Иерусалим, сентябрь 1888 года
Когда Элла и Серж впервые оказались перед церковью Святой Марии Магдалины в Иерусалиме, Элла осознала, что у ее мужа перехватило дыхание от благоговейного трепета при виде этого храма.
Они приехали сюда, на Святую землю, чтобы присутствовать на освящении этой недавно построенной православной церкви. Царь Александр III вместе со своими четырьмя братьями возвел ее в честь их покойной матери, когда-то принцессы Гессенской, а впоследствии принявшей православие с именем Мария Александровна и ставшей императрицей России. Серж постоянно интересовался строительством этой церкви, уделяя пристальное внимание каждому его аспекту.
Результат оказался великолепным! Новая церковь, расположенная на видном месте на западном склоне Елеонской горы Гефсиманского сада, была построена из белого песчаника, отполированного под мрамор, и выполнена в величественном стиле московского барокко с семью золотыми луковичными куполами, увенчанными золотыми православными крестами.
Элла находила в Иерусалиме великолепным все, что она здесь видела. Этот город из золотистого камня оказался меньше по своим размерам и компактнее, чем она себе его представляла, и на каждом шагу располагал к глубокому созерцанию своей архитектуры. Здесь, где пострадал Господь, чтобы человек мог быть искуплен Его кровью, она, как никогда прежде, осознала, что любое человеческое горе соразмеримо со страданиями Христа.
В свой первый день они с Сержем прошли по Виа Долороза в Старом городе Иерусалима, задерживаясь на каждой остановке Крестного пути Христа к месту распятия[76], и вместе помолились в храме Гроба Господня, найдя в этом глубокое утешение.
В окружении паломников разных конфессий – римско-католической церкви, англиканской, лютеранской, методистской, русской православной – Элла понимала, что пути к Христу могут быть различны, но все они ведут в одно и то же место. Поэтому там, в большом мире, за пределами этой священной столицы, не слишком ли сильно христиане стремятся отделиться друг от друга?
Пока Элла размышляла над этим вопросом и радовалась тому, что имеет возможность увидеть своими собственными глазами святые места, о чем мечтала с самого детства, ее постоянно беспокоила вполне земная мысль об Аликс: удалось ли королеве убедить ее в Шотландии серьезно подумать о замужестве с Эдди?
Время от времени, когда они с Сержем осматривали Купол Скалы в Старом городе, гробницу Авраама и Силоамскую купальню, где Христом был исцелен слепой от рождения человек, Элла вспоминала, как Аликс сопровождала Бабушку в ее поездках в Хайленде, Корримулзи[77], на пастбища вблизи Данцига, в Глен-Гелдер у замка Балморал – по всем тем красивым местам, которые Элла помнила с детства. Она вспомнила, как сама посетила замок Балморал в 1883 году. Элла понимала, что Бабушка окружит Аликс вниманием и заботой, будет говорить ей комплименты и наставлять на путь истинный. Вместе с тем Элла знала, что Аликс – это маленькая упрямица, которая вряд ли согласится на брак по чьему-либо указанию. Однако не может ли так оказаться, что она в конце концов поддастся лести и уговорам королевы? Не соблазнит ли ее мысль о будущем в Англии, этой прекрасной стране, в качестве весьма значимого члена правящей семьи? Ведь такая великолепная перспектива вполне может увлечь шестнадцатилетнюю девушку, которая наверняка задается вопросом, какое положение в обществе обеспечат ей ее красота и ум.
Мысль о браке Аликс с Эдди казалась Элле ужасной. Когда Папа сообщил ей, что Бабушка пригласила Аликс провести два месяца в Британии, Элла тут же догадалась о намерениях королевы. Не мешкая, она написала сестре Виктории, выражая свое беспокойство и неодобрение. Разве не благоразумнее избегать браков между двоюродными братьями и сестрами? Не таким ли было последнее мнение в обществе? Кроме того, Эдди выглядел слабым и недалеким юношей; ведь они уже обсуждали это, встретившись с ним в прошлом году на юбилее королевы. Зачем Аликс связывать свою судьбу с подобной личностью? Разве не слишком велика опасность, что столь прекрасная и умная девушка, выйдя замуж за такого унылого человека, станет несчастна и, возможно, начнет искать утешения в кокетстве с другими?
Ответ от Виктории последовал довольно скоро. Она подтверждала, что Бабушка решительно настроена соединить Аликс браком с Эдди и даже попросила ее содействия в этом деле. Виктория признавала, что юноша этот едва ли представляет собой желанного супруга и что их сестре, возможно, грозит глубокое разочарование рядом с таким пресным и скучным человеком. Однако Виктория никак не могла вообразить, что Аликс способна превратиться в светскую кокетку. Скорее всего, она просто окажется глубоко несчастна.
В завершении своего письма Виктория задала Элле вопрос, исполненный тонкого намека: возможно, ее протесты вызваны не только заботой о счастье сестры, но и ее собственными планами? Ведь разве не лелеяла Элла надежду, что однажды Аликс станет супругой Ники? И разве не укрепилась эта надежда после того, как молодой человек был столь явно очарован их сестрой во время празднеств в Петергофе, приуроченных к свадьбе самой Эллы?
Элла признала в очередном письме к Виктории, что она действительно мечтает об этом: ведь Ники такой милый, приятный, добросердечный молодой человек. Возможно, его единственным недостатком является некоторая бесхарактерность. Всем совершенно очевидно, что царь Александр III, властный и решительный, подавлял сына своей волей. Ники тоже должен будет, заняв со временем отведенную ему роль, действовать решительно и оставаться непреклонным в важных решениях – и как раз Аликс может помочь ему в этом. Да, она сдержанна по характеру, но вместе с тем она никогда не была слабовольной. И какая красивая пара могла бы получиться из них! Кроме того, Элла была бы очень рада видеть свою сестру здесь, в России. Несмотря на то что у нее есть верный муж и множество новых друзей, она чувствовала себя одинокой. При этом следовало иметь в виду, что в случае замужества Аликс за Ники обязательно встанет вопрос религиозного характера: чтобы выйти замуж за будущего царя, Аликс придется принять православие, и Папа может возразить против такого шага. Хотя наверняка он в конечном итоге примет разумное решение, осознав, какие замечательные перспективы ожидают Аликс в качестве жены Ники.
Элла добавила постскриптум: «Это просто невероятно, что мы спорим о том, какая больше роль подходит нашей маленькой Аликс: королевы Англии или императрицы России!»
Она весьма живо представила себе, как Виктория весело посмеется над этой фразой.
Во время службы освящения церкви Святой Марии Магдалины Элла, стоя рядом с Сергеем среди облака благовоний, вспомнила, как перед отъездом из Петербурга Мария Федоровна отвела ее в сторону и с проникновенным выражением спросила:
– Дорогая Элла, известно ли тебе, что молитвы, возносимые при освящении храма, непременно бывают услышаны Богом?
– Неужели это правда?
– Да, дитя мое. Помолись же о своем самом заветном желании, – промолвила императрица, нежно обняв ее.
Императрица, безусловно, полагала, что Элла будет молиться о ребенке, которого она не могла зачать вот уже четыре года супружества. Однако мысли молодой женщины были заняты совсем иным желанием.
И теперь, внимая возвышенным песнопениям Божественной литургии, Элла тайно обратилась к Богу с просьбой, исходившей из глубины ее сердца: «О Всеблагий Господь, благослови дорогих Ники и Аликс и соедини их нерушимыми узами любви!»
Элла теперь была убеждена в том, что у них с Сержем никогда не будет детей. После того дня в Гатчине, когда Серж признался ей, что не может расторгнуть их брак, они решили больше никогда не возвращаться к этой теме. Они договорились, что по-прежнему будут делить постель, но не более того.
Разве не каждый брак, в сущности, держится на негласном соглашении? Элла была убеждена, что именно так и обстоит дело, хотя и подозревала, что лишь немногие супруги столь длительное время откладывают решительный разговор, как это произошло у них с Сержем. Она уже не была той наивной девушкой, которая радовалась своему первому петербургскому сезону. Она понимала, что те офицеры, разговор которых она невольно подслушала, вовсе не клеветали на Сержа. Теперь она понимала, о чем тогда шла речь: ее муж испытывал симпатию к другим мужчинам.
Она не могла точно определить момент, когда это поняла. Может быть, тогда, когда наблюдала, как он шел к конюшням Фермерского дворца, положив руку на плечо своего адъютанта? Или в тот вечер, когда он беседовал с группой сослуживцев и, охваченный возбуждением, разразился безудержным смехом, так непривычно запрокинув голову. Или, быть может, то детское ликование, с которым Сергей приветствовал неожиданное появление в Ильинском юного офицера, явно ему милого.
Элла никогда не знала (да и не хотела этого знать), отличалось ли поведение Сержа от общепринятых норм уже в юности. Зная глубокую религиозность своего мужа, она была лишь уверена в том, что он всегда пытался бороться со своими низменными мирскими желаниями. Наряду с этим она знала, что он, состоя в браке с ней, воздерживался от того, чтобы удовлетворять свои потребности так, как это делают другие женатые мужчины. Поскольку Элла не пробуждала в нем чувственных влечений, греховное предательство по отношению к ней не соответствовало бы его правилам, которым он строго следовал. Такое положение вещей, естественно, расстраивало его, что и объясняло, по мнению Эллы, его частые приступы раздражения и вспыльчивый характер.
Несмотря на все это, Элла жалела его и была полна решимости защищать его от соответствующих нападок. Она никогда не демонстрировала своего недовольства им ни публично, ни оставаясь наедине с ним. Она гордилась тем, что оказывала Сержу ту преданность, которой он заслуживал, чтобы тем самым поддержать и его самого, и династию Романовых в целом. Когда она слышала, как другие называли ее мужа бесчувственным, она удивлялась: неужели они не замечали высокого темпа и яркости его жизни? Неужели они не видели чистоты его устремлений и высокой нравственности его убеждений? Как могли они проигнорировать тот жар пламени, который горел в его душе? Она, со своей стороны, никогда не собиралась праздно идти по жизни, ставя своей целью лишь достижение личного счастья. Она многому научилась у Мамы.
Если Серж порой не мог удержаться от недовольства, делая резкие замечания по тому или иному поводу и скептически приподнимая брови, когда Элла высказывала свое мнение за столом, то она старалась сохранять самообладание, даже если его высказывания переходили определенные границы. Она находила удовлетворение в чувстве благородного самопожертвования, которое давала ей жизнь с Сержем. Возможно, она не была похожа на других женщин, но и он не похож на многих других мужчин.
В последний день своего пребывания в Иерусалиме они последний раз побывали во вновь открывшейся и освященной церкви, чтобы Серж мог обсудить с архитектором несколько последних, пока еще не завершенных деталей строительства храма.
У Эллы появилась возможность где-то с четверть часа постоять на каменных ступенях церкви, греясь на солнце и наслаждаясь видом окруженного стеной города. Во время этой поездки Святая земля показалась ей поразительно бесплодной и заброшенной: захватившие ее турки веками пренебрегали ею. Однако сияние Иерусалима, особое сияние его храмов ошеломили ее. Ей пришло в голову, что она, возможно, наслаждалась этим зрелищем в последний раз, поэтому решила еще раз (возможно, тоже последний) зайти в церковь, чтобы взглянуть на икону Девы Марии на иконостасе церкви, разделявшем неф и алтарь. Эта икона, датируемая шестнадцатым веком и пережившая пожар там, где она ранее находилась (в одной из церквей Ливана), как утверждали, исцелила сотни людей, которые просили чудесного вмешательства свыше[78].
Когда Элла смотрела на величавый и проникнутый благочестием лик Пресвятой Богородицы, на ее изящную руку, нежно указывающую на Младенца Христа, в ней вдруг проснулось глубокое душевное волнение. Разве она сама не нуждалась в милосердном вмешательстве свыше?
Она не страдала неизлечимой болезнью, но с тех пор как оказалась в России, ее часто преследовало чувство одиночества, и порою Элла с тяжестью в сердце думала о детях, которых у нее никогда не будет. Может быть, именно по этой причине она внезапно ощутила опустошенность в груди и непреодолимое желание преклонить колени. Почти бессознательно она впервые повторила жест, который часто наблюдала у Сержа: тремя соединенными пальцами она коснулась своего лба, затем – груди, после этого – правого плеча, затем – левого.
В торжественной и священной тишине храма Элла почувствовала, будто она отделилась от земного бытия, паря вне времени и пространства. Она, великая княгиня Елизавета Федоровна, происходившая из трех венценосных семейств, но на самом деле – всего лишь одинокое, слабое создание, как и все Божьи создания. И теперь она будет вынуждена оставить здесь, в Иерусалиме, глубокую радость богослужения в гармонии с Сержем.
Ее муж всегда старался сохранять нейтралитет в вопросе выбора Эллой веры, однако она знала: сохранение ею лютеранской веры огорчало его. Разность между ними в таком важном и принципиальном вопросе – тем более в отсутствие близости, обычно объединяющей супругов, – казалась ей почти невыносимой.
И вдруг Элла мысленно произнесла молитву: «Господи, земные радости скоротечны, лишь служение Тебе вечно. Подскажи мне, как я могла бы служить Тебе вернее и преданнее?»
Неожиданно она отчетливо услышала ответ: «Прими православие». Чей был этот голос? Ее собственный внутренний голос или же глас Божий?
Элла едва сдержала возглас. Она попросила совета – и получила его. Она почувствовала охватившее всю ее возбуждение. Когда она с трудом поднялась на ноги, то ощутила, что они заметно дрожат.
Принятие православия стало бы завершающим этапом ее пути от девушки к зрелой женщине, укрепило бы духовную связь с Сергеем и открыло бы для нее возможность еще более глубокого, осознанного служения Богу. Возможно, именно для этого Господь и привел ее к жизни, наполненной столькими испытаниями и душевной скорбью, чтобы указать ей единственно правильный путь.
Но когда Элла медленно подошла к дверям церкви, где Серж разговаривал с двумя рабочими из строительной бригады, ее снова охватило волнение. Что подумают остальные? Поверят ли они в искренность ее решения? Не сочтут ли ее человеком, легко отрекающимся от веры своих предков?
А как это воспримут ее родные – в Германии и в Англии?
Особенно тяжело было думать о Папе. Он когда-то вымолил у нее клятву – никогда не менять веру. И теперь она собиралась ее нарушить. Он боялся, что Серж будет давить на нее в этом вопросе, а она не сможет сопротивляться. Но Серж никогда на нее не давил. Если она и решится на этот шаг – то сама.
Когда она подошла ближе, Серж обернулся. Их взгляды встретились. Эллу охватило желание тут же поделиться тем, что с ней происходит. Но вместе с этим пришел страх.
Если она и правда собирается принять такое серьезное решение, нужно быть в нем полностью уверенной. Надо читать, размышлять, молиться – и ждать, пока придет ясность. Нужно понять, чего действительно хочет от нее Господь.
Возможно, этот внутренний порыв был лишь мгновенной вспышкой чувства, вызванной особой атмосферой Иерусалима – этого древнего, освященного молитвами и веками города. Кто знает, быть может, покинув его, она вновь обретет прежнее душевное равновесие и восстановит прочную связь со своей родной лютеранской верой.
Она поймала себя на том, что очень этого хочет.
Похоже, Серж заметил ее замешательство – в его голосе прозвучала тревога:
– Дитя мое, ты в порядке?
Элла покачала головой и с усилием заставила себя улыбнуться:
– Все хорошо. Просто… стараюсь запечатлеть в памяти красоту этого места. Подобной красоты, вероятно, больше нигде не увидишь.
Возвращаясь домой, они вечером убыли из Константинополя на фрегате «Кострома». Переход был трудным, они были вынуждены провести в неспокойном море ночь, день и еще одну ночь, прежде чем дождливым туманным утром оказались в Одесской гавани.
«Сегодня здесь – совсем как в Шотландии», – подумала Элла, спускаясь по трапу вслед за Сержем. Во время морского путешествия ее одолевали мысли об Аликс, а также размышления о том, что она испытала в церкви Святой Марии Магдалины.
Когда они оказались в поезде, направлявшемся на север, Элла сказала Сержу:
– Я пока не уверена, у меня нет точных новостей… но очень надеюсь, что Аликс отказалась участвовать в плане Бабушки.
– Ты про ту затею – выдать ее за твоего кузена Эдди? Того самого, с мягким подбородком и вечно опухшими глазами?
– Да, именно об этом, – слабо улыбнулась Элла.
– Бедняжка. Когда мы были в Лондоне, я подумал, что он похож на корову, которую стукнули молотком по голове, – усмехнулся Серж. – С трудом представляю его королем чего бы то ни было.
– Ужасно представить, что моя сестра могла бы оказаться замужем за ним!
Серж пожал плечами:
– Зато компенсация у нее была бы неплохая.
– Серж! Ты ведь это несерьезно! Ты не можешь желать этого Аликс.
Он ответил с озорной улыбкой:
– Мне настолько противна вся эта антирусская клика британской верхушки, что я бы даже порадовался, если бы наша родственница стала их королевой.
Элла нахмурилась и покачала головой:
– Нет. Она не должна так жертвовать собой. Нам надо вмешаться – и помешать Бабушкиным планам. Я думаю, стоит пригласить Аликс самой – пусть приедет в Петербург на зиму вместе с Папой и Эрни.
Теперь Серж уже открыто рассмеялся:
– Да ведь все немедленно решат, что ты намереваешься устроить брак твоей сестры с цесаревичем!
– Вероятно, все же не все, – попыталась возразить Элла.
По правде говоря, Элла понятия не имела, какие чувства Ники испытывал к Аликс, кроме приятных воспоминаний о двух неделях, проведенных вместе с ней в Петергофе, когда ей было двенадцать лет.
Серж снисходительно посмотрел на Эллу:
– Ты полагаешь, что газеты ничего не заметят? Или что петербургское общество останется равнодушным? Поверь мне, приезд твоей сестры станет главной темой разговоров в каждом салоне столицы, сопровождаемых весьма недвусмысленными намеками. И стоит лишь Ники и Аликс появиться вместе в танце, это немедленно привлечет к ним всеобщее внимание.
– Но нельзя же жить, постоянно опасаясь досужих сплетен! – ответила Элла с легкой досадой.
– Конечно нет. Но Минни знает, что Аликс планируют выдать замуж за сына ее сестры. Она сразу же догадается о твоих намерениях – и будет недовольна.
– Ты хотел бы знать, чего я добиваюсь? Я скучаю по ним, по всем ним, ведь с тех пор, как мы поженились, они ни разу не гостили у нас в России.
– Если только ты готова к возможным последствиям… – проговорил Серж, скептически наклоняя голову.
– Да, я готова.
– Что ж, тогда, как только мы приедем, напиши своему отцу и пригласи их.
Через две недели Папа сообщил о своем согласии.
Был конец октября, и день стремительно угасал.
Аквамариновые шторы уже задернули, скрыв приближение ранних сумерек. В музыкальной комнате витал аромат фрезий – их букет стоял в розоватой хрустальной вазе на серванте. Элла сидела за роялем, разучивая французскую сюиту Баха, время от времени потирая онемевшие пальцы.
Вдруг распахнулась дверь, и в комнату стремительно вошел Серж. За ним спешил лакей, чтобы принять его черный плащ.
– У меня шокирующие новости, – сказал Серж, запыхавшись. Видно, он бежал по лестнице, чтобы сообщить их как можно скорее.
Он повернулся к слуге, тот занялся плащом. Серж все еще тяжело дышал.
– Саша, Минни и дети ехали в императорском поезде к югу от Курска. Вагон сошел с рельсов во время завтрака. Маленькую Ольгу выбросило наружу, остальные оказались в ловушке под обломками. Сашу придавило крышей вагона-ресторана. Но он – невероятной силы человек – сумел приподнять ее и помог всем выбраться.
Он прикрыл лицо руками – Элла поняла, что он молится. Несколько секунд прошли в тишине.
– Они все могли погибнуть… – наконец произнес он. – Погиб камер-казак Минни[79], еще около двух десятков человек. Даже Камчатка, Сашина собака… Помнишь ее?
– Конечно, – ответила Элла, ошеломленная тем, что услышала.
– Сначала думали, что это был взрыв, но теперь склоняются к версии несчастного случая – говорят, поезд мчался слишком быстро. Они вернутся в Петербург в субботу.
– Слава Богу за Его милость, – тихо сказала Элла.
Серж достал из жилетного кармана телеграмму на желтом бланке.
– Саша написал: «Не беспокойся». Можешь себе представить, каково это – для Михен? – И вдруг усмехнулся.
– Не шути об этом, – отозвалась Элла. – Все было слишком страшно.
Если бы Александр III и его сыновья – Николай, Георгий и Михаил – погибли в этой катастрофе, царем стал бы Владимир, муж великой княгини Марии Павловны, а царевичем – их сын Кирилл. Элла не могла представить себе Россию при таком повороте событий.
Потерять Минни, Сашу, Ники и остальных… Это было бы непереносимо. Молча глядя на белый букет фрезий, она ощущала, какая это могла бы быть страшная утрата.
– Завтра по всей стране будут служить благодарственные молебны. Самый большой – в Казанском соборе. Мы пойдем туда с остальными, – сказал Серж.
Вся императорская семья собралась на платформе Николаевского вокзала, чтобы встретить Александра III, Марию Федоровну и их детей – вернувшихся в Петербург после пережитого ужаса. Элла не смогла поговорить с Ники наедине, поэтому на следующий день отправила ему записку с приглашением на чай.
Услышав торопливые шаги и легкий звон шпор в прихожей, она выбежала из библиотеки и крепко обняла кузена.
Проводив его наверх, в свою гостиную, и наполнив чашки из самовара, Элла села рядом и, не дожидаясь, пока он заговорит, спросила:
– Расскажи мне все. С самого начала.
Ники взял чашку с блюдцем, вдохнул аромат чая и начал:
– Сначала был сильный удар. Потом второй – еще сильнее. Все заколебалось. Нас сбросило со стульев, и стол буквально пролетел у меня над головой. Я зажмурился и подумал: «Ну все, сейчас погибну».
– Господи… – прошептала Элла.
Ники чуть улыбнулся:
– А у тебя случайно не осталось тех твоих английских бисквитов?
– Остались. Но сначала договори.
– Там почти нечего добавлять. Вокруг все было в пыли и темноте, я разглядел какой-то свет вдали и начал ползти к нему. Оказалось, папа нашел выход и держал крышу, чтобы мы могли выбраться. Как он это сделал – до сих пор не понимаю.
– И никто из вас не пострадал? – спросила Элла, затаив дыхание.
– У Ксении и Георгия – порезы от стекла. А у мамы… ты не заметила? – ее левая рука на перевязи. Она была зажата обломками и сильно пострадала. Когда ее вытащили, кровь залила все платье – ее любимое, бежевое, от Уорта[80]. – Голос Ники стал тише. – А потом… потом они вместе с папой и остальными помогали раненым. Вокруг – трупы, стоны, крики. Пошел дождь. Нам пришлось ждать несколько часов, пока не пришел другой поезд.
Элла молча смотрела на него, с трудом представляя себе весь этот кошмар: сломанный вагон, кровь на шелке, плач детей, дождь, грязь, тьма.
– Как насчет бисквитов? – вдруг спросил Ники с осторожной улыбкой.
Элла с трудом поднялась, вся дрожа, подошла к стеклянному шкафу, открыла его и достала плоскую круглую коробку с коричневым печеньем, посыпанным сахаром.
Она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Бог действительно милостив: вся царская семья уцелела. Ники остался жив – чтобы снова увидеть Аликс.
Сдерживая волнение, но уже с легкой улыбкой, она сказала:
– А знаешь, мы с Сержем тут кое-что решили. Мы пригласим Папу, Эрни и Аликс погостить у нас. Они останутся на весь зимний сезон. Разве это не замечательно?