Санкт-Петербург, зима 1885 года

Элла не ожидала, что ее появление в переполненных гостиных Санкт-Петербурга произведет такой эффект. Шумные разговоры стихали, модно одетые гости оборачивались, и их наряды шелестели, словно сухие листья. Элла впервые осознала: когда ты становишься центром внимания, воздух вокруг словно начинает вибрировать.

Такое внимание поражало ее. Оно напоминало заклинание, которое она произносила без всяких усилий: «Я – жена брата царя, впервые появляюсь в светском обществе Петербурга. Мои наряды великолепны, мои драгоценности – вне конкуренции. Мое любимое бальное платье из абрикосового шелка с соболиной оторочкой удостоилось отдельной статьи в иллюстрированном журнале «Гала». Я – феномен, известная личность, rara avis»[63].

Кроме того, Элла была красива, стройна, ей было всего двадцать лет – и она легко очаровывала мужчин. Хотя порой ей казалось, что ей не хватает беглой речи и светской непринужденности мадам де Кольмин, она с удивлением обнаружила в себе способность пленять без слов – одним лишь появлением в изысканном наряде, с легкой улыбкой и коротким приветствием каждому.

Однако у этого очарования была и оборотная сторона. Эллу отталкивало выражение откровенного, почти животного вожделения, которое появлялось на лицах некоторых мужчин, особенно после пары бокалов. Это проявлялось в том, как они наклонялись при поклоне слишком близко или позволяли себе положить горячую ладонь ей на плечо. Элла с омерзением думала, что они наверняка воображают ее без всей этой утонченной одежды. Она презирала такую вульгарность и, как правило, поспешно покидала подобные приемы. Мысль о том, что ее муж – человек, никогда не позволявший себе грубости, наполняла ее благодарностью. Ее также трогало, с каким восхищением Серж воспринимал восторженный прием, который оказывало ей петербургское общество.

Инцидент, случившийся на последнем балу сезона, который устраивали брат Сержа, Владимир, и его супруга Мария, озадачил Эллу. Покинув на мгновение душный зал, она прислонилась к прохладной каменной стене оранжереи, частично скрытая за высокой пальмой в кадке. И вдруг с другой стороны зелени услышала, как один офицер сказал другому:

– Самая великолепная женщина здесь сегодня – это великая княгиня Елизавета Федоровна.

– Без всякого сомнения! – ответил ему другой офицер. – Но в этом нет ничего удивительного. Ее муж потратил целое состояние на картины и objets precieux[64], а теперь у него еще появилась очаровательная жена. Он одевает ее в шелка и драгоценности и выставляет напоказ, чтобы мы могли ей поклоняться, как язычники древности поклонялись своим богиням.

– Как ты думаешь, он держит ее на верхней полке?

– Несомненно. Особенно если учесть, что он всегда предпочитал греческий тип любви. Посмотри, как он себя ведет.

Они оба громко расхохотались.

Элла поспешила вернуться в бальный зал, прежде чем ее заметили.

То, что эти двое завидовали богатству и положению Сержа, было очевидно. Но что они имели в виду под «греческим типом любви»? И как это касалось Сержа? Может быть, речь шла о преданности товарищам по полку? Тогда почему их слова звучали так непристойно? Элле очень хотелось расспросить об этом Сержа, но она знала: он терпеть не мог сплетен и не раз предупреждал, что разговоры на подобные темы недостойны его жены. Поэтому она решила промолчать.

* * *

К концу двухмесячного сезона в Санкт-Петербурге Элла устала от вечных выходов в свет, от бесконечных разговоров, от необходимости прилюдно есть и пить больше, чем хотелось. Даже общее восхищение ею перестало доставлять удовольствие.

Поэтому она с радостью восприняла новость о том, что Великий пост они проведут в Гатчинском дворце вместе с дядей Сашей, тетей Минни и их детьми. Элла, возможно, никогда бы не призналась в этом мужу, но в огромной крепости с башнями и зубчатыми стенами она чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в элегантном Сергиевском дворце. Александр III и Мария Федоровна практически не пользовались парадными залами.

Их семьи жили в уютном мезонине, когда-то предназначенном для слуг, где комнаты были узкими и низкими, словно каюты на корабле. Потолки были настолько низкими, что царю и великому князю Сергею приходилось пригибаться, проходя в дверные проемы. Еду подавали в сводчатом зале Арсенала на первом этаже, где рядом с обеденным столом из кедра стоял бильярдный стол, валялись мячи, теннисные ракетки и оловянные солдатики. У двери стояла детская коляска, в которой маленькая Ольга катала кукол. Овчаркам Александра III, Камчатке и Сахалину, разрешалось свободно входить и выходить, чем они и пользовались с энтузиазмом. Единственным помещением, куда не допускались ни дети, ни собаки, был кабинет царя, расположенный наверху по узкой лестнице в дальнем углу зала.

Они прожили в Гатчине всего несколько дней, когда пришла телеграмма от Луи: Виктория родила девочку. Ее назвали Викторией Элис Джулией Элизабет – в честь прабабушки, двух бабушек и Эллы. В семье ее будут звать Элис.

На следующей неделе пришло письмо от Виктории с подробностями. Она просила Эллу стать крестной матерью новорожденной. В письме рассказывалось, как по настоянию Бабушки Виктория прибыла на роды в Виндзор, оставив Портсмут, и ее поселили в ту самую маленькую комнату рядом с гобеленовым залом, где в свое время готовились к ее собственному рождению. Роды длились двадцать мучительных часов, но малышка, по словам Виктории, получилась «прелестной».

«Я надеюсь, что, когда ты ее увидишь, она покажется тебе хорошенькой, – писала Виктория. – Она больше похожа на Луи, чем на меня, но у нее чудесные серые глаза, маленький носик и ротик, который она открывает, как рыбка. А когда сердится – краснеет, как старый индюк».

Элла от души рассмеялась: «Серые глазки! Милый носик! Ротик, как у рыбки!»

Затем она разразилась слезами. Она не могла понять, что именно чувствует: радость или отчаяние? Как бы она хотела не быть так далеко! Как бы она хотела пролететь по воздуху и очутиться рядом с Викторией! Как бы она хотела увидеть эту девочку с ротиком, как у рыбки! И как бы она хотела иметь собственного ребенка!

В тот день Элла избегала всех: Сержа, дядю Сашу, тетю Минни, даже Ники, чье общество всегда поднимало ей настроение. Она надела свой самый теплый плащ и меховые сапоги и вышла на лютый мороз. Под ногами хрустела слежавшаяся ледяная корка. В парке царила зимняя тишина, и Элла была одна – если не считать двух казаков в красных мундирах, патрулировавших поместье верхом. Она всхлипывала, стараясь убедить себя: «Не нужно так расстраиваться! Скоро ты сможешь навестить Викторию и ее малышку!» – и при этом не могла сдержать рыданий.

Вернувшись в дом спустя два часа, она почувствовала, как внутренний голос настойчиво твердит ей: взять себя в руки. Никто не должен узнать, насколько опустошенной она себя ощущала, как остро тосковала по Дармштадту.

Перед ужином Элла умылась, припудрила лицо, нанесла на щеки мазь из лепестков герани. За столом она с радостью сообщила, что станет крестной матерью новорожденной Виктории. Дядя Саша и тетя Минни горячо поздравили ее. Элла чувствовала на себе взгляд Сержа, но старалась держаться бодро. Вечером за столом собрались все пятеро детей. Элла развлекала шестилетнего Мишу, пересчитывая пуговицы на его двубортном пиджаке и вполголоса напевая английскую считалочку:

– Ты будешь капитаном, полковником, ковбоем или вором?

– Как сын царя, Миша вряд ли станет ковбоем, – заметил Георгий.

– Или вором, – добавил Ники.

– Остается только на это надеяться, – серьезно произнес Серж, и все дружно рассмеялись.

* * *

На следующий день Александр III и Мария Федоровна рано утром уехали в Петербург, чтобы принять участие в различных мероприятиях, а Элла после завтрака осталась одна в розово-серебристой гостиной тети Минни, разглядывая образцы узоров и подбирая подходящий, – хотелось связать что-то особенное для малышки Виктории.

В это время вошел Серж, осторожно прикрыв за собой дверь. Элла удивилась: в последнюю неделю он чаще всего бывал либо в полковых казармах, либо вызывал офицеров сюда, в Гатчину.

Его лицо выглядело напряженным: щеки ввалились, тонкие губы сжаты в прямую линию. Что его расстроило? Последние дни должны были быть для него радостными – в отличие от ее, Эллы, дней сплошного огорчения.

Серж сел в кресло прямо напротив нее.

– У тебя все в порядке, Серж? – спросила Элла.

– Более или менее, – раздраженно ответил он.

Элла продолжала перелистывать страницы, велев себе сохранять терпение. Она хорошо знала Сержа: если ему было что сказать, он терпеть не мог, когда его торопили. Что бы ни терзало его, он скажет это только тогда, когда сам сочтет нужным. И так, как посчитает нужным. Элла лишь надеялась, что он не будет слишком резок – после вчерашнего она все еще чувствовала себя уязвленной.

В тишине громко тикали часы на каминной полке.

– Ты заслуживаешь лучшего! – резко произнес Серж.

Элла подняла на него глаза:

– Лучшего?

– Да. Лучшего мужа, – ответил он сдавленным голосом, глядя на нее с каким-то несчастным выражением.

О чем он говорил? И что это было за чувство, отразившееся у него во взгляде? Элла уловила в нем одновременно и признание вины, и обиду. Да, его что-то ранило, но это была не она. Или, вернее, не только она. Это было нечто иное, то, о чем ему, казалось, было трудно заговорить.

– Но я счастлива со своим мужем, – быстро проговорила Элла, словно стараясь его успокоить.

– По закону ты имеешь право прекратить наши отношения.

– Прекратить? Что ты имеешь в виду? – Элла была ошеломлена.

Теперь Серж смотрел в сторону, куда-то за ее плечо, в пустой угол комнаты. Его челюсть нервно подергивалась.

Эллу охватил настоящий страх.

– Серж, прошу тебя, объясни… Что с тобой?

– Ты могла бы развестись со мной, – выплюнул он почти с отвращением к самому себе.

– Развестись?.. Ты хочешь, чтобы мы развелись?

У нее перехватило горло.

– Ни в коем случае! – простонал он. – Никогда.

– Серж, милый, пожалуйста, скажи мне, что случилось? Ты болен?

Внутренне она подумала: он сошел с ума. Да, наверное, безумие выглядит именно так.

– Нет, – глухо ответил он, по-прежнему глядя в сторону, избегая ее взгляда.

– Тогда не говори больше такого, – сказала Элла твердо, почти резко.

Он прижал ладонь к правой щеке – и тогда она поняла: он плакал.

– Я думал… когда женился на тебе… – начал он, но голос его предательски дрогнул. – Я думал, что с тобой все получится. Но не вышло…

Его грудь содрогалась от беззвучных рыданий. Это было ужасное, пугающее зрелище. Элла чувствовала, что должна его утешить, – но стояла неподвижно, пораженная до глубины души тем, что только что услышала.

Прошла минута или две. Серж встал и вышел из комнаты.

Часы продолжали тикать, будто ничего не произошло, хотя для Эллы весь мир словно пошатнулся. Она изо всех сил пыталась собраться с мыслями.

Теперь она уже не сомневалась – Серж тоже переживал их неудачу. Ему тоже было больно. Все эти разговоры о его якобы отвращении к беременности, о страхе, что она потеряет свою форму, – были лишь отговоркой. Он не винил ее. И от этого Элле стало легче. Это значило, что она не была чересчур настойчива, что не перешла границ, когда просила о близости. Он считал виноватым только себя.

Но когда страх за себя отступил, на его место пришло новое, тяжелое беспокойство. Ей было невыносимо видеть, как ее гордый, щепетильный Серж теперь вынужден признать, что не может быть с ней как мужчина. Она знала, как он ценит силу воли, достоинство, порядок. Ему должно было быть ужасно трудно признаться в этом вслух.

Она невольно вспомнила сцену на балу – ядовитое хихиканье офицеров, их взгляды, те слова, смысл которых она до конца не понимала, но чувствовала в них что-то унизительное. Знал ли Серж, что за его спиной обсуждают? Что шепчутся о каком-то «греческом» способе любви? Мысль об этом вызвала у Эллы волну возмущения. Он был выше всех этих людей. Они не стоили и капли его благородства.

И все же – это состояние… оно навсегда? Или все еще может измениться? Может, если она будет рядом, будет терпелива, все еще возможно? Она по-прежнему мечтала о ребенке.

Но тут же Элла устыдилась этой мысли. Сейчас она должна была думать о нем, а не о себе. Да, услышанное причинило ей боль – но ведь и ему было нелегко. Она должна была дать ему понять, что все равно любит его. Что ее преданность осталась прежней. Что для нее он не стал «несостоятельным». Она знала: он все тот же человек – сильный, глубоко порядочный.

Элла оставалась в гостиной до самого обеда, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Ей не хотелось, чтобы кто-то заметил волнение. Перед тем как выйти, она внимательно посмотрела на себя в зеркало, чтобы убедиться, что выглядит безмятежно. Она надеялась, что, когда увидит Сержа, сумеет сказать и сделать все правильно – так, как нужно ему.

Но в обеденной зале стол был накрыт только для нее одной. Лакей пояснил:

– Юные великие князья ужинают наверху с господином Хитом, остальные дети – в игровой.

– А великий князь Сергей? – спросила Элла.

– Его императорское высочество отбыл в Петербург.

Элла сразу поняла: ему потребуется время, чтобы снова предстать перед ней. Позже, уже вечером, ей передали записку от управляющего Сергиевского дворца: великого князя задержали дела в городе.

Только на следующий вечер, когда вернулись Александр III и Мария Федоровна, Серж появился снова. Он вошел в обеденную залу в тот самый момент, когда все уже рассаживались. Элле хватило одного взгляда – настороженного, чуть застывшего выражения его лица, – чтобы понять: он хочет, чтобы все оставалось как было. Чтобы они вели себя так, будто ничего не произошло.

Он смотрел на нее с молчаливым вопросом: поняла ли она? Согласна ли?

И Элла – тоже без слов – дала ему понять: да. Она поняла. И согласна.

Она улыбнулась ему: спокойно, чуть беззаботно – внешне. А внутри была собрана до предела.

Видимость благополучия в их жизни сохранилась. Все продолжалось, как будто ничего не изменилось.

* * *

Прошло несколько дней. Ужас и растерянность, которые охватили Эллу после признания Сержа, начали постепенно утихать. Ее успокаивало то, что их привычное общение восстановилось. Возвращаться к болезненной теме ей не хотелось – и она чувствовала, что Серж думает так же. В этом они были заодно.

Но теперь ее начинало тревожить другое – предстоящая поездка в Дармштадт. И чем ближе была дорога, тем сильнее становилось волнение.

Элла мечтала вернуться домой – она не была там почти год. Крестины маленькой Элис должны были пройти в Новом дворце двадцать пятого апреля.

Будут ли родные спрашивать ее, ждет ли она ребенка? Их с Сержем свадьба состоялась всего через шесть недель после свадьбы Виктории и Луи, и, возможно, все ожидали, что у нее тоже будут радостные новости. Но стоит им увидеть ее – стройную, как всегда (а может, даже чуть более стройную: она ведь строго следовала советам Сержа быть сдержанной за столом), – как неизбежно возникнут вопросы.

Заподозрит ли кто-то правду?

Элла молилась, чтобы этого не случилось. Она намеревалась всем своим видом, словами, поведением показать: у них с Сержем все хорошо. Хотела рассказать, как прекрасно прошел сезон, поделиться планами по благоустройству Ильинского, передать привет и добрые пожелания от Александра III и Марии Федоровны.

В конце концов, не все молодые жены рожают в первый год.

Правда, надо признать – и Мама родила в первый год, и Бабушка, и тетя Вики, и теперь вот Виктория…

Но больше всего Эллу тревожила Бабушка. Королева всегда говорила прямо и могла без всяких обходных путей спросить о ребенке. Элла уже заранее пыталась придумать, как ответит, если это произойдет.

Она знала: ее замужество с Сержем не всем пришлось по душе. Особенно Бабушке. И теперь ей казалось важным сделать все, чтобы не дать королеве повода сказать: «Я ведь предупреждала».

* * *

Когда Элла с Сержем ехали по тихим аллеям Дармштадта вдоль аккуратных белых домиков, спрятавшихся в тени каштанов, городок показался ей таким родным, таким gemutlich![65] А когда она оказалась в Новом дворце, среди родных людей и привычных комнат, ее переполнило счастье. Малышка Элис и правда была чудо как хороша. Все были искренне рады видеть Эллу.

На следующий день приехали Бабушка и тетя Беатрис. Элла не могла вспомнить, когда в последний раз видела тетю такой оживленной, – та все время улыбалась. После долгих уговоров королева наконец согласилась на ее брак с Лико, принцем Генрихом Баттенбергским – младшим братом Луи. Они познакомились на свадьбе Виктории.

После чая Элла попыталась поговорить с тетей наедине, расспросить о предстоящей свадьбе, но Бабушка сразу же к ним присоединилась.

– Ты выглядишь очень бледной, дорогая, – сказала она. – Тебе хорошо живется в России?

Как Элла и ожидала, начались расспросы.

– Просто немного устала после дороги, – ответила она как можно спокойнее.

Королева нахмурилась:

– Ты слишком худая, прямо кожа да кости. Ты согласна, детка?

Принцесса Беатрис тут же пришла Элле на выручку:

– Элла выглядит прекрасно, мама. Она вообще красавица!

Элла с благодарностью взглянула на тетю и сказала, подтягивая свое зауженное в талии бомбазиновое платье:

– Я вешу почти столько же, сколько до свадьбы. Все сидит, ничего не висит.

– А есть какие-нибудь планы? – не отступала королева.

Планы? Ах да, она имела в виду – насчет ребенка.

– Пока нет, Бабушка.

– С таким настроем ты никогда его и не заведешь! Если все время думать только о том, чтобы оставаться стройной, организм может дать сбой.

– Нет-нет, у меня все в порядке, – Элла покраснела и опустила глаза. Ей было неловко признаваться вслух, что ее месячные происходят регулярно.

Та постучала указательным пальцем по запястью Эллы:

– Да, я понимаю, тема щекотливая. Но раз уж у тебя нет матери, кто-то должен говорить с тобой откровенно. Если все работает как надо – хорошо. Но тебе все равно стоит быть бережнее с собой. Например, перестань ездить верхом…

Элла кивнула в ответ. Она крайне редко ездила верхом.

– …Хинин должен укрепить твои силы. Обсуди это с доктором Айгенбродтом, пока ты здесь, чтобы он мог назначить тебе правильную дозу…

Элла снова кивнула, чтобы успокоить Бабушку.

– …И не засиживайся по вечерам допоздна.

На этот раз Элла засмеялась:

– Если только мы не выезжаем в Петербург, то нашу жизнь можно назвать очень скучной.

В ответ королева нахмурилась.

– Как я поняла из слов Марии, – по тому, как королева, сделав паузу, поджала губы, можно было понять, до какой степени ей не нравилась сестра Сержа, – ты блистала на каждом балу, которые посетила, и затмевала там всех остальных красавиц.

– Не совсем так. В Санкт-Петербурге много красивых и образованных женщин. Просто на меня прошлой зимой везде обращали внимание, поскольку я была в свете новым человеком.

Королева указала на бриллиантовый браслет, который Элла носила на запястье левой руки:

– Его вряд ли следует носить днем.

Элла тем не менее с нежностью посмотрела на свое украшение:

– Сержу нравится, когда я ношу его. Это подарок его матери, а ей его подарил его отец во время их помолвки здесь, в Гессене[66].

Королева фыркнула:

– Ты заразилась показным образом жизни семьи Романовых.

Элла возразила:

– Я стараюсь быть такой, какой меня хотела бы видеть Мама, в том числе простой в манерах.

– Но счастлива ли ты? – королева пристально посмотрела на нее.

– Мама, достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это именно так! – воскликнула тетя Беатрис.

Элла вновь испытала к ней чувство глубокой признательности.

– Пусть ответит Элла!

– Я совершенно счастлива! – произнесла Элла. – Серж – это тот человек, которого любишь тем больше, чем глубже узнаешь его.

– Где твой муж? Позволь мне поговорить с ним! – потребовала королева.

Элла издали помахала Сержу, и тот, подойдя, низко поклонился. Он впервые встретился с королевой Викторией на свадьбе принцессы Виктории, старшей сестры Эллы. Серж знал о ее антирусских настроениях, но, естественно, вел себя так, словно ничто не могло доставить ему большего удовольствия, чем аудиенция у этой почтенной родоначальницы.

Элла отступила назад, чтобы дать им возможность поговорить наедине. Наблюдая в некотором отдалении за Сержем, одетым в черное, его такой знакомой фигурой небольшого роста, она ощутила вспышку враждебности к королеве. Как недостойно было со стороны Бабушки вслух перебирать ее недостатки, высказывать свои подозрения и предубеждения в ее адрес! Какое самодовольство она испытала бы, если бы ей удалось доказать, что она права, даже если бы это означало, что Элла страдает в своей новой жизни! Как это низко – жаждать подтверждения тех человеческих изъянов, о которых она с самого начала знала лучше всех!

Королева была уже не той, которую Элла когда-то любила всей душой. Теперь она перестала нравиться Элле. Возможно, было и к лучшему, что они стали редко встречаться и жили теперь вдали друг от друга.