Кобург, апрель 1894 года

Вильгельм[104] уже почти шесть лет являлся кайзером Германии – и с удовлетворением думал о том, чего сумел достичь. Он сместил канцлера Отто фон Бисмарка, чтобы править рейхом единолично, и слыл энергичным и дальновидным лидером – таким, какого, по его мнению, заслуживал немецкий народ.

И все же время от времени его одолевали мысли: как могла бы сложиться его жизнь, будь он простым гражданином Германской империи?

В таком случае он, конечно, не женился бы на Доне[105].

Чем старше он становился, тем больше презирал свою жену. Послушная – да, но вместе с тем навязчивая и пугающе пустоголовая. Он никогда не обсуждал с ней ни одного серьезного вопроса, не обращался за советом и терпеть не мог ее вечных жалоб на его отсутствие. Если бы дома его ждала более подходящая компания, он не проводил бы в разъездах так много времени.

Элла, его первая любовь, подошла бы ему куда больше. Он был в этом уверен. С начала своего стремительного восхождения на немецкий и прусский престолы он встречался с ней всего несколько раз. В восемьдесят восьмом году они провели день на борту императорской яхты «Гогенцоллерн», стоявшей на якоре у берегов Петергофа. Он с изумлением отметил тогда: многие женщины со временем увядают, но немногие – расцветают. Дона превратилась во встревоженного хорька – с выпученными глазами, подергивающимся носом и жалобно поджатым ртом. Элла же – напротив. В зрелом возрасте она стала похожа на мадонну: ее кожа сияла, лицо излучало покой, гордая осанка, элегантный изгиб головы на длинной шее – все это притягивало взгляды. Вильгельм едва мог сносить ее мужа, великого князя Сергея – этого негодяя, с которым Элле приходилось жить все эти годы.

В тот солнечный день в России он почти решился спросить: «Ты вспоминаешь обо мне? О нашей детской привязанности? Есть ли в твоем сердце уголок, который все еще принадлежит мне?» Но он воздержался: вокруг было слишком много людей. А главное – мама была права. Она предостерегала: риск был слишком велик. Достаточно было вспомнить его брата Генриха, женатого на младшей сестре Эллы – у их сына была несвертываемость крови. Дона же родила ему шестерых крепких сыновей.

И все же он продолжал хранить в себе теплую привязанность к Элле. Это была одна из его сердечных тайн.

Именно поэтому для него стало приятным сюрпризом получить от Эллы письмо – впервые за долгое время – и обнаружить, что она обращается к нему за помощью.

Ее младшая сестра, Аликс, любила русского наследника, но не могла решить, вправе ли она принять его предложение. Элла писала: Вильгельм ведь будет на свадьбе ее брата Эрни в Кобурге, не так ли? Родители Даки планируют пригласить туда всю «королевскую ораву» – как их с усмешкой называла Бабушка. Не мог бы он поговорить с Аликс – наедине, разумеется? Элла надеялась, что он, как никто, поймет, как важно убедить ее сестру.

Она полагала, что Вильгельму будет по душе мысль о браке их кузины с будущим императором России. И все же если как верующий лютеранин он испытает сомнения относительно вынужденной смены веры со стороны Аликс – Элла поймет. Это было так похоже на нее: видеть в нем не только монарха, но прежде всего – христианина. Это бережное отношение к его внутреннему миру, которое Элла проявляла еще в детстве, всегда трогало Вильгельма до глубины души.

«Да, конечно», – ответил он. Он приложит все усилия, чтобы убедить Аликс в правильности этого шага.

Императрица Мария Федоровна и королева Виктория были уверены: Аликс никогда не скажет Ники «да» – из-за той клятвы, которую она когда-то дала своему отцу. Но великий герцог Людвиг, по мнению Вильгельма, человек без серьезного политического веса, умер уже два года назад. Вильгельм плохо знал Аликс, однако не понимал, зачем его юной кузине довольствоваться ролью второй леди в незначительном герцогстве, когда она могла стать императрицей России?

Он мог это изменить – и был решительно настроен это сделать.

Царь Александр не собирался приезжать в Кобург, и Вильгельм был готов, при случае, сыграть роль отца – подобрать Ники достойную невесту. А заодно – внушить царевичу, что заключенный недавно союз с Францией – дело весьма сомнительное. Истинный союзник России – это Германия, и прежний порядок вещей должен быть восстановлен.

А Аликс он объяснит, что ее долг как немецкой принцессы, и тем более как его близкой родственницы, – сыграть свою часть в восстановлении священных уз между Востоком и Западом, между двумя империями, от которых зависит судьба Европы.

Он с нетерпением ожидал триумфа – и, что куда важнее для него самого, – слов благодарности от очаровательной Эллы.

* * *

Теперь Ники это понимал: его приезд в Кобург был ошибкой. Серьезной, болезненной ошибкой.

Вчера, на вокзальной платформе, среди встречающих русскую делегацию, Аликс даже не посмотрела в его сторону. Она избегала его взгляда, словно его не существовало. И все сразу стало ясно. Она намеревалась отвергнуть его здесь – так же, как сделала это в Берлине.

Все было, как он теперь понимал, заранее подготовлено.

После того как его родители объявили, что он будет представлять Россию на свадьбе Эрни, Аликс отправила Ксении телеграмму. В ней она просила передать Ники, что ее решение остается неизменным: она никогда не сможет сменить веру.

– Аликс предпочла бы вовсе не встречаться с тобой, – без всяких обиняков заявила Ксения, размахивая у него перед глазами желтым бланком телеграммы.

Не теряя времени, Ники отправился к матери. Надо было все объяснить.

– Преследовать Аликс, если она непреклонна в своем отказе, – было бы недостойно, неприлично, – сказал он, стараясь говорить сдержанно, помня, как часто его мать говорила о приличиях. – Я не поеду.

– Но тебя уже ждут там! – возразила Мария Федоровна, качая головой. – Элла уверяла нас, что шанс еще есть. Что Аликс может изменить свое решение. Там будет и королева. Обратись к ней!

– Думаю, ее величеству вряд ли по душе мысль о том, что Аликс станет моей женой.

– А вот тут ты ошибаешься! – воскликнула императрица с торжествующей улыбкой. – По словам моей сестры, королева обеспокоена: в Дармштадте не найдется места для ее любимой внучки. У Эрни уже есть жена – и что тогда будет с Аликс? Пожалуйста, Ники, не упусти этот шанс!

– Нет, я не смогу вынести такого унижения! – резко ответил он.

Покинув гостиную, Ники тут же принял решение: немедленно уехать в армейский лагерь в Красное Село. А по вечерам он будет тайком возвращаться в город – навещать юную Кей.

Но спустя час, когда его вещи были почти уложены, пришло распоряжение: явиться в кабинет отца.

– Разве ты не видишь, в каком состоянии твоя мать?! Ты довел ее до слез! Она рыдает навзрыд! – закричал на него отец. Какой ты несерьезный мальчишка! Просто слабовольный, безответственный юнец! Я согласен, скорее всего, у тебя ничего не выйдет, – продолжил он. – Но ты обязан попытаться! Ты же годами твердил, что именно она – та единственная. Если так – ступай на вокзал и садись на поезд. Как было запланировано! Таково мое повеление.

Ники так и сделал. Он подчинился – и вот теперь он здесь. И не видел в этом ни малейшего смысла.

Утром Эрни привез Аликс в замок, где Ники остановился с Эллой и Сергеем. Аликс выглядела прелестной, как никогда, – но грустной, почти отрешенной. Когда им наконец удалось остаться вдвоем, он заговорил с ней как можно мягче, почти умоляюще: не могла бы она отложить в сторону свои возражения? Не смогла бы принять его веру как свою? Не пожелала бы сделать его самым счастливым человеком на земле?

Плача, Аликс снова и снова шептала:

– Нет… я не могу… не могу…

Она отказалась остаться на обед. За столом Ники был весьма угрюм и не стал скрывать этого, когда Элла объявила, что после ужина ему предстоит прогуляться с кайзером:

– Зачем? Я терпеть не могу этого отвратительного типа.

Элла нахмурилась:

– Не уклоняйся от своих обязанностей.

– Я прекрасно его знаю: он будет вновь и вновь вещать о своих представлениях о новом мировом порядке.

– И ты обязан выслушать его. Ты здесь как представитель царя, – резко заметила Элла.

Когда-то Элла была его любимой Тетенькой, с которой он мог совершенно свободно обсуждать любые темы, теперь же она больше напоминала ему маму: она мало что одобряла из числа его собственных идей и изобиловала указаниями насчет того, как ему следовало себя вести.

* * *

Ники встретил Вильгельма на площади Шлоссплац, и они направились по мощеной улочке к центру города. За ними следовала небольшая шумная группа гвардейцев, которые грохотали сапогами и бряцали мечами. Ники невольно подумал: «Неужели кайзер повсюду таскает за собой эту нелепую демонстрацию силы? Вряд ли она ему действительно необходима – имперская власть в Германии и без того стоит прочно.

Как он и ожидал, Вильгельм незамедлительно пустился в длинную тираду на тему «нерушимой дружбы между Россией и Германией». В придачу он излагал еще какие-то идеи, которые Ники показались совершенно сумасбродными. Наследник предпочел лишь вежливо кивать, почти не слушая. Мысли его были далеко отсюда. Он уже мысленно подсчитывал, через сколько дней сможет ускользнуть из Кобурга. Четыре? А если повезет – может, и три. Стоит только организовать отправление царского поезда где-нибудь посреди ночи…

Он замер, лишь услышав, как Вильгельм спросил:

– Так ты любишь Аликс?

– Конечно!

Она заставила тебя долго ждать, старина, – ухмыльнулся кайзер, и его смех прозвучал так самодовольно, что Ники впервые за всю прогулку всерьез захотел поставить ему подножку.

– У нее сильный характер. И она страдает, потому что не может примириться с мыслью о смене веры, – сухо сказал он.

– Я поговорю с ней, – заявил Вильгельм с царственной важностью. – В подобных вопросах нельзя допускать препятствий.

Ники ужасно раздражало, что этот совершенно посторонний человек, ничего не понимающий в их чувствах, считает, будто сможет убедить Аликс сделать то, чего она делать не хочет. Вместе с тем все его, Ники, нынешнее положение уже становилось просто невыносимым.

* * *

Когда два часа спустя Вильгельм прибыл в Эдинбургский дворец, Элла сказала ему, что Аликс ждет его наверху. Тем временем она пригласила Ники покинуть замок и остаться с ней в холле, пока Вильгельм будет говорить с ее сестрой.

Аликс находилась в маленькой комнате с белыми стенами, которая, судя по обстановке, редко использовалась – ни хозяевами, ни гостями. Она сидела неподвижно, с опущенными плечами, лицо ее было покрыто красными пятнами. Когда Вильгельм вошел, она угрюмо взглянула на него, не вставая.

«Боже, она так подавлена, так несчастна, – подумал он. – Неужели именно эту девушку Ники хочет видеть своей женой?»

Вильгельм сел напротив и заговорил прямо:

– В нашей семье – в семье правящей династии – нет обыкновенных людей, дорогая Аликс. И ты не можешь вести себя как обычная девушка.

Аликс с сомнением взглянула на него, но промолчала.

– Ты ведь понимаешь, что на Европейском континенте две державы имеют первостепенное значение: Германия и Россия.

– Да, конечно.

– Тогда ты должна осознавать, что самым разумным шагом для тебя будет брак с русским наследником.

Аликс выпрямилась. В ее взгляде мелькнула твердость.

– Совесть не позволяет мне этого, – сказала она, и лицо ее стало суровым.

– Из-за религиозных убеждений?

– Да.

Вильгельм на мгновение умолк, а затем, мягко, почти с увещеванием произнес:

– Но ведь чего желает от нас Господь? Чтобы восторжествовал мир. Разве не так?

Аликс неохотно кивнула в знак согласия.

– Я говорил с Ники ранее, – начал Вильгельм, – и он признал: события развиваются в весьма тревожном направлении. Но ты можешь сыграть важную роль. Сблизив Германию и Россию, ты способна внести свой вклад в сохранение мира в Европе.

– Не вижу, каким образом я могла бы это сделать, – ответила Аликс, с легкой язвительностью в голосе.

– Лишь потому, что тебе недостает моего взгляда на ситуацию, – возразил он. – Напряжение между государствами существует всегда, даже между ближайшими союзниками. Германия и Россия должны быть таковыми. Твое присутствие в Санкт-Петербурге, как представительницы германского дома, поможет сгладить нынешние противоречия.

Аликс покачала головой. «Глупая девчонка», – мелькнуло у Вильгельма, но он продолжил убежденно:

– Не будь слепа, Аликс. Ты ведь веришь, что каждый из нас пришел в этот мир с определенной миссией, не так ли?

– Миссией? Какой еще миссией?

– У тех, кто занимает высокое положение, миссии особые. Сегодня днем я вел продолжительную и доверительную беседу с царевичем – исключительно конфиденциальную. Он открылся мне. Ники действительно тебя любит. Учитывая все, что ему предстоит, не является ли твоим долгом – ответить ему взаимностью?

Аликс слегка улыбнулась. «Он пускает в ход все свое обаяние. Он уверен: еще немного – и я соглашусь встретиться с Ники». Но вслух сказала спокойно:

– Я не считаю любовь к Ники своим долгом. Он просто – самый дорогой человек для меня на свете.

– И это прекрасно! Относись к нему как хочешь, но выйди за него замуж!

– Нет, кузен. Ты просишь слишком многого. Разве ты не понимаешь, что для этого потребуется? Чтобы принять новую веру, я должна буду отречься от нашей евангелической церкви… назвать ее ересью.

Вильгельм уставился на нее в замешательстве. Он явно не ожидал подобного.

– Да, – твердо продолжила Аликс, уловив выражение его лица. – Это правда. В момент принятия православия я должна буду трижды плюнуть, чтобы официально отречься от лютеранства. Я не могу этого сделать – даже ради Ники.

– Неужели все это действительно так? – спросил он, не скрывая сомнения.

– Да.

– И только это мешает тебе принять его предложение?

– Не только. Я дала клятву отцу. Обещала Папе, что никогда не изменю веру.

Вильгельм вздохнул, развел руками:

– Моя дорогая… будь твой отец жив сегодня, он был бы куда больше обеспокоен перспективой великой войны между нашими странами. Он ожидал бы, что ты воспользуешься возможностью предотвратить ее.

Аликс нахмурилась. Вильгельм же резко взмахнул рукой:

– Ладно. Никто и не ожидал, что ты все поймешь и примешь сразу. Но… что касается обряда с плевками – мы можем попросить русских проявить гибкость. Подожди здесь.

* * *

Оставшись одна, Аликс почувствовала странную, болезненную пустоту. Что-то внутри сдвинулось – будто невидимый якорь оторвался от дна. Она была выбита из колеи.

Неужели то, что она только что услышала, может оказаться правдой? И если вдруг этот ответ – настоящий, если он окончателен, значит ли это… что она теперь свободна?

Мысль показалась столь дерзкой и невозможной, что Аликс внезапно разозлилась на саму себя. «Не поддавайся соблазну!» – велела она себе. Но упреки не помогали: слишком сладкой была надежда. Надежда на свободу. И – разве не истину открывала она себе в этом мгновении? Разве не жаждала она освобождения?

Только этим утром она вспоминала Ники. Как он взывал к ней снова и снова. Его нежные, просящие глаза… А она все повторяла «нет», даже когда вина и скорбь сжимали ее грудь тугими узлами. Она едва могла дышать. Ей было стыдно смотреть ему в глаза – и стыдно было не смотреть. Она ненавидела себя за это. Как же она дошла до такого?

Уступить соблазнам казалось ей отвратительным. Но сопротивляться – означало причинять страдания тому, кого она любила больше всех. И это страдание казалось ей нестерпимым. Ее решимость – уже не добродетель, а жестокость. Словно раз за разом она вонзала в сердце Ники кинжал. Как же она могла быть такой безжалостной?

Дверь резко распахнулась. В комнату ворвался Вильгельм – этот напыщенный шут, этот самодовольный болван. Как Папа его ненавидел!

Он выглядел весьма довольным собой. Неужели он, ее надменный прусский кузен, станет теперь вестником ее освобождения? Аликс едва осмеливалась надеяться на это.

– Я говорил с Ники. Его семья не будет настаивать на официальном отречении от веры, – радостно объявил кайзер. – Это исключено из церемонии. Совсем!

Аликс почувствовала, как разум вновь начал брать верх над сердцем. Если все решается так легко, почему же раньше никто не пошел на уступку?

– Вы уверены? – спросила она, не скрывая скепсиса.

– Только что договорился об этом! – ответил Вильгельм с раздражением. – И пусть никто не посмеет нарушить данное мне слово!

– Расскажите мне в точности, что именно сказал Ники.

– Сначала он сам не верил, что возможно сделать исключение из церковных правил. Но его дядя, великий князь Владимир, который оказался рядом в тот момент, задал прямой вопрос – какова ситуация? Все, абсолютно все хотят, чтобы ты согласилась на его предложение! Князь Владимир призвал Ники действовать решительно. Он знает, что царь поддерживает ваш союз. А царь, как ты знаешь, является главой Русской церкви и может распоряжаться ее канонами по своему усмотрению. Именно он велел Ники принять это решение – и тот согласился. Вот и результат!

Аликс пристально смотрела на него, но почти не слышала слов – мысли ее метались. Весь ее мир сдвинулся. Все, что казалось невозможным, вдруг стало реальностью. Ей позволено выйти за Ники? Любить его. Жить с ним. Спать рядом с ним?

– Ну же, соберись, успокойся, – почти сердито сказал Вильгельм. – Ники сейчас в отчаянии! Мы не должны заставлять его ждать. Ты готова встретиться с ним?

Дар, о котором она молила в самые безысходные часы, был внезапно ей дан. Но почему она никак не могла поверить в него?

– Нечасто молодой женщине, которая следует своим собственным прихотям, выпадает возможность принести пользу всему миру, – добавил кайзер с ноткой поучения.

Она больше уже не могла выслушивать всю эту чушь своего кузена. Да ей теперь и не нужно было делать этого! Веревки вокруг нее развязались, оковы спали. Аликс внезапно почувствовала себя совершенно беззаботной.

– Не могли бы вы попросить Ники зайти? – спросила она, удивившись тому, насколько спокойно звучал ее голос.

Вильгельм улыбнулся и вышел.

Аликс, все еще ошеломленная, смотрела в открытое окно, любуясь высокими деревьями с ярко-зелеными первыми листьями. Сегодня был один из дней, которые она любила: в прозрачном воздухе чувствовалась легкая прохлада. И до чего же прекрасен был Кобург! Даже эта простая комната и незамысловатые циновки на полу приводили ее в восторг. Почему она раньше не замечала, как сладко пахнет солома? Приятнее всяких французских духов.

Аликс услышала, как дверь снова открылась, и повернула голову, чтобы встретиться взглядом с Ники. Ей больше никогда не придется разочаровывать или мучить его!

Он подошел и произнес:

– Дорогая Аликс, это правда? Ты согласна?

– Да!

Она обняла его крепко, всем телом, и почувствовала, как его грудь вздрагивает – он плакал. Она тоже заплакала. Радость, которая переполняла ее, излилась в слезы.

– Ты считаешь меня глупцом за то, что я так сильно люблю тебя? – спросил он, отстраняясь и показывая ей свое мокрое от слез лицо.

– Как я могу? Тогда я – такая же глупая.

Он наклонился и поцеловал ее. Его губы были мягкими, но в этом поцелуе чувствовалась уверенность и нежность. Это был их первый поцелуй – настоящий, неробкий, обещающий все.

– Я мечтала об этом, но не верила, что получу этот поцелуй, – прошептала она.

– А впереди – так много всего, – сказал он.

– Скажи это еще раз!

– Мои поцелуи никогда не прекратятся, моя дорогая невеста.