Санкт-Петербург, март 1889 года

Жизнь в России зимой была достаточно необычна: каждое утро до самого завтрака стояла чернильная темнота, после чего можно было насладиться кратким дневным светом, прежде чем в три часа снова опускалась завеса тьмы. Элла предупредила Аликс о постоянном холоде, пронизывающем ветре и низких снеговых тучах в российской столице, однако она не упомянула о том, что порой после снегопада небесный свод становится голубым, как лед, и на широких проспектах блестят морозные борозды, оставленные санями, что каждое оконное стекло обрисовывается яркой белизной, а блестящие крыши и золотые купола четко вырисовываются на фоне безоблачного неба.

Аликс бодро шагала рядом с Ники, не обращая внимания на ветер, который щипал ей нос, и холод, проникавший сквозь подошвы сапог. Ей было уютно в отороченном мехом шерстяном пальто и высокой меховой шапке, которые подарила ей Элла. А ее спутник из Петергофа, тот юноша, которого она помнила с нежностью, теперь стал красивым офицером, невысоким, но широкоплечим. У Аликс не было многочисленных знакомств среди молодых людей, однако она, к своему сожалению, знала достаточно много прыщеватых юношей с ограниченным интеллектом. Ники не относился к их числу. И его сияющие глаза и широкая, нетерпеливая улыбка выдавали его восхищение ею.

Они коротали послеобеденные часы в большом Аничковском саду: катались на коньках, скатывались с ледяной горки, гонялись друг за другом между мускулистыми высокими мраморными статуями, укрытыми от холода соломой и желто-коричневой парусиной. Когда после этого Ксения угощала их чаем в своей комнате, Аликс научилась пить его по-русски, добавляя ложечку клубничного варенья. По вечерам Ники водил их обеих на балет или в оперу, на какой-либо бал или званый ужин: зимний сезон в Санкт-Петербурге, как и обещала ее сестра, представлял собой череду постоянных развлечений.

Если предстояло ложиться спать достаточно поздно, Элла советовала Аликс отдохнуть часок у нее наверху. Вместо того чтобы все время лежать на кровати, Аликс в такие моменты зачастую подолгу рассматривала свое отражение в зеркале – чтобы понять, кого видит перед собой Ники. С тех пор как она в прошлом году вышла в свет, она осознала, что ее уже считают молодой женщиной, а не девочкой. Но только здесь, только сейчас она смогла уяснить это.

Внимание Ники открыло ей глаза на то, какой цельной, яркой и привлекательной личностью стала та девушка, которая сейчас отражалась в зеркале. Аликс отмечала красивый цвет лица, элегантные черты, но самое главное – это сияние своих глаз, отражавшее глубину души. Она являла собой личность, которая размышляет о важных вещах, которая познала горе, но сохранила силы для полноценной жизни, которую отличает утонченность и вдумчивость, как это и подобало человеку в ее положении. Аликс вспоминала своих кузин из Уэльса, Луизу, Торию и Мод. Как она заметила осенью в Балморале, эти принцессы были энергичны, но невзрачны. Что еще хуже, на их лицах отражалась какая-то вычурность и пустота. Здесь, в Санкт-Петербурге, Ксения выглядела милой, у нее были живые темные глаза, но ее манеры отличались излишней эмоциональностью. Ники был очень привязан к Сандре, и Аликс не могла не отметить широкие скулы и волевые черты лица этой юной графини. Однако выражение лица Сандры – оценивающее, слегка скептическое, – по мнению Аликс, было недостаточно женственным.

Подводя итог своим размышлениям, Аликс приходила к выводу, что Бог одарил ее лицом не просто красивым, но таким, которым она могла гордиться, и, хотя ей не сопутствовала удача в других отношениях (она была лишена матери и отличалась излишней застенчивостью), в этом вопросе ей очень повезло.

* * *

Элла установила сетку для бадминтона на пустой галерее в задней части дворца. Они соревновались двумя командами: за Германию выступали Эрни и Аликс, за Россию – Элла и Ники. Аликс энергично носилась за воланом, всегда стремилась во что бы то ни стало перебросить его через сетку, была готова ожесточенно поспорить из-за очков.

– А почему бы и нет? – спрашивала она у слегка обескураженного Ники. – Мне нравится выигрывать.

Эрни смеялся:

– Я порой говорю Аликс, что ей следовало родиться мужчиной.

– Разве ты не замечаешь моих невидимых брюк? – дразнила та Ники.

– Аликс! – возмущенно восклицала Элла.

– Разве это неприлично? Они же невидимые!

Ее сестре оставалось только качать в ответ головой – и улыбаться.

Гораздо менее уверенно Аликс чувствовала себя в шахматах. Когда они с Ники оказывались лицом к лицу по обе стороны шахматной доски с замысловатой резьбой в кабинете Сержа, она слишком долго колебалась, когда наступала ее очередь ходить. Ее рука в нерешительности гуляла между различными фигурами.

Ники подбадривал ее:

– Я могу подсказать тебе, какой сейчас надо сделать ход.

– Нет, нет! Не делай этого! Я сама! – быстро отвечала она, закрывая уши обеими руками.

Тем не менее он пытался что-то шепнуть ей.

– Хорошо, позволь мне выслушать твое предложение, – опускала она руки.

– Слишком поздно! Ты все пропустила! Какая жалость! – говорит он, издавая низкий свистящий звук притворного сожаления.

Аликс самостоятельно делала ход, а Ники неизменно качал головой:

– Неудачный выбор!

– Не говори так!

В ответ Ники просто смеялся. У него был восхитительный, раскатистый смех. И, по правде говоря, в шахматах он был ничуть не лучше Аликс. Иногда выигрывал он, иногда – она.

Ники находил забавным прогуливаться по Петербургу, где его все знали, и оставаться неузнанным под надвинутой на самые брови шерстяной шапкой рабочего. Они с Аликс таким образом подолгу гуляли вместе с Эрни и Эллой или же отправлялись проехаться, уютно устроившись под грудой медвежьих шкур, в тройке, запряженной ухоженными лошадьми и увешанной колокольчиками, с кучером в армяке с теплой подкладкой и шляпе с низкой тульей.

Как-то днем они посетили Михайловский дворец, чтобы посмотреть на только-только входивший в моду велосипед с двумя колесами одинакового размера, который великий князь Михаил недавно приобрел в Лондоне. Ники и Эрни уговорили Аликс попробовать прокатиться на нем. Они сами бежали рядом с ней по бокам, крепко удерживая ее на высоком сиденье. В какой-то момент Эрни закричал: «Отпусти ее!» – и Аликс вдруг осознала, что она уже сама крутит педали, устремляясь вперед по огромному мраморному коридору. Это было совершенно удивительное чувство, от которого у нее замерло сердце. Запаниковав от скорости, которой она достигла, Аликс слегка дернула руль влево – и потеряла равновесие. Она едва успела снять ноги с педалей и опустить их, как велосипед под ней завалился набок.

– Ты – молодец! – похвалил ее Ники. – Попробуй еще раз!

– Нет, не сейчас, – ответила она.

Ее всю трясло от волнения.

– Хорошо, тогда в следующий раз.

Однако их славные деньки в Петербурге закончились раньше, чем у них появилась возможность еще раз побывать в Михайловском дворце.

* * *

В день их отъезда было холодно, солнце побледнело и съежилось на пергаментно-сером небе. Когда они подъехали к Варшавскому вокзалу, Аликс почувствовала, что ее оставляют силы. Ее не покидало ощущение, что эти шесть недель она провела, словно воздушный шарик, а теперь воздух из него выходит, и она снова опускается на землю, возвращается в жизнь, где все дни имеют свои числа, а недели следуют одна за другой спокойной, раз и навсегда установленной рутиной.

Их провожала императорская семья. На платформе, в тусклом свете, с трудом пробивавшемся сквозь грязную стеклянную крышу, она чувствовала, как Ники пристально смотрит на нее, стараясь разглядеть у нее на лице как можно больше, прежде чем она уедет. Этот пристальный взгляд заставлял ее ощущать себя неловко в окружении такого множества людей. При этом она понимала, что позже будет специально вспоминать это ощущение его пристального взгляда, чтобы насладиться им. Рядом с ней стояла Ксения, обнимая ее за талию и прижимаясь плечом к ее плечу.

Папа был весел, он хлопал дядю Сашу по спине, вспоминая их охоту на медведя. Время от времени он ласково обращался к тете Минни и перебрасывался шутками с Сержем. От дыхания находившихся на платформе образовывались облачка пара.

Аликс заметила, что Папа практически игнорировал Эллу, что было достаточно странно. Дома, в Дармштадте, он постоянно жаловался на отсутствие Эллы, а здесь, в Санкт-Петербурге, Аликс часто заставала их за беседой наедине, которую они тут же прерывали при ее появлении. Неужели Папа сердился на Эллу? Но по какой причине? Аликс хотелось повыспрашивать об этом Эллу, однако на лице ее сестры постоянно была гордая, исполненная достоинства улыбка. Проведя последние недели вместе с Эллой, Аликс вспомнила о ее стремлении к скрытности и сдержанности, а также о ее неприятии желчности и язвительности. Аликс поняла, что сейчас ее сестра не станет здесь предаваться слезам, чтобы ее, Аликс, замечательная поездка в Россию не ознаменовалась по своему завершению всплеском скорби.

Раздался громкий свисток, и паровоз выпустил струю белого дыма.

– Даже я не могу остановить этот поезд, – сказал дядя Саша. – Поднимайтесь в вагон!

Он поцеловал Аликс, за ним последовала тетя Минни, затем – Ксения. Аликс наконец почувствовала, как ее щеки коснулись губы Ники. Ей захотелось протянуть руку и сжать его ладонь, чтобы отблагодарить его за все то, что он ей дал во время этой поездки.

Теперь Аликс поняла выражение «захлестнула любовь», которое точно передает состояние, когда от тебя уже ничего не зависит, когда ты безраздельно оказываешься во власти непреодолимого чувства. Их пребывание в Санкт-Петербурге было для нее провалом во времени. Как ей казалось, она никогда не смогла бы постоянно жить в России, в этом чудесном, но непривычном для нее месте, будучи оторванной от своего дома, от Папы и всех своих родных и близких. Она сочувствовала Элле, которая оказалась в таком положении. Вместе с тем Аликс поняла, что страстно желает испытать еще раз то, что она чувствовала здесь, находясь с Ники. Когда они были еще детьми, он шутливо заявил, что они любят друг друга. И теперь, когда она стала старше, между ними возникло что-то прекрасное и настоящее, и она хотела бы признать это, но ее язык онемел, она не могла вымолвить ни слова.

Аликс отвернулась, молясь про себя, чтобы Ники почувствовал хотя бы толику того, что было у нее на сердце.

Она поднялась в вагон, за ней последовали Папа и Эрни. Железные ступеньки лязгали у них под ногами. В вестибюле вагона Аликс в последний раз оглянулась на группу провожающих на платформе. Глаза Эллы блестели от слез, губы были плотно сжаты. Однако, поймав взгляд Аликс, она вынула руку в перчатке из муфты и послала своей младшей сестре воздушный поцелуй. «Дорогая Элла, – подумала Аликс, – надеюсь, ты не будешь чувствовать себя слишком одинокой, опять оставшись одна».

* * *

Пока поезд, покинув Петербург, скользил по безмолвной заснеженной местности, темнота за окнами быстро сгущалась. Аликс достала в своем купе из специальной сумки туалетные принадлежности, распустила волосы и расчесала их, распустив по спине. Позже в общем салоне вагона она встретила своего брата и Папу.

Лицо герцога Людвига словно окаменело. Все дружелюбие, которое герцог демонстрировал на платформе, исчезло. Он определенно находился в дурном расположении духа.

Как только Аликс села, Папа сказал, обращаясь к ним обоим:

– Вчера я получил через британское посольство срочное сообщение от вашей бабушки…

Аликс была искренне удивлена: Бабушка расстроила Папу?

– …Где-то на прошлой неделе в газете «Берлинер пост» появилось сообщение о том, что скоро будет объявлено о твоей помолвке с Ники.

– Но это чепуха! – воскликнула Аликс.

Эрни, в свою очередь, пренебрежительно рассмеялся:

– Они считают, что знают об этом больше, чем мы сами.

– Я думала, Бабушка знает, что не стоит обращать внимания на то, что пишут в газетах, – добавила Аликс.

– Она в ярости, поскольку ей сразу же вспомнилось скрытное поведение Ирен, – объяснил Папа.

– И как ты ответишь ей? – настороженно спросила Аликс.

– Сегодня утром я уже отправил ей телеграмму, в которой было только два слова: «Keine Sorge»[85].

«Не беспокойтесь»? Аликс, к своему собственному удивлению, почувствовала прилив сил от краткости и неопределенности отцовского ответа.

– Ей нужно было срочно убедиться, что мы не следуем какому-то плану, который противоречит ее намерениям, – объяснил герцог.

– Конечно, – автоматически ответила ему Аликс.

Эрни, сидя за другим краем стола, пристально посмотрел на нее. Он знал, что с тех пор, как она вернулась из Балморала, она получила несколько коротких писем от их кузена Эдди самого общего содержания. В последнем, например, говорилось: «Дорогая Алики, надеюсь, у тебя все хорошо. Я был на армейских учениях. На следующей неделе у меня намечена охота на лис. С наилучшими пожеланиями, Эдди».

Аликс нервно поинтересовалась:

– Папа, ты же не веришь, что я вела себя неподобающим образом, поощряя…

Тот оборвал ее взмахом руки:

– Конечно нет! Я видел, как ты отдыхала с этим мальчиком, как вы играли в разные игры, и был рад, что вам вместе так весело, mein Schatz[86].

И он нежно улыбнулся ей.

Аликс тоже улыбнулась ему в ответ, подумав при этом: «Какой же Ники мальчик? Ему уже почти двадцать один год».

– Я не понимаю, Папа, – решил уточнить Эрни. – Получается, ты сердишься из-за этой самой статьи в газете? Или из-за бабушкиного упрека?

– Ни то ни другое! – ответил герцог, снова приходя в дурное расположение духа. – Из-за вашей сестры.

– Из-за Эллы? – удивился Эрни.

– Да, именно из-за нее!

Аликс и Эрни обменялись встревоженными взглядами.

– Вчера вечером, когда вас двоих не было дома, где вы находились?

– В Царском Селе, на послеобеденном чаепитии, последнем в этом сезоне, – ответила Аликс. Ей там было так весело! И она съела столько блинов, что Ники дразнил ее, предупреждая в шутку, что у нее непременно разойдется шов на платье.

– Да, все верно, – произнес герцог. – Так вот, когда вас не было дома, я сообщил вашей сестре о том, что Бабушка расстроена. И она воспользовалась возможностью, чтобы прочитать мне лекцию о том, что я придаю слишком большое значение различиям между разными верованиями. Когда они с Сержем были в Иерусалиме, на нее снизошло своего рода откровение…

Герцог, сделав небольшую паузу, презрительно развел руками.

– …Представьте себе! На нее, оказывается, снизошло откровение о том, что православная вера и евангельская вера на самом деле не так уж далеки друг от друга. Что видеть большую пропасть между ними – это ерунда.

– О, папа, она бы никогда не назвала это ерундой! – воскликнула Аликс.

– Тем не менее она именно так и сделала! В самых разных выражениях! Она пыталась убедить меня в том, что Богу безразлично, какой путь к Нему мы выберем. И что Он раскрывает свои объятия всем, кто ищет Его, безотносительно веры.

– Зачем ей было необходимо говорить это? – удивилась Аликс.

Эрни округлил глаза, пытаясь донести до нее какую-то мысль, которую она никак не могла понять.

– Потому что, по мнению Эллы, если ты решишь выйти замуж за этого мальчика, то религиозные различия не должны стоять у вас на пути!

И герцог в этот момент посмотрел на Аликс с такой яростью, что той стало страшно. Отец выглядел одновременно оскорбленным и крайне рассерженным. А у Аликс разрывалось сердце от осознания того, что ее чувства к Ники, такие личные и хрупкие, и его чувства к ней, такие рыцарские, уже выставлены на всеобщее обозрение, что о них судачат незнакомые люди в Берлине, что они открыто обсуждаются в королевской семье. Возможно, она была слишком наивна, полагая, что никаких разговоров на эту тему не будет.

По правде говоря, когда она приехала в Петербург, ей было просто любопытно увидеть Ники, хотя она и немного волновалась, что их невинный детский роман может привести к неловкости в отношениях между ними. Вместо этого их взаимная симпатия углубилась, стала доставлять им тайную радость – но и только. Ведь ей не было еще и семнадцати, и она была не вправе претендовать на Ники. Если бы только ее оставили в покое, не делали предметом домыслов и сплетен, дали ей возможность просто вспоминать, что она чувствовала, когда была вместе с Ники, шутила, играла, танцевала с ним! Но, похоже, это желание было наивно.

В Петербурге тетя Минни часто строго смотрела на нее и разговаривала с ней слегка покровительственным тоном. Только сейчас, сидя в раскачивающемся вагоне, Аликс поняла, что мать Ники пыталась донести до нее, что ей не следует питать особых надежд. Что у его родителей другие планы на царевича. Что наследник Российской империи никогда не женится на ней, скромной и застенчивой.

Папа продолжал:

– Ты понимаешь, что из брака, основанного на грехе, ничего хорошего не выйдет? А с твоей стороны было бы грехом отказаться от веры, в которой тебя воспитали.

– Да, папа, конечно! – поспешно заверила Аликс отца. – Я никогда этого не сделаю.

Ее отец одобрительно кивнул:

– Я рад это слышать, хотя и предполагал, что ты ответишь именно так. Я заявил Элле, что внимание этого мальчика вряд ли могло не вскружить тебе голову. Ведь ты не слабовольная, малодушная охотница за приданым!

– Говоря «мальчик», ты имеешь в виду Его Императорское Высочество великого князя Николая Александровича, нашего двоюродного брата? – поинтересовался Эрни с легкой улыбкой.

– Именно его! – чуть ли не прорычал в ответ герцог.

Аликс лихорадочно думала. Зачем Элле было навлекать на себя гнев их отца? Неужели она была убеждена, что Аликс выйдет замуж за Ники? Эта мысль расстроила ее. Не станет ли Элла подталкивать Ники к такому шагу? В таком случае у него могут появиться ложные надежды – и тогда императрица, безусловно, рассердится. Рассердится на Эллу и Сержа. А кроме того, сочтет Аликс дерзкой девицей. Все это было бы ужасно!

– Папа, разве нельзя предположить, что Элла, живя в Петербурге, стремится понять, что общего между ее верой и верой ее любимого мужа? – спросил Эрни. – Ведь это было бы вполне естественно с ее стороны.

– Mein Jugend[87], дело не в этом! Когда я давал согласие на брак Эллы с Сержем, я поставил единственное условие, всего одно! Чтобы она никогда не меняла своей веры.

– Да, я помню это.

– И вы сами видели, какой она теперь стала знатной дамой, живущей в роскоши и пользующейся уважением в семье Романовых. Возможно, она считает, что ее состарившийся, преданный своей вере отец теперь не имеет для нее большого значения. Элла сказала мне, что выбор веры – это второстепенный вопрос, что вся разница заключается лишь в подходе к этому выбору. Она дала мне знать, что, раз я сразу с этим не согласился, я достаточно плохо разбираюсь в этом вопросе.

– О-о, она никогда бы не подумала так о тебе, дорогой папа! – воскликнула Аликс.

– В самом деле? Тогда почему она так неуважительно разговаривала со мной? – вопросил герцог с каменным лицом. – Было множество войн в защиту евангелической религии, в ходе которых погибли сотни тысяч людей, особенно в Германии.

Аликс и Эрни кивнули в знак согласия.

– Тем не менее она полагает, что соблазн стать тебе важной персоной заставит меня изменить своей совести? Отказаться от своих убеждений? Она действительно считает меня таким человеком?

– Нет, папа, она знает, что ты совсем не такой! Пожалуйста, папа, не говори так об Элле! Она сейчас совсем одна в России! Она не может увидеть никого из нас, повстречаться с нами, поговорить с членами своей семьи.

Из глаз Аликс потекли слезы. Она страшно огорчилась, увидев своего отца таким расстроенным и поняв, что причиной этого расстройства было его недовольство ее любимой сестрой.

– Хорошо! – завершил герцог. – Нам не стоит больше обсуждать это сегодня вечером. Но, пожалуйста, никоим образом не позволяй Элле думать, что ты можешь поддаться соблазну и изменить свою веру! Кто бы ни ухаживал за тобой!

* * *

На протяжении всего долгого возвращения домой Папа находился в унынии и почти не разговаривал ни с Аликс, ни с Эрни. Аликс была настолько обеспокоена его настроением, что поинтересовалась у брата, не следует ли ей еще раз успокоить отца в отношении своей преданности их вере.

– Нет, Солнышко, оставь его в покое! – посоветовал ей Эрни. – Бедный папа! Я вижу, как он мечется между гордостью за Викторию, Эллу и Ирен – он ведь хвастается тем, что все они удачно вышли замуж, гораздо лучше, чем дочери тети Вики или девушки из Уэльса, которые до сих пор остаются невостребованными, – и негодованием из-за того, что они не уделяют ему должного внимания. Они редко навещают его, никогда не предлагают свою помощь и не спрашивают его совета относительно своей жизни.

В качестве подтверждения Эрни решил сымпровизировать грубый голос их отца:

– Как так могло получиться, что я, печальный и одинокий вдовец, которому было запрещено жениться на женщине, которую я любил, должен теперь справляться со своими обременительными обязанностями при скудной поддержке моих старших дочерей, ради которых я стольким пожертвовал?

Аликс не смогла сдержать улыбки: Эрни прекрасно умел передразнивать, и эта грустная фраза их отца была ей хорошо знакома.

– Виктория, впрочем, иногда приезжает в Дармштадт, – заметила она, – чтобы позаботиться о маминых благотворительных фондах.

– Да, но когда она дома, то всегда гостит у родственников своего мужа.

– Тетя Юлия такая любящая бабушка! Виктория помогает ей с Элис.

Эрни пожал плечами:

– Может быть, и так, но папа все равно обижен. Что касается Эллы и Ирен, они почти никогда не пишут ему и не приезжают повидаться. И никогда не спрашивают его совета. А теперь еще Элла решила, что может наставлять его в вопросах религии!

– Да, ей не следовало этого делать. Но зачем она решилась на этот шаг? Я ее об этом не просила. Я никогда не выйду замуж за Ники и не перееду в Россию!

Эрни наклонил голову:

– Действительно, никогда? Ты в этом уверена?

– Конечно! Неужели ты можешь себе представить, что я так поступлю с папой? Это убьет его!

Вид у ее брата был немного грустным.

– Он мне так нравится, наш дорогой кузен Ники!

– И мне тоже.

– И он просто без ума от тебя! – рассмеялся Эрни.

Аликс нахмурилась, глядя на него:

– Не веди себя неприлично! Никто не должен говорить об этом, даже ты!

Эрни улыбнулся в ответ:

– Дорогая девочка, ты можешь сколько угодно требовать, чтобы я молчал. Но я не смогу забыть того, что увидел.