоюсь и это только хорошие люди, такие как мы с вами, граф, с моральными принципами и понятием чести, способны испытывать душевные переживания. А подобные персоны, как этот негодник Зельдин да дружок его Кустовцев, никакими угрызениями совести не мучаются и по ночам спят крепче нашего.

– Так, стало быть, вы считаете их виновниками в смерти Осминова? – уточнил граф.

– Конечно, это совершенно очевидно. Долг огромный, как его выплатить – не понятно. А что может быть проще, чем смерть кредитора? О таком каждый картёжник мечтает. И поручитель тоже заинтересован, ведь коли долг не будет в установленный срок выплачен, то Осминов получит право к нему самому за денежками прийти. И судя по слухам, что в кругах игроков ходят, ни Зельдин, ни Кустовцев большим капиталом не обладают. Вот и выходит, что у обоих сильный интерес в том был, чтобы Осминов на тот свет отправился.

– Но зачем же тогда убийство как самоубийство обставлять? Зачем все эти сложности? – не унимался Вислотский.

– Вероятно, чтобы не началось расследование. Ведь в противном случае они главными подозреваемыми становятся, – ответил барон, не забывая про свой отвар, от коего ему на глазах становилось лучше.

Незримой тенью Осип сновал подле господ, подливая всё новые порции питья в чашку Илье Адамовичу.

– Так как же они, по вашему мнению, смогли всё это провернуть? – уже не скрывая ехидства, спросил граф.

– А вот с этим, Николай Алексеевич, у меня как раз загвоздка и выходит. Но сдаётся мне, я вскоре обязательно что-то придумаю, – ободряюще закивал сам себе барон и вновь захрустел капусткой.

Раздались приближающиеся шаги, и в гостиной появился адъютант графа. Щёки его раскраснелись, а глаза светились таким азартом, будто на охоту собрался.

– Что случилось, Василий? – холодно начал граф.

– Ваше сиятельство, появились новости, только сейчас побывала у меня горничная Пашка, ну та, что у Осминова в услужении была, – ещё не до конца восстановив дыхание, стал докладывать Громов. – Говорит, что с их лакеем Порфирием что-то неладное творится. Будто деньги у него большие взялись невесть откуда и, что самое главное, стал он готовиться к новой жизни.

Николай Алексеевич нахмурился, перекинулся взглядами с бароном и сказал:

– Может так получиться, что это пустое, но… – Вперив сузившиеся почти что в щёлки глаза в своего подчинённого, Вислотский продолжил: – Но может и толк выйти. Если это имеет касательство к смерти Осминова, то… А больше горничная тебе ничего не сказала?

Василий ахнул, конечно, как же он мог позабыть!

– Порфирий говорил ей про высшее дозволение или повеление, что-то такое… И что он собирается кому-то о чём-то рассказать. Вот это и приведёт его к новой жизни.

Рядом раздалось кряхтение: неловко подцепив очередную порцию капусты, барон дёрнул рукой так, что полетела она прямиком на паркетный пол. Насупившийся Штрефер, по виду сильно расстроенный этой своей неловкостью, забормотал извинения.

– Ох, видно, слишком много я вчера выпил, – запричитал барон. – И руки мои теперь меня не слушаются. Вот ведь какое безобразие учинили!

– Полно вам, Илья Адамович, – с лёгкостью отмахнулся Вислотский. – А ты, Громов, пожалуй, займись-ка делом, присмотри за лакеем. И коли пойдёт он куда, постарайся вызнать, к кому да зачем. И мне сразу докладывай.

А пол уже вновь сиял чистотой – графский камердинер знал своё дело.

Не чуя под собой ног от счастья, Василий поспешил к себе во флигель. Ему вновь поручили ответственное дело! Хорошо бы вышло оно чрезвычайно опасным, тогда бы представился шанс проявить свою храбрость и отличиться, чего Громов особенно желал.

– Вот теперь я знаю, чем мне пользу делу принести! – Василий бросился к Глафире Андреевне, встречавшей его на пороге столовой, нежно обнял тётушку и, расправив плечи, энергично зашагал прочь. – Вы меня к обеду не ждите, я поздно буду.

Глафира Андреевна только вздохнула ему вслед, прижав обе руки к сердцу.

Тем временем Василий принялся активно рыскать по флигелю и вскоре нашёл то, что искал – старый сундук. Обнаружился он под лестницей, облепленный прокопчённой пылью и паутиной. Внутри сундука лежали старые поношенные рубахи, пара линялых штанов и засаленный, но не до безобразия зипун. Шапки там не было, и Василий решил взять свою, но вывернуть наизнанку для общего неряшливого вида. Теперь из зеркала на Громова смотрел неприметного вида мужичина, каких на улицах Москвы можно было встретить в большом множестве.

– Отличная маскировка, никто так меня теперь не узнает. – Он весело подмигнул своему отражению, проверил и потуже затянул все завязки и вышел на улицу.

Всю дорогу до дома Фёдора Осминова Громов припоминал рассказы Фролова о том, как тот выслеживал разных людей. Приём с переодеванием был одним из моментов, на котором молодой полицейский часто акцентировал внимание, объясняя, что одеваться нужно соответственно тому объекту, за которым устанавливается слежка. Если окажется твой костюм наряднее и богаче, чем тот, что на объекте, так, скорее всего, тот тебя заприметит, ведь люди часто обращают внимание на тех, кто выше их по доходу и положению. Если же облачиться в лохмотья, то, опять же, привлечёшь внимание объекта, только уже с другим знаком, будет он от тебя шарахаться, как от прокажённого. Это тоже нам совсем ни к чему. А вот если одеться совсем немного, но поплоше, чем интересный нам субъект, вот тогда-то он тебя совсем замечать и не будет.

Громов и вырядился, как средний бедняк, но не совсем пропащий, у которого копеечка на щи с краюхой хлеба всегда водится, но не более того. Хотя это, конечно, было наружное впечатление, под старой рубашонкой да засаленным зипуном у Василия была надета плотная фуфаечка, а на ногах тёплые подштанники. План его заключался в том, чтобы понаблюдать за домом покойного: кто приходит туда, кто уходит, а если Порфирий вздумает отлучиться, то за ним увязаться и проследить, куда и зачем пошёл.

В опускающихся на город сумерках Громов добрался до места и, втиснувшись между покосившимся забором и кирпичной стеной дома, что стоял на противоположной стороне улицы, свернулся калачиком и стал совсем незаметным. Надвинув поглубже шапку, он осматривал окна осминовского дома. На втором этаже шторы были опущены, видно, никто после смерти Фёдора туда не заселился. В окнах первого этажа пару раз мелькнула фигура кухарки, один раз задержалась у окна и широко зевнула Пашка. По двору, вяло помахивая метёлкой, больше для виду, чем для порядка, прошёлся старик Сидор, разгоняя грязную талую воду в лужах. Через какое-то время к дворнику подбежал Порфирий, что-то сказал ему и поспешил в дом. Сидор за ним. И тут же в одной из комнат на первом этаже замелькали свечи, тени фигур.

– Обедать, стало быть, будут, – догадался Василий и пожалел, что не взял с собой чего-нибудь пожевать.

На сегодня в доме Осминова ничего более не произошло, никто никуда не отлучался, никто из посторонних не являлся. Так, просидев в своём укрытии ещё часа три, Громов отправился восвояси. Но решимость его от этого не убавилась: опять же, по рассказам Ивана, можно и неделю в засаде просидеть, рано или поздно обязательно что-то узнается или приключится.