Купец Сладков без умолку трещал, рассыпаясь в благодарностях и выражая своё самое искреннее почтение графу Вислотскому и барону Штреферу. Не забывая подгонять и без того поспешающих половых, он размахивал рукавами своего широкого кафтана.

– Это ставь сюда, а это – сюда. Да беги поскорее опять на кухню, икорки неси осетровой да груздочков солёных и самый большой кувшин клюквенного лимонада…

В такой суете, что случилась вокруг прихода господ, начать игру было совершенно невозможно. Купец крутился, стараясь уместить все заказанные им закуски на небольшом приставном столе, где уже пыхтел круглобокий самовар. Старые знакомые графа ещё по прежним временам стремились напомнить о себе и получить в ответ хотя бы взгляд в их сторону. Новые же знакомые барона не отставали и полностью завладели вниманием Ильи Адамовича, зазывая его кто в гости, а кто на партию в вист.

– А вы сюда зачастили, – весело хохотнул толстяк в модном фраке, напоказ вытащил из кармана золотые часы и стал крутить их в пальцах. – Да сегодня что-то рановато явились…

Барон отвечать на подобное замечание не нашёл нужным и обратил всю свою доброжелательность на следующего подошедшего знакомца.

Ход вещей Николая Алексеевича вполне устраивал. Откинувшись на спинку своего стула, удобно протянув под столом ногу и незаметно для окружающих рассматривая лица игроков за соседними столами, граф вяло кивал подходившим господам, кому-то отвечал, кому-то степенно кланялся, продолжая, однако, сидеть на стуле. Потом жестом поблагодарил хозяина за принесённое угощение и с усмешкой спросил:

– А что-то шампанского не видать, неужто всё выпили?

Окружающие оживлённо заговорили, видимо, ожидая продолжения веселья.

Сладков покачнулся, схватился за сердце и что-то извиняющимся тоном забормотал. После вчерашнего возлияния, которое здесь учинил Илья Адамович, изничтожив все хозяйские запасы, купец ещё не успел их пополнить. В наличии были разные вина, но без «весёлых пузырьков», как окрестил их вчера Штрефер.

Вислотский сморщил нос, демонстративно погладил набалдашник своей трости и велел Сладкову побыстрее убраться с глаз. Низко кланяясь, купец скрылся в соседнем зале, радуясь тому, что чудом избежал побоев, ибо был знаком с прежними нравами графа не понаслышке. Игроки же, наблюдавшие побег Демьяна Герасимовича, провожали его громкими возгласами и смехом.

– Теперь-то ты запасёшься шампанским на год вперёд, иначе несдобровать…

Вечер постепенно вернулся в обычное своё русло. За соседним столом закурили сигары, и сизый дым поплыл по дубовому залу, смешиваясь с запахом воска от горящих в большом множестве свечей. Разговоры зажурчали ровно, лишь изредка прерываясь возгласами счастливчиков или плаксивыми стонами тех, кого госпожа Удача сегодня решила обойти стороной.

За столом, где занимали места граф Вислотский с бароном Штрефером, игра шла вяло. Вторую пару игроков составляли совсем молодой господин, представившийся князем Родиславским (с ним барон свёл знакомство вчера), и завсегдатай заведения, круглолицый и толстощёкий граф Бусурыгин, с которым Николай Алексеевич был некогда знаком. Ему было чуть за сорок, но из-за своей грузности и одутловатости выглядел граф Бусурыгин значительно старше. Ставки, несмотря на видные фамилии собравшихся за партией, были мизерные, так сказать, не вызывающие никакого азарта, и постепенно зрители, что надеялись из первых рядов понаблюдать за интересной игрой, заскучали и один за другим отползли к другим столам.

Улучив момент, когда вокруг никого из зевак не осталось, граф наклонился к Бусурыгину и, понизив голос, спросил:

– Андрей Арсеньевич, а неужели же за моё вынужденное отсутствие в свете столь изменились правила, по которым живут игроки?

Штрефер, не изменив выражения лица и продолжая снисходительно улыбаться и кивать князю Родиславскому, внимательно прислушался. Ещё в карете, когда граф завёл разговор о разного рода махинациях, что проворачивают бесчестные картёжники с целью финансовой наживы, он заподозрил, что его друг не просто так согласился отправиться с ним нынче в игорный дом.

– Что вы хотите сказать, Николай Алексеевич? – удивлённо вытянув лицо, поинтересовался граф, продолжая внимательно изучать свои карты, что жёстким веером сжимал в руке.

– Собственно, только то, – продолжил Вислотский, – что раньше такого и быть не могло, чтобы должник от своего карточного долга публичное отречение заявлял.

Бусурыгин невольно вздрогнул, но было непонятно, относится это к словам Вислотского или к самой игре, – взятка, на которую он рассчитывал, уплыла к самодовольному Штреферу.

– Ах, нехорошо, – с кислым лицом пробормотал Андрей Арсеньевич, выложил на стол следующую карту и опять не взял.

Зато князь Родиславский, воодушевлённый игрой, сильно разволновался, постоянно тасовал свои карты, то складывая их на сукно неровной стопочкой рубашкой вверх, то перекидывая из одной руки в другую, изображая бывалого игрока, но так неловко, что какая-нибудь из них выскальзывала из дрожащих пальцев и летела на пол, вынуждая князя бормотать извинения и лезть под стол за беглянкой.

Уши князя, слишком крупные для его комплекции, в очередной раз изменили свой цвет и приобрели пурпурный отлив, что означало сильнейшее волнение. Все игроки за столом уже успели это выучить, а Штрефер, пребывая в удивительно приподнятом настроении, нагло этим пользовался и под конец партии оказался в выигрыше, чем сильно расстроил молодого князя.

Следующая раздача, однако, оказалась с сюрпризом. Было как раз решено повысить ставки, и, слово за слово, ставка взвилась аж до пятидесяти рублей. Всю игру барон сидел с видом победителя, демонстрируя всем окружающим, что банк, без сомнения, будет его, как неожиданно, после очередного финта с улетевшей под стол картой, князь Родиславский с гордой, но немного смущённой улыбкой выложил перед игроками выигрышную комбинацию. У Ильи Адамовича от всего этого сделалась жуткая икота, граф Бусурыгин, покорный судьбе, тут же счёл нужным расплатиться, а Николай Алексеевич лишь довольно усмехнулся.

Дождавшись окончания роббера, партнёры поменялись. Вислотскому предстояло играть в паре с Бусурыгиным, который теперь занимал место напротив. Граф вновь завёл свою линию.

– Видно, понятия чести у игроков совсем не осталось, – задумчиво протянул он и с видимым аппетитом отправил в рот небольшой кусочек копчёной осетрины.

– Да о чём же вы, ваше сиятельство, весь вечер толкуете? – решительно воскликнул Андрей Арсеньевич и всей своей грузной фигурой подался через стол к Вислотскому.

Тот не торопясь проглотил деликатес, затем сделал пару глотков лимонада, промокнул тонкие губы салфеткой. Все молча смотрели за представлением, что разыгрывалось у них на глазах. Вислотский лениво потянулся, опустил руку и, резким движением ухватившись за свою трость, выбросил её вперёд, с силой ударив по столу.

Звук получился настолько громким и неожиданным, что все находящиеся в дубовом зале разом повернулись. В этот же миг Бусурыгин ухнул и отшатнулся назад. Барон вопросительно уставился на Николая Алексеевича до неприличия выпученными глазами. Молодой князь же, бледнея и не отводя взгляда от серебряной головы тигра, что венчала трость графа Вислотского и прижимала к сукну неровную стопку карт князя, как-то по-детски всхлипнул.

– Что за шум? Что случилось, господа? – послышалось со всех сторон.

Игроки, заскучавшие было за своими партиями, побросали карты, торопливо повскакивали с мест и обступили стол.

– Переверните ваши карты, сударь, – ледяным свистящим голосом приказал Вислотский.

– С чего это я должен вам подчиняться? – тут же взвился молодой князь. – Если вы меня в чём подозреваете, то скажите это прямо, при свидетелях! А выполнять ваши приказания я не намерен!

Родиславский вскочил со стула и вновь, сильно краснея и закусив губы, в упор смотрел на своего противника. Граф молчал. Публика, заинтересованная происходящим, прибывала уже и из других залов игорного дома, образовав плотное кольцо, в центре которого стоял, трясясь от возмущения и обиды, молодой человек.

– Вы, сударь, – не выдержав напряжения и мелко затопав ногами, взвизгнул Родиславский, – вы, сударь, сами изволили играть нечестно! Я следил за картами! Считал их! Вы…

Как будто только этого и ждал, граф Вислотский сбросил трость со стола, разметав при этом все карты. Опёршись о неё, граф быстро поднялся на ноги.

– Что ж, вы изволили усомниться в моей честности, – надменно задрав подбородок, он бросил юнцу. – А я всего лишь просил вас показать ваши карты. – Граф свёл брови и выдвинул нижнюю челюсть вперёд. – Видно, придётся мне перед всеми доказывать мою невиновность. Андрей Арсеньевич, прошу быть моим свидетелем и помощником. А вас, мой дорогой Илья Адамович, проследить за тем, чтобы мне никто не помешал. Дело чести, знаете, для меня превыше всего.

С этими словами, Вислотский сделал два шага от стола, присутствующие тут же потеснились, освобождая пространство вокруг вздрагивающего от ярости графа. По залу побежал тихий ропот. Передав трость в руки Штрефера, граф начал расстёгивать пуговицы своего фрака.

– Граф, что вы делаете? – дрожащим от охватившего его ужаса голосом пролепетал Родиславский. Он стоял совершенно ошеломлённый, с выражением непонимания на бледном лице. – Не нужно…

– Молчать! – практически выплюнул граф, рывками распутывая сложный узел на шёлковом галстуке. – Я докажу, что ваши слова враньё, сударь! Это послужит вам уроком. Как вы посмели так унизить меня в присутствии всех этих порядочных господ?

Галстук наконец был отброшен в сторону. Схватившись за лацкан фрака, граф рванул его что есть силы. Ткань с хрустом затрещала. В толпе окружающих его свидетелей раздались возгласы. Граф Бусурыгин было предпринял попытку остановить разбушевавшегося Вислотского, но отступил, понимая, что это бесполезно. Нрав графа, видать, с годами не изменился.

Тем временем граф принялся срывать с себя жилет и тонкую батистовую рубашку, даже не удосужившись позаботиться о пуговицах, которые полетели во все стороны. Из внутреннего кармана, растерзанного при очередном рывке жилета, выпал сложенный вчетверо лист бумаги и отлетел в сторону. Вислотский зашатался, бросил лохмотья, в которые теперь превратилась его одежда, на пол и неровными шагами приблизился к окаменевшему молодому Родиславскому.

– А теперь прошу, обыщите меня, – утробно прошипел Вислотский, развёл жилистые руки в стороны, едва не задев зрителей, подобравшихся вплотную и с огромным любопытством наблюдавших за столь необычным зрелищем. Те в страхе отшатнулись и попятились, наступая на ноги менее расторопным господам, что стояли в задних рядах. – Вы изволили усомниться в моей честности. Вот я здесь перед вами без рубашки. Что же вы, поторопитесь, не век же мне голым стоять!

От напряжения эмоционального и физического, которому граф себя подверг, его больная нога не выдержала и подогнулась. С обеих сторон раздетого по пояс графа обхватили Штрефер и Бусурыгин – больше к нему никто не осмелился прикоснуться – и усадили на стул.

Молодой князь стоял перед всеми, по его лицу текли слёзы. Не зная, что же теперь ему делать, он с мольбой потянулся к Илье Адамовичу, но барон демонстративно повернулся к нему спиной и о чём-то быстро зашелестел Николаю Алексеевичу в самое ухо, видно, пытаясь унять разбушевавшегося приятеля. Вислотский же всё порывался встать и продолжить своё разбирательство с юным нахалом.

Тем временем та бумажка, что выпала из кармана графа, уже ходила по рукам игроков, то там, то здесь вызывая удивлённые возгласы. Андрей Арсеньевич, с сожалением рассматривавший пришедшую в негодность одежду графа, которая лежала горой на полу, и поняв, что здесь уж ничего не поделаешь, обратил внимание на странное поведение игроков.

– А что это вы, господа, за документ изучаете? – сурово спросил он и ринулся в самую гущу стоявших. – Уж не тот ли, что принадлежит Николаю Алексеевичу и выпал из его кармана?

Ропот усилился, и кто-то из толпы выкрикнул:

– Это расписка Зельдина о проигрыше, и вовсе она не погашена…

– А с чего ей быть погашенной? – удивлённо спросил Бусурыгин. Наконец завладев бумагой, он неторопливо её прочитал и нахмурился.

– Так он сам уж несколько раз этим хвастался-с, я самолично слышал и многие из здесь присутствующих, – подсказал другой голос, в подтверждение ему некоторые господа закивали.

Что любопытно, как только разговор коснулся долговой расписки, Николай Алексеевич присмирел, видать, слова Штрефера наконец возымели на него действие. С трудом протиснувшийся через толпу купец Сладков принёс меховой плащ графа Вислотского и с позволения, дрожа и беспрерывно кланяясь, набросил на его голые плечи.

– Ваше сиятельство, – граф Бусурыгин вразвалочку подошёл к Вислотскому, – нехорошо, конечно, получилось, но уж непонятно, кто первым вашу бумагу раскрыл. – Он отдал графу документ.

Будто совсем позабыв о только что произошедшей некрасивой сцене, в которой он принимал первейшее участие, и о ссоре, что вызвала сие экстравагантное зрелище, Николай Алексеевич вновь являл собой образец спокойствия и холодности.

– Илья Адамович, сделайте милость, – Вислотский широким жестом протянул лист барону. – Прочтите это для всех здесь присутствующих, удовлетворите их любопытство. Мне скрывать нечего.

Штрефер встрепенулся, ему показалось, он понял, чего от него хочет граф. Барон расправил плечи и звучно провозгласил:

– Я, нижеподписавшийся Карл Францевич Зельдин, находясь в здравии и твёрдой памяти, подтверждаю свой долг величиною в пять сотен рублей перед господином Осминовым Фёдором Аристарховичем. Долг обязуюсь вернуть до конца сего месяца. В чём клянусь честью. – И без паузы продолжил: – Свидетельствую сию договорённость и… и… – Штрефер запнулся, пытаясь разобрать написанное.

Из задних рядов тут же нашлись помощники:

– За свидетеля у них Кустовцев тогда выступал…

– Ах, и то верно, – радостно воскликнул барон и закончил: – Кустовцев Михаил Савельевич.

Переглянувшись с Вислотским, Илья Адамович поинтересовался:

– Этот господин, случаем, здесь не присутствует?

Оказалось, что нет.

Уже находясь в карете по дороге домой, барон никак не соглашался оставить графа в покое, хотя на Николая Алексеевича было жалко смотреть. За день Вислотский так измотался, что был готов уснуть хоть здесь на жёстком диване, а барон всё трещал и трещал.

– Эко удачно всё у нас получилось, – тараторил он, – ну, с этой распиской Осминова. Ведь её никому показать нельзя было, пришлось бы объяснять, откуда взялась да какое нам до всего этого дело. А так, раз и полетела она сама по себе, будто и не имеем мы к ней всякое касательство. – Штрефер от возбуждения потёр руки, но говорить не закончил. – Видать, удача в этом деле на нашей стороне. И как же хорошо это всё сложилось, просто неожиданное везение какое-то.

На словах «неожиданное везение» Вислотский хмыкнул, перевёл взгляд, в котором, будь Штрефер чуть внимательнее, увидел бы сожаление, на кучу лохмотьев у своих ног, что совсем недавно были жилетом и фраком, и вздохнул.