Neues Palais (Новый дворец), Дармштадт, весна 1892 года
Четвертого марта, в пасмурный день с низкими, быстро бегущими облаками и влажным ветром, Аликс и ее отец обедали вдвоем, поскольку Эрни находился в Ницце, выздоравливая после тяжелого бронхита. Это была ужасная для семьи зима: Эрни тяжело болел, а кузен Эдди внезапно скончался от пневмонии в последних числах января. Папа собирался отвезти Аликс на похороны в Виндзор, но в последние месяцы у него болело сердце и были проблемы с дыханием, поэтому доктор Айгенбродт посоветовал ему воздержаться от длительного путешествия.
Теперь отец Аликс с нетерпением ждал прихода весны.
После обеда они вместе вышли на террасу. Папа в щегольской зеленой тирольской шляпе набил трубку, но еще не успел раскурить ее, рассказывая дочери о планах по обустройству сада. Аликс слушала его вполуха, озабоченная вопросом, скоро ли придет преподаватель по пению. Ее отец, обхватив указательным пальцем правой кисти чашу трубки, широко раскинул руки, оживленно рассказывая о новых сортах рододендронов, как вдруг его лицо замерло. Он оперся спиной о перила, после чего упал на террасу.
– Папа, was ist passiert?[92] – настойчиво спрашивала его Аликс, присев на корточки рядом с ним.
Однако никакого ответа не было. Лицо его отца стало таким серым, будто вся кровь разом отхлынула от него, а рот нелепо приоткрылся.
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет просто обморок, ведь люди же падают в обморок!» – лихорадочно думала Аликс.
Она схватила отца за плечи, поскольку в панике у нее возникло безумное желание встряхнуть его, как будто тем самым она могла привести его в порядок и заставить его поговорить с ней.
«Нет, нельзя трясти его, надо проверить у него дыхание», – поняла она.
Дрожащими пальцами Аликс расстегнула его куртку и просунула руку под ее воротник. Тело отца было теплым. Дышал ли он? Аликс не могла точно сказать. От страха у нее кружилась голова. Время словно остановилось. Все, что происходило до этого момента, осталось в прошлом, оборвавшись, и она не понимала, что ей теперь следует делать.
«Надо обратиться за помощью!» – осознала Аликс. Ей следовало послать за доктором. Могла ли она оставить Папу здесь одного? Другого выхода у нее не было.
«Пожалуйста, Папа, не умирай! Я не вынесу, если ты умрешь!» – молила она.
Вслух Аликс громко произнесла:
– Ich komm zuruck![93]
После этого она вскочила и побежала в дом.
К тому времени, как появился доктор Айгенбродт, Гюнтер и садовник внесли Папу в дом и уложили его на диван, сняв шляпу и ботинки и полностью расстегнув куртку. Левая сторона его лица опустилась, но правый глаз был открыт, и Папа, как казалось, находился в сознании.
Врачу потребовалась всего минута, чтобы поставить диагноз: инсульт.
В первые несколько дней Папа что-то бормотал, пытаясь подобрать нужные слова. Он следил за Аликс открытым правым глазом. Она все это время сидела у его кровати, пела, помогала двум медсестрам обтирать и кормить его, вытирала ему рот, улыбалась. Она болтала о саде, продолжая их разговор на террасе. Она подавила панику и страх. Она ничем не выдавала их. Папа должен был знать, что она верила в его выздоровление. Тогда он сможет поправиться. Аликс должна была вернуть ему здоровье. Она понимала, что на это могут уйти недели. Однако вскоре должна была установиться теплая погода, и тогда они смогли бы жить в Вольфсгартене, где Папа находился бы на свежем воздухе, постепенно набирался сил, снова начал бы разговаривать и ходить. Аликс весьма живо все это себе представляла.
Вечером, когда она уходила спать, она целовала его в щеку и обещала, что утром ему будет лучше.
На пятый день Папа впал в кому. Он больше не издавал никаких звуков, и ничто не могло его пробудить. Приехали Эрни, Виктория и Ирен, а затем и сестра Аликс из России.
– Ella ist da, Papa[94], – сказала Аликс, прежде чем уступить стул, стоявший ближе всего к его изголовью. Элла села, взяла его безвольную руку и прижала ее к своей щеке. Затем она принялась тихо разговаривать с ним, рассказывая о путешествии, о том, как она скучала по нему, о наилучших пожеланиях Сержа.
Элла казалась спокойной, даже безмятежной, из-за чего Аликс почувствовала прилив негодования. Сестра причинила Папе столько страданий за последний год, сменив религию! А сейчас она здесь вела себя так, как будто ровным счетом ничего не случилось.
Вскоре появился доктор Айгенбродт, чтобы осмотреть Папу. Он покачал головой и объяснил присутствовавшим, что у их отца слишком слабый пульс.
Они впятером – Виктория, Элла, Ирен, Эрни и Аликс – в течение получаса молча прислушивались к его хриплому, неровному дыханию. Казалось, что Папа задыхался. Затем он перестал дышать. Он был совершенно неподвижен. Из глаз Аликс потекли слезы. Она не вытирала их, потому что просто закостенела.
– Папа ждал нас, – сказала Виктория. – Он не мог уйти, пока мы все не соберемся в последний раз.
Папа торжественно покоился в Старом дворце, одетый в свою любимую красную форму ливонских гвардейцев. В руке у него была шпага, на груди – орден Подвязки синего цвета, которым его наградила Бабушка. У открытого гроба толпились горожане. Аликс положила на задрапированный черным гроб свежие фиалки, но старалась не смотреть на тело в гробу. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Какая-то часть ее сознания признавала, что Папы больше нет в живых, но другая, бо́льшая часть, отказывалась в это верить.
В мавзолее семьи великих герцогов Гессенских на Розенхоэ, когда Аликс смотрела, как Папу хоронили рядом с Мамой и малышкой Мэй, земля стала уходить из-под ее ног. У Аликс возникло ощущение, словно она стояла на палубе судна во время шторма. Она прислонилась к каменной стене, чтобы не упасть. Она поняла, что все ее детские фантазии – воспарить на небеса, чтобы встретиться с Мамой, услышать ее голос, – были трогательными, смешными и несбыточными. Мертвые недосягаемы. Папы больше нет, и ей придется всю оставшуюся жизнь скитаться по миру без него. Теперь она осознала это с пронзительной остротой. И, что еще хуже, она поняла, что она – печвогель, птица, которая не приносит ничего, кроме несчастья, тем, кого она любит. Как еще объяснить ранний уход ее матери, маленькой сестры, а теперь еще и отца, которому было всего пятьдесят два года?
Ирен вернулась домой в Киль, к мужу и маленькому сыну. Но Виктория и Элла решили задержаться в Новом дворце, чувствуя, что Аликс не хочет, чтобы они оставили их с Эрни одних. По утрам Аликс, проснувшись, смотрела на стены и мечтала вновь уснуть. У нее не было сил ни рисовать, ни петь, ни читать. Порой, когда она неподвижно сидела за пианино, две маленькие дочки Виктории, Алиса и Луиза, тянули ее за руки, лежавшие у нее на коленях:
– Выходи и поиграй с нами, тетя!
Она послушно следовала за ними в сад, где стояла, вяло наблюдая, как они бегали взад-вперед.
Уже распускались ярко-желтые нарциссы. Папа их очень любил! Аликс как-то решила пойти в дом за ножницами и срезать несколько букетиков, чтобы поставить на стол в надежде, что они поднимут ей настроение. Но в вазах в помещении цветы быстро увяли. Они уже на второй день стали коричневыми по краям. Ей следовало оставить их в покое в земле.
Сестры постоянно донимали ее вопросами: не пойти ли нам прогуляться? Что бы ты хотела на ужин? Может быть, мы пригласим Тони на чай?
Аликс мечтала о том, чтобы ее оставили в покое. Особенно Элла, которая много говорила о Божьей воле и всеобщем мире на земле в будущем. За день до того, как Элла должна была вернуться в Москву, где она жила в Кремле, поскольку Серж теперь был генерал-губернатором города, она проводила Аликс в старую классную комнату, где Аликс специально старалась уединиться, чтобы ее оставили в покое, и сказала нежным, раздражавшим Аликс голосом:
– Я знаю, как ты страдаешь, дорогая…
Аликс с трудом сдержалась, чтобы не сорваться.
– …А ты помнишь, как много лет назад, когда все мы были больны дифтерией, я жила на Вильгельминенштрассе с Бабушкой, спасаясь от инфекции?
Аликс кивнула, про себя подумав: почему ее сестра заговорила сейчас об этом?
– …Мама тогда прислала мне письмо, в котором сообщила, что Мэй умерла, – продолжила Элла. – И еще она написала, что, несмотря на невыразимую боль, она начала понимать, чему Бог в Своей благости надеялся научить ее. Смерть – это темная решетка, пропускающая яркий свет вечной жизни. Неужели ты не можешь найти в этом утешение, моя дорогая девочка, как это сделала наша Мама? Постарайся. Я была бы очень рада этому.
Аликс снова кивнула в ответ, хотя в глубине души буквально кипела от злости. Элла изменила своей вере, при этом была самодовольна в своем благочестии и заставила Папу страдать из-за того, что его дочь отказалась от исповеди, данной Богу при конфирмации, нарушив данное ему обещание. Как объяснил Папа Аликс, эта новость стала для него серьезным ударом. У него появились проблемы со сном. Однажды утром за завтраком он с ввалившимися глазами, явно перебравший накануне вечером спиртного, попросил Аликс поклясться никогда не следовать примеру Эллы.
– Я не вынесу, если две моих дочери уйдут в другую веру, – сказал он.
И Аликс заверила его, что ни в коем случае не поступит подобным образом.
Неужели ее сестра так и не осознала своей жестокости? Не осознала того, какие страдания она причинила Папе? Неужели Элле не приходило в голову, что уныние отца подорвало его здоровье в последние месяцы жизни? Что, возможно, именно это привело к его смертельному инсульту? Неужели Элла не видит этого, пребывая в счастливом расположении духа по поводу своей перемены веры?
Аликс сжала подлокотники кресла, чтобы сдержаться. Она повторяла про себя: «Я не должна обвинять свою сестру. Я люблю Эллу». Но при этом она ненавидела ее.
Элла, чувствуя ее смятение, но не понимая его причин, подошла, чтобы обнять свою сестру.
И Аликс замерла в объятиях Эллы.
Элла уехала, а еще через два дня и Виктория со своими дочерями вернулась в Англию. Аликс испытала огромное облегчение, поняв, что теперь компанию ей составляет только Эрни. Аликс страдала от постоянных болей в спине и ногах (по словам доктора Айгенбродта, радикулит у нее усугублялся горем и нервным истощением), и у нее теперь появился веский повод проводить целые дни в постели.
В последнюю неделю апреля в Дармштадт приехала Бабушка, чтобы дать Эрни некоторые советы по поводу вопросов управления герцогством. Когда в первый день своего приезда королева сидела рядом с Аликс в ее спальне, ее присутствие странным образом успокаивающе подействовало на Аликс. Королева была уже в возрасте, миниатюрного сложения, но в то же время крепкой здоровьем и решительной по характеру. От нее исходил хорошо знакомый Аликс аромат лимонной вербены. Бледно-голубые глаза королевы печально смотрели на Аликс.
– Мое дорогое дитя, ты должна постараться забыть о своем горе, хотя я знаю, как это может быть трудно, – сказала Бабушка. – Когда мы сегодня подъезжали к вокзалу, я вспоминала, как Людвиг всегда запрыгивал в экипаж, встречая и приветствуя меня.
Аликс кивнула в ответ. Она десятки раз видела, как отец делал это.
– Это такой жестокий удар после потери Эдди! – продолжала Бабушка. – Он умер всего через несколько дней после своего двадцативосьмилетия! Тебе доводилось когда-либо слышать о чем-нибудь более печальном, более трагичном?
Аликс почувствовала приступ вины. Бедный Эдди! Ей следовало быть добрее к нему. После того как Эрни помешал ему сделать предложение, Аликс вообще перестала общаться с Эдди. Он, как правило, печально смотрел на нее с другого конца комнаты, как ребенок, который не мог понять, почему у него отняли любимую игрушку.
Судя по очередной реплике Бабушки, та словно следила за ходом мыслей Аликс.
– В то время я была очень недовольна таким положением дел. Но ты проявила такую силу и прямоту, Алики, отказавшись от высокого положения, потому что недостаточно любила этого человека, что мне оставалось только признать твою правоту!
Было достаточно удивительно слышать такую похвалу от королевы, признавшей, что Аликс сильна если не телом, то духом.
Ровно спустя мгновение Бабушка продолжила:
– Кстати, теперь наш дорогой Джордж стал совсем другим человеком. Не могла бы ты подумать о нем, Алики? Если ты приедешь летом в Шотландию, то вы сможете провести время вместе.
Кузен Аликс, Джордж, второй сын дяди Берти, теперь являлся законным наследником королевы, и, как уже сообщала Виктория, его отец и Бабушка с нетерпением ждали, когда он женится и заведет детей. Если с Джорджем что-нибудь случится, то следующей в очереди на трон станет его сестра, глупенькая Луиза. Это была крайне неблагоприятная перспектива.
– О-о, Бабушка, не могу даже себе представить, что мне надо будет куда-то ехать или с кем-то встречаться в ближайшие несколько месяцев! – призналась Аликс.
– Возможно, и не надо будет, – отвечала королева, комкая в руках носовой платок.
– Но, когда мне станет лучше, мне придется оказывать помощь Эрни, – продолжила Аликс.
– Нашему дорогому мальчику всего двадцать три года, и теперь он обременен огромной ответственностью. – Бабушка печально покачала головой. – Мне так жаль его! Позволь мне сказать тебе, Алики, что нет более трудного ремесла, чем управление своей страной.