Просидел Василий Громов у окна всю ночь, да заснул под самое утро и не увидел, как вернулись граф с бароном. Только когда совсем рассвело, Глафира Андреевна, поднявшись и по заведённому ею порядку начав день с хозяйственных распоряжений, обнаружила, что кровать племянника пустует, а сам молодой человек сладко сопит в кресле, натянув на голову покрывало.

– Как же это прикажешь понимать? – весело усмехнулась тётушка и потрепала Василия по взъерошенным волосам. – Что это за новая мода такая в кресле ночевать?

Громов вскочил на ноги, заметался перед окном, высматривая что-то во дворе. Потом неловко клюнул Глафиру Андреевну в щёку и, пожелав ей доброго дня, убежал. Тётушка только головой покачала ему вслед, ох уж эта молодёжь, всё-то у них суета да торопливость. Это от жизни в большом городе приключается, людей здесь множество, и жизнь быстрее от этого протекает. Женщина вздохнула, надо бы летом в деревеньку свою наведаться.

Приведя себя в порядок, Громов выскочил из флигеля и рысью кинулся через двор к особняку. В это же время в ворота зашли двое. В высоком молодце Василий сразу признал своего товарища Ивана Фролова, второго же видел впервые. Был он неказистым на лицо, весь в оспинах, зато видным фигурой мужиком.

– Будочник Афанасий Горохов, – отрапортовал тот, когда увидел, как Фролов радостно пожимает Громову руку.

– Николай Алексеевич велел свидетеля доставить, – пояснил Иван. – Может, и нам поприсутствовать получится? – и подмигнул приятелю.

Непременно! Может, что нового узнать удастся или какое поручение после этого образуется. Все трое вошли в дом. Громов побежал вперёд докладывать. Начальник ждал гостей в кабинете, ставшем для графа привычным местом пребывания в доме.

– Заходите, заходите, – нетерпеливо начал Вислотский.

– Доброго вам здоровья, ваше сиятельство, – низко поклонился Горохов. – Прибыл по вашему требованию и готов отвечать на любые вопросы.

– Отлично, отлично, – закивал ему граф, по бледности кожи и тёмным отметинам вокруг глаз которого можно было понять, что выспаться ему сегодня опять не удалось. – Так, значит, вы и есть тот будочник, что первым оказался у тела Фёдора Осминова?

– Так точно, именно я и есть он, – немного запутавшись в словах, прогудел мужик. – Я ж как раз там недалеко на посту стою, вот и в тот вечер службу нёс. Я завсегда на своём посту, не извольте сомневаться.

– А как же сегодня? Пришлось пост оставить? – прищурившись спросил граф.

– Да как можно? Никак нет, ваше сиятельство. – И мужик покосился на полицейского Фролова. – Вот как Иван, извините, по батюшке не припомню, передал моему начальству ваше приказание, так мне сразу конец дежурства и вышел, но с условием, что потом в двойном размере отработаю.

– Ну и начальство у тебя, Горохов, – усмехнулся Николай Алексеевич.

– Рад стараться, ваше сиятельство!

– Ладно, давай вот как мы с тобой договоримся. – Вислотский пожевал губу и строго глянул на будочника. – Ты сейчас мне всё в подробностях расскажешь: как позвали тебя, как тело тебе показалось, да что, может, необычного вокруг приметил. А потом мой адъютант тебя на кухню проводит, там и накормят, и напоят всем, чем только пожелаешь.

Горохов пошатнулся, так от этой перспективы у него закружилась голова и в горле пересохло. А граф всё продолжал:

– А если в твоём рассказе что интересное услышу, пару серебряных рублей в награду получишь. Один себе заберёшь, а второй жене снесёшь. Жена-то у тебя имеется?

– А как же, имеется, хорошая жена… – сглотнул Горохов.

– Вот и славно. – Николай Алексеевич немного переменил позу в кресле, поближе протягивая ногу к огню, затем указал Василию и Ивану на стулья у стены и приготовился слушать.

Прошлогодняя история, что имела место в особняке княгини Рагозиной и в которой граф Вислотский принимал не последнее участие, а может быть и наипервейшее, изменила Николая Алексеевича. Теперь он ловил себя на том, что приглядывается и прислушивается к таким персонам, как этот Афанасий Горохов. На такого граф раньше и внимания бы не обратил, даже не повернул головы в его сторону, не скосил своих проницательных зелёных глаз.

Рассказ Горохова получился длинным и подробным, старался мужик вовсю. Сначала припомнил всё, что в тот день на его перекрёстке случилось, как одна коляска с другою не разъехалась да обоих колёс по левому боку лишилась. Потом две кухарки подрались возле грязной проталины: ни одна, ни другая не хотела дорогу уступать, так в конце концов обе поскользнулись и в грязь угодили, то-то народ бабы потешили.

– Потом, стало быть, всё спокойно было, покамест этот не прибежал. Ухватил меня за рукав и ну тянуть. – Горохов выпучил глаза для пущей театральщины, очень уж ему обещанные графом серебряные рублики душу грели. – Звать его Порфирием, я запомнил, он у того мёртвого барина лакеем служит.

Здесь будочник стал припоминать и описывать внешность лакея, граф слушал, лишь сплёл пальцы, опёрся локтями о подлокотники, да так и застыл. Далее рассказ мужика пошёл о Пашке, что встретила его у порога, досталось ей много нелестных слов, смысл которых сводился к тому, что девка истерическая и жизни не знает, а как выпила она по требованию Горохова стакан наливки, так сразу и смолкла, стало быть, успокоилась.

– Вот кухарка тамошняя совсем другое дело, весьма рассудительная баба, – на одном дыхании вещал Афанасий. – Она-то меня к покойнику и провела. А за нами все остальные потянулись, это значит Пашка и Порфирий. Доложили мне, что там ещё дворник имелся, но был он хмельной и во ту пору дрых.

Далее следовало длительное в мелких подробностях описание ванной комнаты и тела отдавшего богу душу барина. Описание это повторяло картину, виденную Василием своими глазами, а также рассмотренную им на полицейских рисунках. Адъютант от этой скуки начал отвлекаться и невнимательно слушал. Как вдруг граф, который сильно походил на задремавшего, резко оборвал рассказчика:

– А зачем ты, негодник, ведро-то поднял да на другое место перенёс? Неужто не знаешь, что на месте преступления ничего трогать нельзя?

– Какого преступления? – удивлённо охнул Горохов.

– Эх, не об этом сейчас, – сердито отмахнулся Вислотский. – Лучше ещё раз повтори: ты взял ведро из-за ширмы, оттуда, где стоял бочонок с остатками растаявшего льда, затем поставил его у окна. Так?

– Почти так, – кивнул мужик. – Ведро это у самого края ширмы стояло, вроде за ней, а вроде и нет. И в бочонке, почитай, никакого льда и не было, одна водица на дне поблёскивала…

– А сможешь припомнить, как это ведро поначалу стояло, дном вверх или дном вниз?

– Дном вверх, ваше сиятельство, дном вверх, и как это вы догадались? – обрадовался будочник. – Вот это меня тогда и заинтересовало, странно оно как-то стояло, шиворот-навыворот. Вот я его и взял посмотреть, а потом под окошко поставил… Не думал я, что это важно…

По виду Горохова было понятно, что с рубликами он уже распрощался, а теперь и с обедом, похоже, не заладится. И поделом ему, сделал такую глупость. Понуро переминался он с ноги на ногу перед графом и ждал.

– Ох, Горохов, Горохов, – вздохнул Николай Алексеевич. – Плохо, что ты улики руками хватал, да хорошо, что признался в этом. Теперь можешь быть свободен, но вскорости понадобишься мне вновь. – Граф вынул из кармана обещанную награду и протянул мужику, который от неожиданности радостно присвистнул. – Василий, проводи Афанасия на кухню, а сам возвращайся.

Когда же Громов снова оказался в кабинете, Ивана там уже не было. Николай Алексеевич стоял, склонившись над письменным столом, и что-то на нём внимательно рассматривал. В образовавшейся тишине Василий явственно услышал тихое монотонное пощёлкивание, на которое ранее не обратил внимание. Раздавалось оно со всех сторон. Обведя взглядом кабинет, он с удивлением отметил, что за последние сутки часов в этой комнате сильно прибавилось. На каминной полке стояли сразу трое ходиков, в шкафу ещё с полдюжины и одни на нём. По разным сторонам от окна и в дальнем углу кабинета колоннами возвышались короба напольных часовых шкафов. Все часы показывали разное время, но в пределах пяти минут. Василию новое оформление кабинета очень понравилось, особенно звуки, что издавались механическим хором.

– Василий, поди-ка сюда, – подал голос граф.

На столе царил полный хаос, но это только на первый взгляд. В самый центр был помещён коралловый лоскут от женского платья, вокруг него крестом лежали четыре рисунка, причём на одном из них теперь стоял блестящий напёрсток. Присмотревшись, Громов обнаружил, что напёрсток находится аккурат возле нарисованной ширмы.

– Ведро! – как-то по-детски обрадовавшись, воскликнул Василий. – Теперь на том месте, где было во время самоубийства Осминова.

– Предположительно, – туманно ответил граф, продолжая балансировать на одной ноге, склонившись к столу.

Далее по разные стороны от картинок находились аккуратно свёрнутая белая простыня, причём таким образом, что разрез на ней оказался в середине этого свёртка и был хорошо виден, и долговая расписка на имя Осминова. Поверх расписки лежал небольшой клочок бумаги с выведенным на нём именем – Михаил Савельевич Кустовцев, банковский служащий. На самом углу стола громоздилось перевёрнутое вверх дном ведро. Книга на латыни, что последние дни читал граф, исчезла.

– Я вижу, что ты чего-то недосчитался. – Наконец граф выпрямился и направился к ставшему его любимым креслу. – Не всё мне одному голову ломать, – усмехнулся он. – Старая княгиня Рагозина пусть тоже постарается.

– Значит, письма и драгоценности у Анны Павловны? – в очередной раз выказал свою сообразительность Громов. – Вы считаете, что она сможет установить тех, кому они принадлежат?

– Очень надеюсь, что да, – кивнул граф, он уже сидел перед горящим камином.

Николай Алексеевич привычным жестом вынул и раскрыл карне де баль, молча посмотрел на исписанную значками костяную страницу. Его брови тут же соединились у переносицы, лицо напряглось, взгляд метнулся к огню, потом на адъютанта и вновь застыл на книжице.

– Я полагаю, что самоубийства здесь не было, – безэмоционально сообщил Вислотский и коротким взмахом руки велел Василию сесть напротив.

– Но как же это? – озадаченно проговорил адъютант. – Так в газете написано, да и в полиции ничего подозрительного не усмотрели.

Граф покачал головой, с сожалением посмотрев на своего помощника. Василий и сам уже понял, что его аргументы не выдержат даже самой слабой критики, и постарался исправиться:

– Николай Алексеевич, значит, вы душегуба разыскиваете, что с Осминовым такое учинил? А что на это Анна Павловна и Мария Юрьевна говорят?

– Никому пока об этом рассказывать не следует, – повелительно уточнил граф и задвигал бровями. – Пусть убийца до поры чувствует себя спокойно, я же тем временем получу возможность без спешки обдумать все детали… Вот хоть начнём с описания характера самого Осминова. Что о нём думаешь?

Вислотский откинулся на спинку кресла, сложил пальцы, словно во время молитвы, и приготовился слушать. Громов же от такой неожиданности сперва оробел, но потом решил высказать все свои соображения:

– По словам горничной, был Фёдор Осминов видным красавцем и имел большое влияние на особ женского пола. Многие искали с ним встреч, и многие их получали, раз было принято у него, чтобы Пашка гостей к нему заводила. Вообще, прислуга о нём с уважением отзывается. Говорят, что серьёзный был господин.

Граф одобрительно кивнул и тут же уточнил:

– А вот по словам княгини Рагозиной, Осминов был тем ещё негодяем и прохвостом. Некоторые его поклонницы да полюбовницы были сильно преклонного возраста. Такие связи ни с каким благородством рядом не стоят. Согласен со мной?

– Так как же нам понять, кто таков был этот Осминов?

– Давай-ка мы посмотрим не на то, что о нём говорят, а на то, как он жил. Что в нём такого отличительного было? Здесь нам известно, что был он сильно к порядку приучен, всё по часам делал. И поднимался, и столовался, и ванну принимал… Это многое про человека сказать может. И заметь, раз был у него такой уклад, то могли это знать и его знакомые да приятели, уж про женщин, что наведывались к нему в это время, и говорить не будем. Выходит, что много народу было в курсе его привычки в три часа пополудни принимать ванную. Вот недоброжелатель мог этим знанием и воспользоваться…

– Выходит, душегуб был с ним знакомым? – заинтересованно предположил Громов.

– По всей вероятности, да, – пальцы графа переплелись меж собой. – Теперь обратимся к последнему дню жизни Осминова. И если Пашка ничего не напутала и в ванную действительно тайно проникла женщина в розовом платье, то далее возможно несколько вариантов развития событий. Неоспоримыми здесь остаются следующие факты. Первый – в конце дня Фёдор Осминов оказался мёртв, хотя в три пополудни был жив. Второй факт – лёд из бочонка был перемещён в ванную. Третий – на ширме оказался лоскут розовой ткани. И четвёртый – ведро стояло перевёрнутым. Итак, – граф внимательно посмотрел на своего адъютанта, – опираясь на эти факты, получаем следующие варианты развития событий. Самый первый и самый очевидный каков?

Василий сразу же выпалил:

– В три часа дня Осминов идёт принимать ванну и застаёт в комнате даму. У них случается размолвка, в результате чего дама мечется и цепляет платьем за ширму. После ссоры она покидает его дом, а Фёдор, находясь в расстроенных чувствах, решает покончить с собой… Ох, только убийства здесь не получается, – растерянно забормотал Василий. – Тогда может быть так. Увидев в своей ванной комнате некую особу, Осминов ставит ей ультиматум: либо ты становишься моей… – Здесь Василий запнулся и сильно покраснел, но продолжил: – Либо я убиваю себя. Дама отказывает. И Осминов на её глазах кидается в ванну со льдом и замерзает насмерть. Поняв, что случилось непоправимое, дама решает убежать и неловко задевает платьем за ширму…

– Обе версии сплошная глупость, к тому же в них отсутствует убийство и не учтён четвёртый факт, – холодно заметил Вислотский и отвёл глаза от адъютанта.

– Перевёрнутое ведро? – уныло спросил Василий.

Громов смотрел на неподвижный профиль начальника, и мысль о своей бесполезности с новой силой охватила. Вот опять он сплоховал, ничего толкового придумать не смог. Сколько ещё Николай Алексеевич будет терпеть подле себя такого неумелого помощника?

– Оно самое, – подтвердил граф и через паузу продолжил: – А теперь давай допустим: что, если женщина не сразу показалась Осминову, а поначалу спряталась за ширму?

Граф резко поднялся из кресла и заковылял к письменному столу.

– А ну-ка, Василий, попробуй проделать такое, – позвал он адъютанта и протянул ему ведро. – Садись на него!

Неожиданное поручение вышло Громову, да с таким начальником давно бы уж следовало к этому привыкнуть. Но и на этом спасибо, хоть к этому Василий оказался пригодным. Офицер повертел ведро в руках, потом поставил его на пол, как раз донышком вверх, и уселся, словно на низкий табурет.

– Вот тебе и ответ, почему ведро смятым оказалось, – хмуро хмыкнул граф. – Теперь тебе понятно, что особа, проникшая в ванную комнату Осминова, явилась туда без приглашения? Пришлось ей прятаться за ширмой да, на ведре сидя, время коротать. А было бы это не так, то расположилась бы она на тахте или стуле.

– Но зачем ей это понадобилось? Неужели она с самого начала задумала это убийство? – Поднявшись на ноги и вернув теперь ещё больше измятое ведро обратно на стол, Громов в задумчивости стал тереть лоб. – А Фёдор, получается, обнаружил её, когда за ширму заглянул, чтобы лёд в ванну добавить. Почему же он продолжил свой ритуал с ванной, а не кликнул слуг, чтобы вывели её прочь? Совсем нелепо получается.

Помедлив, Николай Алексеевич тихо сказал:

– В доме четверо слуг, которые уверяют нас в своей честности и преданности хозяину, рассказывая о его положительных качествах. Но не известно, как там было на самом деле. Ведь могли они все быть в сговоре и специально рассказывать одно и то же, прикрывая друг друга… И долговая расписка, какой отличный мотив для убийства. Зельдин с Кустовцевым оба заинтересованы в кончине Фёдора. Ведь про то, что долг так и не был оплачен, узналось по случайности. Не отправь я вас с Фроловым обыскивать дом покойного, так бы и забылся этот долг… – Граф стоял удивительно прямо и, казалось, разговаривал сам с собой, позабыв о присутствии Василия. – И то, что случилось в Доме с фонтаном, ещё принесёт свои плоды, графа Бусурыгина мы ещё увидим…

Наконец Вислотский перевёл строгий взгляд на своего адъютанта.

– Подождём, что княгиня Рагозина разузнает. Брошь и четыре компрометирующих письма…

– Это может указать как раз на ту особу, что пряталась за ширмой, – с надеждой в голосе отозвался Громов.

– Одно письмо написано рукой княгини Гендель, подруги Анны Павловны… И непременно стоит взглянуть на этого доктора Моргана… Надо обдумать все варианты…

Тут в дверь постучали, Громов от неожиданности подскочил на месте и бросился открывать. На пороге стоял лакей с подносом для писем.

– От княгини Рагозиной графу, – звучно воскликнул он.

– Неси сюда, – приказал граф и, получив письмо из рук адъютанта, разломил печать и развернул листок. – Хм, старая лиса постаралась на славу… – И протянув письмо Громову, велел: – Ознакомься.

На дорогой белой бумаге красивым почерком было выведено несколько строк, содержащих информацию следующего характера. Мария Юрьевна Гендель свою последнюю встречу с Фёдором Аристарховичем имела где-то за месяц до его смерти, проходила она в её доме на Большой Дмитровке и была весьма непродолжительной. Между ними случилась незначительная ссора, после чего Осминов поспешил покинуть дом и больше попыток встретиться не предпринимал. Мария Юрьевна повела себя как истинная аристократка и тоже примирения не искала.

Далее сообщалось, что опознаны два почерка из трёх, но имён не называлось, ибо княгиня писала, что хочет сначала сама всё проверить.

В самом же конце письма находилась приписка, что доктор Морган готов принять Илью Адамовича в ближайший четверг в три часа после полудня и что барону Штреферу надлежит за сутки до лечебного сеанса непременно прекратить употребление крепких напитков. Приём состоится в особняке графа Вислотского, где барон в настоящее время проживает.

От размышления о прочитанном Громова оторвал новый стук в дверь, только теперь он был мягким, будто царапает кто-то коготком. За дверью вместо ожидаемого лакея, стоял невысокий щуплый мужичонка в потёртом кафтане и с торчащей во все стороны спутанной седой бородой.

– Здрасьте-с, – тихо сказал мужичок Василию и хотел было проскользнуть мимо него в кабинет.

Офицер не сдвинулся с места, закрыв дверной проём своей широкоплечей фигурой.

– Кто таков и что здесь делаешь? – сурово навис он над мужичком.

– Так я это, к его сиятельству, получил от него письмецо с Саидом… – сробел от грозного вида Громова пришелец. – Емельян Сироткин…

И тут произошло удивительное действие: как услышал Николай Алексеевич имя мужичка, так поспешно поднялся из кресла да сам ему навстречу заковылял, а глаза при этом недобро полыхнули. Отодвинул он своего адъютанта, приглашая Емелю в кабинет, затем перевёл сощуренные, словно у кота, глаза на Василия и сказал:

– Свободен, больше мне сегодня не понадобишься.

Кое-как проснувшись, а за окном уж день к концу клонится, Илья Адамович сладко потянулся. Ох и хороша вчера ночка выдалась, славно они с Николаем Алексеевичем повеселились, будет что вспомнить. Пора на новые подвиги собираться. В том, что граф и в эту ночь составит ему компанию, Штрефер не сомневался. Вот он какое положительное влияние на Вислотского оказывает, что граф в свет выходить начал. «Может, сегодня и до театра доберёмся? – подумал барон. – Хотя что там в этом театре делать, скука смертная. Лучше всего к цыганам его отвезти да напоить крепкой, чтоб душа расслабиться смогла и запеть, заплясать, звеня бубенцами, да закружить разноцветными юбками».

В залах и переходах лакеи зажигали свечи, по дому перемещаться теперь было одно удовольствие. А какие сдобные молоденькие служанки порхали по гостиной, куда только что зашёл Штрефер, аж в носу засвербело, как от хорошего табака. Увидев прямую фигуру дворецкого, барон обратился к нему:

– Скажите, любезный, где я могу найти Николая Алексеевича?

– Он целый день в кабинете пребывать изволит, – с поклоном ответил Фома Лукич.

Радостно прибавив шаг, барон поспешил в указанное место. Как уже повелось, без стука, он распахнул дверь и практически впрыгнул в комнату. Граф сидел перед камином и массировал ногу. Илья Адамович, готовый излить в монологе завлекательные перспективы, что нарисовал он на грядущую ночь, внезапно замер и прислушался. Расширенными от ужаса глазами он обвёл кабинет, в котором тикали и звякали, обступив барона со всех сторон, почти два десятка разносортных часов и ходиков.

– Что это такое? – прохрипел барон не своим голосом и уставился на Вислотского.

– Ну как же, мой друг, – вальяжно откинувшись на спинку кресла, сказал граф. – Неужто не помните, как сами мне давеча советовали вызвать часовых дел мастера? Для удобства все часы в доме по моему приказу снесли сюда, в кабинет, чтобы работу скорее управить.

Кивком головы граф указал на косматого мужичка, что сидел в углу комнаты в окружении множества свечей и что-то мастерил, постукивая молоточком. Штрефер на это ничего ответить не смог, лишь с силой зажал ладонями свои уши, отчего они мгновенно побелели, развернулся на каблуках и пулей вылетел вон, даже не заметив той довольной улыбки, что появилась на холодном лице графа.

– Надеюсь, мой друг, вы сюда в ближайшее время не сунетесь… – промурлыкал Вислотский и вновь занялся своей ногой.