Королевский замок в Киле, 31 декабря 1893 года

Когда два месяца назад Аликс села писать Ники, ее охватило чувство полной уверенности в своей правоте.

Она изучила сложившуюся ситуацию с разных точек зрения и пришла в конце концов к выводу, что не может пойти против своей совести и стать женой Ники. Она высказала в своем письме надежду, что он поймет ее, потому что должен сам твердо верить в незыблемый принцип: необходимо, чтобы брак начинался с Божьего благословения. Обращение в другую веру означало бы ложь по отношению к Ники и к его религии и обман Бога. Они не должны продолжать мучить себя надеждой на то, чего никогда не случится.

Сначала, передав письмо Элле, она почувствовала облегчение, умиротворение и гордость за себя. Отказавшись изменить своим убеждениям и нарушить обет, данный Папе, она не только вела себя добродетельно, но и развеяла ужасное подозрение в том, что, сильно любя Папу, она ускорила его смерть. Она осталась хорошей дочерью. Бог оценит ее самопожертвование и впредь сохранит тех, кого она любит. Ставить то, что от тебя требует твоя совесть, выше своих земных желаний – разве это не признак добродетельной жизни?

Однако в течение долгих пяти недель, в течение которых она ждала ответ от Ники, ее стали обуревать тревожные мысли: может быть, он рассердился на нее? Или же даже возненавидел? Может, он жалеет, что они вообще встретились? Скорее всего, он развлекается с другими девушками, пытаясь забыть ее. Так и должно было случиться. И все же…

И все же каждый день, не получая ответа от Ники, она чувствовала себя опустошенной.

И тут от него пришел ответ, который ее поразил. С тех самых зимних недель, которые они провели вместе в Петербурге, писал Ники, он полюбил ее, и печальное письмо, которое он получил от нее, этого не могло изменить. Для него счастья без нее не существует.

Более того, он попросил у нее прощения: «Пожалуйста, не сердись на меня за то, что я тебе все это рассказываю».

Сердиться на него? Как Аликс вообще могла сердиться на него из-за этого? Их любовь была безнадежна, их единение – невозможно, но его письмо, в котором он признался в своей вечной любви к ней, привело ее в трепет.

Аликс помнила, каким Ники был в Петергофе, – очаровательным юношей, веселым и ласковым. И, встретив его снова, она убедилась в том, что он превратился в удалого, соблазнительного молодого человека, с которым она так замечательно танцевала, каталась на коньках и веселилась. Разве можно забыть, как они бок о бок скатывались с ледяной горки на деревянной доске? Как гуляли по улицам Санкт-Петербурга инкогнито, сговорившись провести время вместе? В Берлине она опасалась смотреть ему в глаза слишком часто, однако время от времени втайне поглядывала на него, чтобы полюбоваться его подстриженной каштановой бородкой, которую он стал носить и которая придавала его красивому лицу облик зрелого мужчины. Она заметила, как время от времени он проводил рукой по своим густым волосам. Это был отчасти нервный жест, но такой милый!

А каково было бы поцеловать его? А любить его так, как жена любит своего мужа? При таких мыслях Аликс всегда краснела, представляя себе это. Лежа в постели одна, она воображала, будто бы Ники находился рядом с ней, настолько близко, что она могла придвинуться к нему, обнять и приласкать его. Какое это было бы счастье! Иногда она протягивала руки к его невидимой фигуре. Она страстно желала увидеть его во сне, и ее желание часто исполнялось. В одном из снов она ехала верхом на лошади позади него, обхватив его руками за талию, и прижималась к нему все крепче и крепче. Когда она очнулась от этого сна, все ее тело содрогалось, по нему прокатывались волны дрожи, одновременно и необычной для Аликс, и приятной.

Аликс отдавала себе отчет в том, что ее тайные, страстные желания были совершенно ни к чему: ей не было суждено когда-либо узнать, каково это – обнимать Ники. И хотя она бережно хранила его письмо и повсюду носила его с собой, она решила не отвечать на него. Что она могла сказать Ники?

* * *

В последний вечер уходящего года, в самый его последний час, Аликс все еще не ложилась спать. Она сидела в прохладной спальне замка в Киле – доме Ирен и Генри, куда они с Эрни приехали на Рождество.

Только что она закончила письмо к Бабушке с наилучшими пожеланиями в наступающем 1894 году. Запечатав конверт, она вдруг задумалась: зачем люди вообще празднуют Новый год? Неужели никто не задумывается о том, что впереди – не только радости, но и печали, потери и трагедии, которые не предугадаешь?

Что же сулил грядущий год ей самой? Аликс все еще тосковала по Папе – каждый день, с той же болью. А теперь, когда Эрни обручен с Даки, она вскоре станет de trop[103] в Дармштадте. Лишней.

Ирен старалась убедить сестру, что здесь, в Киле, она всегда будет чувствовать себя как дома.

– Генри считает тебя своей сестрой, – говорила она. – И Тодди тоже надеется, что ты никогда не уедешь от нас.

Маленький Тодди, сын Ирен и Генри, был всеобщим любимцем. У него были пухлые ручки и ножки, ямочки на щеках и такая улыбка, от которой у Аликс сжималось сердце.

– Я тебя люблю, правда! – сказал он ей вчера, когда они шли по обледенелой садовой дорожке, держась за руки.

Ему было всего четыре, и у него уже начали проявляться те же проблемы со свертываемостью крови, что были у Фритти и дяди Лео. Но Ирен и Генри относились к этому как к чему-то привычному. Ирен даже сшила мягкие ватные подушечки, которые прикрепляла к коленям Тодди, чтобы смягчить удары, когда он падал.

Виктория также стремилась хоть как-то помочь Аликс. Она, в частности, приглашала ее приехать весной в Англию. «Мы сняли очень милый домик в Уолтоне-на-Темзе, – написала она Аликс на прошлой неделе. – И я знаю, как ты обожаешь малышей, так что, Солнышко, приезжай – пообщаться со своими племянницами и маленьким племянником».

Да, у нее был выбор, куда поехать. Она решила, что сразу после свадьбы Эрни, которая должна была состояться весной в Кобурге, отправится в Англию. Возможно, осенью она вернется в Киль. Но в Россию – к Элле – она вряд ли поедет. По крайней мере, не в этом году. И, быть может, не в следующем. Это было бы слишком тяжело – и для Ники, и для нее самой.

На Рождество Эрни подарил ей снегиря. Аликс назвала его Булли. У него была ярко-красная грудка, черная блестящая головка и серые крылья с четко очерченными черными кончиками. Булли оказался поразительно способным к подражанию, и Аликс уже успела научить его первым строчкам колыбельной:

Ты свети, звезда моя… Где ты есть – не знаю я…

Теперь, наблюдая, как он, насвистывая, скачет по клетке, Аликс совершенно ясно понимала, что принесет ей 1894 год: ее любящие сестры будут стараться подбодрить ее, племянницы и племянники – обожать, родственники и знакомые – наперебой звать ее к себе.

Но в конце каждого дня она останется одна. Только она – и эта одинокая певчая птица в клетке.