Весеннее солнце вовсю светило, напитывая московский воздух влагой и задорным перезвоном капели. Появившиеся на плотно утоптанном снегу улиц блестящие блюдца луж постепенно росли и превращались в тарелки и сервировочные блюда, наполняясь отражёнными в них лёгкими сахарно-ватными облаками. Вдоль стен домов растянулись канавы, по дну которых зажурчали ручьи, в надежде обогнать друг друга и поскорее добраться до желанного места.

Княгиня Рагозина вернулась после ежедневной прогулки, и утренний визит графа Вислотского не заставил её нарушить этой привычки. Она приказала разместить своё колёсное кресло в любимой гостиной поближе к окну, из которого открывался умиротворяющий вид на небольшой ещё заснеженный, но уже с начавшими образовываться проталинами сад. Лакеи поставили перед хозяйкой столик на резной дубовой ноге, где теперь громоздилось с полдюжины переплетённых тиснёной кожей альбомов. Рядом на стуле безмолвной тенью сидела Катерина и вышивала. Иногда, погрузившись в свои мысли или переключившись на что-то, Анна Павловна напрочь забывала о присутствии своей компаньонки и, заметив её, каждый раз удивлялась, ну до чего она тихая и неприметная.

К вечернему чаю должна была пожаловать княгиня Мария Юрьевна Гендель, и до этого заглянуть доктор Линнер, а пока есть время, чтобы заняться важным делом. Предстояло вычислить тех, кто написал те письма, что передал ей Николай Алексеевич. За исключением последнего письма, руку написавшей которое Анна Павловна узнала по первым же строчкам, а потом удостоверилась, увидев в конце подпись. Неопознанных оставалось три письма. Перечитав их по нескольку раз, да так и не найдя в тексте намёков на личности писавших, Рагозина призадумалась. Все эти письма были любовными, написанными однозначно женской рукой, но вот кому эта рука принадлежала? Точнее, три руки.

Может быль, Маше показать? Вдруг узнает? Но от этой идеи княгиня вскорости отказалась, рассудив, что подруге вреда от этих писем может быть больше, чем пользы. А вдруг Маша ещё сильнее переживать вздумает, прознав про этакую ветренность прохвоста Осминова?

Поразмыслив ещё какое-то время, Анна Павловна решила поступить вот таким образом. Была у неё слабость к разным стишкам, эпиграммам да интересным высказываниям. И завела она альбом, куда гости с её пятничных обедов могли вписать подобные витиеватости, кто две-три строчки, а кто и по целой странице занимал. А хозяйка потом с удовольствием их перечитывала. Так и прижилась эта традиция. Как заполнился первый альбом, появился второй, а за ним третий, четвёртый… Вот в этих альбомах и решила княгиня поискать схожие почерки.

– Скажи-ка мне, Катя, хороши ли у тебя глаза? – с некоторой рассеянностью в голосе спросила Рагозина у своей компаньонки.

Та опустила руки с работой на колени и посмотрела своими большими голубыми глазами на княгиню.

– Можешь не отвечать, и так вижу, что хороши, – махнула рукой Анна Павловна. – А раз за вышиванием целый день просиживаешь и стежки ровные кладёшь, значит, и зрением тебя бог не обидел. – Княгиня коротко тряхнула головой, кружевные оборки на её чепце затрепетали, и, указав на один из альбомов, сказала: – Помогать мне будешь, а то одной мне здесь не управиться.

К удовольствию княгини, её компаньонка сразу поняла, что от неё требуется, и принялась за дело. Анна Павловна вскоре тоже погрузилась в чтение, сопровождаемое неминуемыми воспоминаниями. Воспоминания были по большей части приятные, иногда даже смешливые, но была и парочка таких, от которых мурашки холодком пробегали по старой морщинистой коже. Время медленно потянулось, вскоре были принесены свечи, день клонился к концу, а нужного почерка всё не обнаруживалось.

– Ах, ваше сиятельство, – наконец нарушила тишину Катя. – Не могли бы вы взглянуть вот на это четверостишие. Уж больно оно схоже с письмом.

– Дай-ка его сюда, – повелела княгиня и, покрепче приладив на носу пенсне, склонилась над раскрытыми страницами альбома. – А твои глаза действительно хороши, – довольно хмыкнула она. – Но на этом и всё, не одарила природа тебя хоть какой-то женской привлекательностью. По мне, это даже и лучше, не будешь иллюзии разные строить да о женихах мечтать. Жизнь без волнений не так плоха, моя дорогая, как тебе думается. Уж поверь мне.

Барышня безропотно снесла все высказывания старой княгини о её внешности и перспективах на будущее. Она уже привыкла к своей некрасивости, принимала её как данность свыше, видать, так богу было угодно.

– Что ж, первая проказница найдена, – сухо усмехнулась княгиня. – Звать её Софья Михайловна Мамонова. Известная в свете красавица, недавно ставшая матерью двух очаровательных мальчиков-близнецов. И о чём я только думала, принимая такую особу в своём доме? – Анна Павловна задрожала от возмущения.

– Но вы же это для Марьи Юрьевны стараетесь, – неожиданно подала голос компаньонка.

Княгиня вскинула поредевшие от возраста брови и с некоторым изумлением посмотрела на барышню.

– Ты ведь права, а раз так, то не будем отвлекаться и впадать в сантименты, нам ещё два письма определить надобно.

Уже перед самым приходом доктора Линнера Рагозиной удалось выяснить имя второй особы, написавшей любовное письмо Фёдору Осминову. Ею оказалась дочь известного на всю Москву промышленника и мецената Савелия Игнатьевича Ноздрина – Аглая Савельевна. Семейство было хорошо принято в свете. Однако из надёжного источника всеведущая княгиня знала одну их тайну. У Аглаи имелось большое ярко-алое родимое пятно на шее, из-за чего барышня могла носить лишь закрытые под самое горло платья.

Вернувшись после своего второго визита в дом покойного Осминова и зайдя в особняк графа, Василий Громов остолбенел. Такого количества слуг, снующих туда-сюда, такого количества запалённых свечей и растопленных каминов он не видел здесь ни разу. С самого начала службы в качестве адъютанта Николая Алексеевича Громов пребывал в постоянной надежде, что должно что-то случиться, организоваться. Хотел молодой офицер, чтобы дом ожил, вздохнул, очнулся от спячки, в которой пребывал последние два с лишним года, что минули с момента начала затворничества графа. Очень хотел, но то, что он увидел, превзошло не только его ожидания, но и самые смелые мечты.

От невиданного количества света, что теперь поселилось в доме, Василий ничего не узнавал. Всё для него было в новинку. Пол в огромной прихожей, что был облицован камнем, явил свой истинный нежно-розовый цвет и распустился диковинными цветами на извивающихся малахитовых стеблях. Люстра, покрытая тысячью хрустальных капель, о существовании которой Громов и не подозревал, так как до сего дня она была накрыта чехлом, вызвала его невыразимое восхищение. Буквально каждый предмет, каждая самая незначительная деталь интерьера или отделки теперь блистала и притягивала внимание, демонстрируя всё богатое великолепие московского особняка графа Вислотского.

Пройдя несколько залов и продолжая дивиться открывшейся ему красоте, Василий столкнулся с высоким подтянутым стариком в добротно скроенном и сидящем на нём как влитой фраке. Вытянутое лицо старика перечёркивали удивительной формы усы, торчащие почти горизонтально.

– Василий Семёнович, – усы запрыгали вверх и вниз. – Моё имя Фома Лукич, с сегодняшнего дня я буду проживать в особняке и занимать место дворецкого, – сообщил старик. – Можете не беспокоиться, с ведением хозяйства в этом доме я неплохо знаком, ибо занимался этим ещё при покойном батюшке графа. Если вам что-то понадобится, прошу обращаться ко мне.

Дворецкий поклонился, а потом продолжил:

– Ещё вам бы надо свести знакомство с Осипом, он теперь камердинер при Николае Алексеевиче. По внешности его сразу узнаете, белёсый такой, он из местных московских немцев. Только вы не смотрите на его молодость, будьте покойны, работник он отменный, лично мною проверенный. Да и отца я его знаю, тоже камердинером при высокой особе служит. – Старик ещё раз склонил голову. – Остальные же слуги вас волновать не должны, они моя забота, как и всё теперь в этом доме.

Дворецкий выпрямил спину, вернул усы в исходное их положение параллельно полу и отправился по своим делам, оставив Василия в остолбенении. Да, перемены, произошедшие за полдня, не поддавались осмыслению. Мимо Василия пронеслась стайка горничных, и девушки с невероятной сноровкой начали полировать стоящие у стены невысокие, в человеческий рост, мраморные статуи обнажённых дев. Девы тоже были Громову незнакомы, он даже не мог припомнить, было ли раньше на их местах что-то или эти сверкающие красавицы появились в особняке вместе с дворецким, камердинером и всем остальным людом. Вот, кстати, о камердинере, зачем он понадобился графу? Неужто Николай Алексеевич недоволен тем, как Василий исполняет свои обязанности? И что же останется на долю Василия, если вся работа по обслуживанию хозяина дома теперь перейдёт этому Осипу?

Размышляя таким образом, Громов почувствовал, что уже почти ненавидит надменного и наглого типа, коим нарисовался камердинер в его голове. Оказывалось, свершившиеся в доме перемены не так уж теперь и радовали Василия, и зачем, спрашивается, стоило о таком мечтать? Молодому человеку от этого даже сделалось жаль себя.

Узел из дома Осминова, что Громов по-прежнему сжимал в руках, напомнил о приказе графа. Ему следовало незамедлительно найти начальника и отдать ему раздобытые вещи. Двинувшись дальше внутрь особняка, Громов наконец увидел того, кого искал. Граф Вислотский медленно ковылял вдоль стены, увешанной портретами в золотых рамах. Ещё вчера Громов обнаружил бы начальника по стуку его трости о пол, но в теперешней шумной суетной обстановке этот звук исчез, растворился в сотне новых более громких звуков.

– Николай Алексеевич! – радостно воскликнул адъютант и замер перед начальником. – Раздобыл всё, что вы велели.

– Молодец, Василий, – сухим голосом проронил граф. – Я иду в кабинет. Пойдём со мной.

Закрыв дверь так плотно, чтобы посторонние звуки сюда не проникали, граф опустился в своё любимое кресло перед камином и жестом предложил Василию занять второе.

– Так, посмотрим, – пробормотал Вислотский, получая свёрток из рук адъютанта, – здесь простыня, халат и ведро. Хм.

Граф стал внимательно рассматривать вещи. Сначала ведро. Оно было небольшое, по красно-жёлтому цвету металла можно было предположить, что ведро это медное и не копеечное. Повертев его так и сяк, подставляя разными боками к яркому пламени, граф задумчиво протянул:

– Что же они так неряшливо с дорогой вещью обращаются? – и продемонстрировал Василию вмятины на боках и донышке ведра. – Скажи, умелая ли у Фёдора Осминова прислуга?

– Мне она таковой показалась, – кивнул адъютант. – Во всяком случае, Пашка, его горничная, девка вполне расторопная и аккуратная. Она же все лужи убрала, да и глаз с меня не спускала, пока я дом осматривал. Это хорошие качества для прислуги. – И неожиданно подавил смешок.

– Что это значит? – нахмурился граф.

– Да вот вспомнил, как испугалась эта Пашка, когда узнала, что я у вас в услужении нахожусь. И назвала вас ещё… – Тут Громов осёкся, не следовало ему эту тему заводить, вдруг Николаю Алексеевичу не понравится.

– Договаривай, раз заикнулся. – Вислотский в упор смотрел на подчинённого.

Теперь другого выхода нет, придётся Громову всё начистоту выкладывать, и кто его за язык тянул?

– Я ведь не от неё одной это слышал, вот и подумал, что вы знаете… – начал с ходу оправдываться Василий, пытаясь насколько можно оттянуть страшный момент. – Знаете, как вас за глаза называют… – Адъютант набрал побольше воздуха и резко выдохнул: – Демоном.

Глаза Вислотского сузились, превратившись в сверкающие щёлки.

– Вот что скажу тебе, Василий, а ты постарайся хорошенько запомнить. Демонов в природе не существует. А кто в них верит, тот тёмный и необразованный. Надеюсь, что ты к этой категории не относишься, иначе долго ты у меня, как говоришь «в услужении», не задержишься.

Проворно вскочив и вытянувшись перед начальником, Василий низко склонил голову, да так и остался стоять.

– Простите меня, Николай Алексеевич, больше этого не повторится.

– То-то, – потеплевшим голосом ответил граф. – Садись обратно, нечего столбом тут торчать. Но помни, не стоит на сплетни, что глупые люди пересказывают, внимание обращать, а уж тем более запоминать их и дальше передавать.

Громов опустился в кресло, но головы так и не поднял. Щёки молодого человека пылали от стыда. Тем временем граф вновь обратил своё внимание на привезённые из дома Осминова вещи и сказал то, от чего Василия мгновенно прошиб холодный пот и сделалось ещё хуже. Неужто его улика, обнаружением которой он безмерно гордился, окажется вовсе не уликой?

– Есть вероятность, – будничным тоном начал граф, – что обрывок ткани, который ты снял с ширмы, вовсе не от женского платья, а от одеяния самого Осминова.

– Но Пашка же видела, как особа в кораллового цвета наряде зашла в ванную комнату, – пытаясь хоть как-то спасти ситуацию и сохранить лицо перед начальником, напомнил адъютант.

На что Николай Алексеевич заметил:

– Моё предположение этого факта не отвергает. Дама в таком платье могла зайти к Осминову. Но неужели не может быть двух вещей, примерно схожих по цвету? А на рисунках, сделанных полицейским художником, халат Осминова висит как раз на той самой ширме, с которой ты лоскуток снял. Здесь становится логичным предположить, что он и зацепился…

Громов не мог с этим поспорить. Логики его начальнику было не занимать.

– Сейчас мы это выясним. – Граф взмахом руки развернул тонкую атласную ткань халата, она бесшумно легла на его колени. – Принеси лоскут для сравнения.

Василий вскочил, метнулся к столу, где граф разложил всё собранное им по этому делу, и, бережно двумя пальцами прихватив коралловый лоскуток, передал его начальнику.

Спустя некоторое время тщательных исследований Вислотский отрезал:

– Определённо нет. Ничего общего: ни цвет, ни фактура, – и довольно кивнул адъютанту: – Я бы тоже расстроился, коли моё предположение оказалось верным. Но при расследовании ничем нельзя пренебрегать, особенно проверками.

Громов с облегчением выдохнул: значит, он ещё к чему-то пригоден.

– И, кажется, ты говорил, что горничная слышала шелест юбки? – без паузы продолжил граф.

– Так и есть, – кивнул Громов.

– Что ж, ткань и вправду шуршит, – констатировал Николай Алексеевич, растерев лоскуток в пальцах около самого уха. – Значит так, Василий, раз ты его обнаружил, то тебе и исследовать его поручаю. Завтра езжай по лавкам, покажи им лоскут. Выясни, не торгует ли кто этим материалом. Может, кто и узнает.

Передав кусочек тафты адъютанту, Вислотский переключился на последнюю вещь. Он развернул белый шёлк и стал внимательно его изучать.

– Ткань дорогая, добротная, китайского производства, – забормотал он и принялся перебирать складки простыни сильными пальцами.

Граф делал это так долго и монотонно, не торопясь осматривая ткань дюйм за дюймом, что мысли Василия вновь перекинулись на ненавистного камердинера, после чего новая волна жалости к себе охватила молодого человека. «А ведь графу теперь ничего не стоит дать мне отставку, и замены долго искать не придётся, да и зачем ему адъютант вообще понадобился, на службу он всё равно не ходит? Что мне теперь делать? Как заново снискать расположение графа? Вот и единственная найденная улика чуть не рассыпалась прахом…» – подумал Василий. Вернул в реальность его окрик Вислотского:

– Громов, ты заснул, что ли? Ну-ка, подержи вон тот угол и потяни на себя. Сильнее. Ещё.

– Ах! – не удержался Василий: возле распрямившегося края белой ткани проявилось небольшое тёмное отверстие. – Что это?

– Подай-ка сюда, – скомандовал граф.

Громов протянул Николаю Алексеевичу ту часть простыни, где зияла дыра. Вислотский склонился над ней, потом полез в карман и вынул оттуда продолговатый футляр, из которого извлёк увеличительное стекло на ручке. Поднеся лупу к простыне и поводив ей, граф довольно хмыкнул.

– Так и есть, а я-то уж засомневался… – И, взглянув на Громова, объяснил:. – Сказав, что этот шёлк китайский, а потом увидев на нём разрыв, я решил, что в моих руках хорошая подделка. Но изучив края этой дыры, я увидел, что она сделана чем-то острым, ножом или бритвенным лезвием, а значит, я всё-таки оказался прав, определив страну происхождения ткани. Причём разрез сделан совсем недавно, края очень ровные. И это интересная деталь, которая потребует дополнительного обдумывания.

Длинный день выдался сегодня у графа Вислотского, начавшийся на рассвете с поездки к могиле Осминова. Нога от непривычного количества перемещений болела сильнее обыкновенного. Но вечером предстоял ещё один выезд по важному делу, которое Николай Алексеевич на завтра откладывать не хотел. Пришлось прибегнуть к экстренному средству и выпить коктейль из двух настоек за раз, это позволит графу в ближайшие несколько часов не отвлекаться на свой недуг и сохранить ясность ума для расследования. Однако это действие графа не ускользнуло от глаз его адъютанта, вызвав в его душе странное волнение.

Что же задумал начальник? Уж ночь на дворе, а он не успокоительные капли употребляет, не распоряжения отдаёт, чтобы воду для ножной ванны да полотенца несли, как обычно он перед сном делал. Было что-то сильно подозрительное в поведении Николая Алексеевича, что Василию объяснить не получалось. Заикнулся было Громов об этом, спросил, не нужна ли какая помощь, как тут же был резко графом осажен, что, мол, это дело его не касается, и незамедлительно отослан во флигель отдыхать.

И как ни было волнительно на сердце, хочешь не хочешь, а пришлось Василию подчиниться. Только отдыхать можно по-разному, можно в постели или вот, к примеру, очень хорошо отдыхать в мягком кресле, поставленном напротив оконца, что прямиком выходит на парадные двери графского дома и весь широкий двор перед ним. Свет при этом можно вовсе потушить. И смотреть в чернильную пустоту.

Своим новым камердинером Осипом граф был вполне доволен. Слуга казался ловким, расторопным и молчаливым. Решение вернуть в особняк старого дворецкого отца оказалось верным, Фома Лукич со свойственной ему энергичностью и старательностью, которые с годами он не растерял, взялся за устройство правильного порядка. Он сам озаботился подбором слуг, что были из ближайшей деревни и уже заступили на должности. Завтра ожидался обоз из Ивлёвки с пополнением штата графской конюшни и удалыми молодцами Степаном и Сидором, намеченными Фомой Лукичом на роль швейцаров. Нынче во всех приличных домах Москвы должны стоять швейцары на входе и непременно в расшитых золотом одеждах, а иначе хозяина заподозрят в скупости. Такого старый новый дворецкий допустить не имел права.

Давно же не выезжал граф Вислотский в общество, но памяти об этом он не потерял. Как только фрак сел ему на плечи, брови графа сдвинулись к переносице, в глазах выразились надменность и превосходство, отчего вид сделался весьма пугающим и величественным. Роскошная трость из чёрного морёного дуба, изукрашенная резьбой и серебряной рукоятью в форме головы тигра с хищно оскаленной пастью, завершила образ, придав графу ещё больше статусности. К слову, трость эта чудом уцелела от варварских деяний графа благодаря отсутствию на ней драгоценных каменьев и именно поэтому была выбрана для сегодняшнего вечера.

– Мой дорогой друг, Николай Алексеевич, – увидев графа и не сдерживая своего восхищения, заохал Штрефер. – А я, признаться, не смел поверить в то, что вы так благосклонно отнесётесь к рассказу о вчерашних моих приключениях. Какая же радость мне от этого вышла!

Барон, возбуждённо жестикулируя, обошёл вокруг Вислотского, рассматривая его наряд. Затем одобрительно покивал и с видом знатока сообщил:

– Великолепно, и придраться не к чему, даже если специально начать выискивать. А ваша трость, – барон склонился так низко, что почти коснулся носом обтянутой лайковой перчаткой руки графа. – Она изумительна! Я бы сам от такой не отказался, то-то бы столичные франты мне обзавидовались.

– Старинная вещица, сейчас такие уже не делают, – с лёгкой небрежностью сказал граф и со вздохом сделал первый шаг.

Ходьба была неотвратимым действием, без которого Вислотский не смог бы даже покинуть свой особняк. Но хоть и принял граф свой чудесный коктейль, хоть старался идти не спеша и как можно ровнее, всё равно нежелательное вихляние телом никуда не пропало, а из-за облегающей стройную высокую фигуру одежды даже сильнее бросалось в глаза. Сжав зубы, от чего нижняя часть лица побелела, и с силой вцепившись в трость, граф делал шаг за шагом.

У самого выхода граф был окутан просторным меховым плащом, который сгладил видимость его неровных движений и придал Николаю Алексеевичу уверенности. Барон, продолжая охать в предвкушении чудесного вечера, вышагивал рядом и командным голосом разгонял слуг, расчищая Вислотскому путь.

Парадная дверь особняка открылась, выпустив растущий на глазах сноп света, что жёлтым пятном подсветил двор и стоящий подле самых ступеней экипаж, запряжённый вороной парой. Громов от такой неожиданности выронил из рук кусок пирога с мочёной брусникой, что припасла для него тётушка Глафира Андреевна. И как это он не углядел карету? Он же битый час здесь сидит и таращится в окно неотрывно! Неужто задремал?

Но следующая увиденная Василием картина явилась куда более неожиданной, чем неведомо откуда взявшийся экипаж. Граф Вислотский в высоком цилиндре и меховом плаще до самых пят, опираясь на трость, показался на освещённых ступенях. Рядом суетился барон Штрефер, то обгоняя графа, то отступая на шаг назад. Господа спустились и сели в экипаж.

Прижавшись к холодному стеклу лицом и от удивления широко раскрыв глаза, графский адъютант долго так стоял и думал. Думал о том, что вот сейчас был он свидетелем чуда, заключавшегося в том, что начальник его возвращается к жизни. Решил, видно, граф покончить с затворничеством, вернуться в высший свет, возобновить знакомства и связи.

До Петровки Саид домчал в пять минут. Дом с фонтаном встретил прибывших гостей табачным дымом, шумом голосов, жаром натопленных каминов и кипящими самоварами. Сам хозяин заведения вышел навстречу Илье Адамовичу и красивому незнакомому господину, что приехал с бароном. Но, взглянув в сверкающие зелёные с прищуром глаза графа, купец Сладков ойкнул, задрожал и попятился мелкими-премелкими шажками, то и дело кланяясь, как болванчик.

– Ох, ваше сиятельство, Николай Алексеевич, ох, не признал. – Наконец, вернув себе самообладание, купец остановился и, опустив руку до самого пола, так и остался стоять. – Милости прошу, ваше сиятельство. Уж не прогневайтесь, не признал вас сразу.

Тут купец резко выпрямился, закрутил головой и, заприметив полового, грозно крикнул:

– А ну, Сашка, тащи самовар да закуски все разные в дубовую залу! – Затем Сладков вновь обратился к графу, разливаясь медовым голосом: – Вы, граф, сегодня играть изволите или так, в хорошей компании время провести?

– Пожалуй, что от игры не откажусь, – надменно подняв голову, сказал граф и скинул на руки подскочившего лакея свой плащ. – Давненько я не бывал здесь… Илья Адамович, что скажете насчёт партии в вист?

Дубовый зал был лучшим в игорном доме, здесь размещались три карточных стола и несколько диванов и стульев вдоль стен для наблюдателей. Можно было бы заставить хозяина открыть для них отдельный кабинет, но цель, что преследовал сегодня Вислотский, требовала находиться на виду. Неторопливо дойдя до своего места за обтянутым новым изумрудным сукном столом и почти не сбившись с ритмичного шага, граф опустился на стул и пристроил свою трость рядом. Что ж, место неплохое, по всему подходящее. Выждать немного времени, и можно начинать действие.