Россия, лето 1884 года

Элла сидела рядом с Сержем на широкой кровати с золотым балдахином в их апартаментах в Сергиевском дворце, в ее новом доме. «Теперь я буду всегда жить здесь», – подумала она. Это была достаточно необычная мысль. Равно как и то, что они были одеты достаточно необычно: Серж – в тяжелый серебристый халат и головной убор в виде тюрбана, традиционный для женихов семьи Романовых в первую брачную ночь, она – в свободный розовый пеньюар и кружевную розовую шапочку.

В начале этого дня она была взволнованна, и временами ее волнение перерастало в смятение. Несмотря на то что ее облачили в парадные свадебные наряды, она боялась, что вся эта суета помешает ей почувствовать себя настоящей невестой. Ведь в отличие от нее, девушку, венчающуюся в простой деревянной часовне, мало что может отвлечь от смысла церемонии. Но когда Элла заметила стройную фигуру Сержа, ожидавшего ее у дверей церкви и готового безвозвратно принадлежать ей, все наносные мысли отступили на задний план. В церкви гудели собравшиеся многочисленные гости, однако у алтаря она заметила только Сержа и митрополита Санкт-Петербургского[58] в сверкающей золотой ризе и украшенной драгоценными камнями митре. Ее учили, что в православии брак – это своего рода мученичество, союз, в котором муж и жена становятся одной плотью. Вдыхая пьянящий аромат ладана, вслушиваясь в произносимые митрополитом вполголоса наставления – «Зажги свечу!», «Повтори за мной обет!», «Протяни палец, чтобы надеть на него кольцо!», – сопровождаемые непрерывным потоком церковнославянских молитв, Элла покорно и с радостью подчинилась. Глядя на раскрасневшегося Сержа, на выражение благоговейного сосредоточения на его лице, она вдруг поняла, что он чувствует то же, что и она, – а может быть, даже сильнее.

Но святость этого момента постепенно начала меркнуть, пока они переходили из одной похожей на пещеру залы в другую. Тяжелые серьги тянули за уши, превращаясь в груз. Ноги, стиснутые в узких туфлях, одна из которых хранила в носке монету в десять рублей «на счастье», начали пульсировать от усталости. Щеки сводило от многозначительных улыбок, губы болели, в висках стучало, шея одеревенела. Элла старалась слегка покачивать головой вперед-назад, влево-вправо, чтобы хоть немного расслабиться.

Серж протянул руку, взял ее за кисть и поднес к своим сухим губам. Элла заметила, что он тоже напряжен.

– Все восхищались твоей осанкой и красотой, Элла, – сказал он. – И хотя за ужином ты не сказала ни слова, я понял: ты была совсем измотана.

Элла печально кивнула:

– У меня все уже плыло перед глазами.

– Тебе нужно отдохнуть. Нам обоим нужно. Завтра нас ждет дипломатический корпус, – напомнил Серж с легкой улыбкой, поднимаясь.

– Пойдем, дитя мое.

Элла тоже поднялась, дрожа всем телом. Что теперь ей предстояло? Как ей следовало себя вести? У нее не было ответов на эти вопросы. Все, что она могла, – это следовать примеру Сержа. Он откинул одеяло, чтобы она могла проскользнуть в постель, а сам, погасив лампы, лег с другой стороны. Кровать была такой широкой и массивной, что едва прогнулась под его весом.

– Спокойной ночи, Элла! Впереди у нас еще много лет совместной жизни.

Она поняла: сегодня вечером он решил избавить ее от новых впечатлений, дав понять, что у них будет достаточно времени, чтобы соединиться и телесно. И хотя она была удивлена – возможно, ей были неведомы все подробности первой брачной ночи, – она твердо верила, что логическим завершением служит именно это. И все же при его словах она испытала сладостное облегчение.

* * *

Как объяснил Элле Серж, в России молодожены обычно откладывают свадебное путешествие, которое предполагает продолжительное – и зачастую утомительное – пребывание наедине. Вместо этого принято начинать совместную жизнь с приемов: приглашая в новый дом друзей, родственников и, в случае Сержа, целый ряд высокопоставленных особ.

Царица Мария Федоровна (тетя Минни), сама когда-то пережившая этот круговорот официальных встреч после замужества с Александром III (дядей Сашей), взяла на себя руководство составлением гардероба для Эллы. И хотя Элла ценила, что Папа избавлен от лишних расходов (он оплатил лишь самое необходимое: белье, ночные рубашки и несколько дневных платьев), ей не совсем нравились туалеты, которые подбирала тетя Минни.

Императрица всегда носила яркое и нарядное: расшитые бисером ткани, контрастные ленты, тщательно продуманные отделки. Ее можно было увидеть в золотисто-желтом, вишневом, изумрудно-зеленом. Особенно она любила кофейно-коричневый в сочетании с черным, который подчеркивал блеск ее темных волос и выразительность больших карих глаз, – все это соответствовало ее живому, радостному нраву. Вполне естественно, что для племянницы она выбрала ткани и фасоны по собственному вкусу. Но у Эллы были светлые волосы, и она предпочитала белое или любимые пастельные оттенки: серо-голубой, нежно-абрикосовый, бледно-розовый. А еще – простоту кроя.

Тем не менее в суете предсвадебных дней в Петергофе Элла не возражала, когда императорские портнихи примеряли на нее очередной наряд. Как могла девятнадцатилетняя немецкая принцесса, невеста великого князя, перечить желанию императрицы?

И вот в первое утро в новом статусе Элла сидела перед туалетным столиком и разглядывала свое отражение. Платье из матового шелка цвета шартрез с каскадами кремовых кружев казалось чужим. Она выглядела в нем фальшиво – будто пыталась казаться кем-то, кем не была. Что подумает Серж, увидев ее?

Проснувшись час назад, она с удивлением обнаружила, что лежит в постели одна. Неужели ее новоиспеченный муж уже сбежал от нее?

Маша, ее молчаливая русская горничная, начала расчесывать Элле волосы. В зеркале Элла увидела, как за ее спиной отворилась дверь и вошел Серж, выглядевший ослепительно в белоснежной форме кавалергарда.

– Доброе утро! – произнес он. – Поднимись, пожалуйста.

Элла встала, не отводя взгляда от зеркала. Серж покачал головой:

– Лиф красивый, он подчеркивает твою тонкую талию… но в целом – не то впечатление.

Она снова опустилась на стул и, встретившись с ним взглядом в зеркале, спокойно заметила:

– Тетя Минни решила, что этот весенний оттенок особенно идет молодой невесте.

– Только не этой молодой невесте.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Элла чуть не вздрогнула от неожиданности: на ее взгляд, такой жест был слишком личным в присутствии Маши, которая, впрочем, тактично отошла в сторону.

– Тетя Минни была очень щедра, – сказала Элла, все еще глядя на мужа в отражении.

– И все же мы должны признать, что ее вкус… слегка…

Серж задумался на минуту, после чего продолжил:

– …Un peu vulgaire[59].

Элла рассмеялась:

– Да, с этим нельзя не согласиться.

Он улыбнулся ей в ответ с заговорщицким видом:

– Тебе придется какое-то время поносить ее платья, но больше – никогда. К зимнему сезону мы подготовим для тебя великолепный новый гардероб. Я всегда считал, что у тебя отличный вкус, Элла, даже когда у тебя было мало средств.

– Ты забыл фетровую шляпу? С пером. Она тебе не понравилась?

Серж выглядел озадаченным:

– Я не помню никакой шляпы.

– Все в порядке, забудь! – сказала Элла, снова улыбаясь.

– А ведь наши первые гости должны прийти уже в десять! – произнес Серж уже более сурово.

– Я буду готова! – ответила Элла.

* * *

Всю эту неделю Элла и Серж принимали гостей, отвечали на поздравления, пили чай, лакомились деликатесами. Серж устраивал небольшие приемы в картинной галерее на втором этаже, где на стенах, обтянутых тканью в малиновом цвете, он развесил портреты семьи Романовых, а также свою коллекцию Буше, Фрагонара, Ватто и Тициана. Серж (возможно, немного вульгарно) с удовольствием рассказывал всем своим гостям об этих картинах, а также демонстрировал свою коллекцию табакерок восемнадцатого века. По вечерам они ужинали с избранными гостями и другими членами семьи Романовых. Собственная семья Эллы отбыла на корабле ВМС Великобритании «Осборн».

Элла старалась забыть болезненный облик Папы: затуманенный взгляд, бесконечное шмыганье носом. Эрни не унимался, отпуская одну шутку за другой, стараясь подбодрить остальных, но сестры оставались серьезны, а Виктория прикусывала губу, чтобы не разрыдаться. Кто знал, когда они увидятся вновь?

Элла ловила себя на мысли, что ей повезло: у нее так много новых знакомых, так много свежих лиц. Каждое утро, завершив свой туалет, Серж составлял список гостей, которых им предстояло принимать. Ей было приятно, что с ней стремились познакомиться. Ее извинения за плохой русский воспринимались снисходительно. Почти все говорили по-французски, а многие – и по-английски, и по-немецки. Дородная, вся увешанная драгоценностями княгиня Друбецкая однажды призналась:

– Никто из высшего света Санкт-Петербурга не говорит по-русски, а если и говорит, то старается это забыть.

Когда Элла повторила эти слова Сержу, он лишь фыркнул:

– Вот почему я терпеть не могу петербургское общество. Из-за таких надменных существ, как она.

Вечером они с Сержем поднимались наверх вместе и переодевались в своих уборных в ночную одежду. В спальне он откидывал одеяло, велел Элле лечь первой и сам бережно ее укрывал. Затем садился на край кровати – так, как раньше делала сама Элла, когда пела колыбельные Аликс. Только Серж, конечно, не пел. Он подводил итоги дня.

Граф Урусов, по его словам, – редкий хвастун, и Элле лучше держаться от него подальше. Французский посол Кушмайо – коварен и скользок. Зато сэр Эдвард Торнтон, британский посланник, весьма приятен в общении. Элле же следовало бы избегать смеха над остротами дяди Николаши: старому вояке не стоит давать повода для бахвальства. А что касается графини Сумароковой – Элла зря тратила на нее время. Это заурядная женщина, и с ней не стоит сближаться.

Хотя за день Элла уставала от бесконечного общения с чужими людьми, ее восхищала сосредоточенность Сержа, его уверенность, его неугасимая энергия. И все же его упреки причиняли ей боль. Неужели он не видит, как она старается?

Минут через пятнадцать он вставал, гасил лампу, ложился рядом – с другой стороны широкой кровати. И не прикасался к ней.

* * *

У Сержа вошло в привычку вставать раньше Эллы, и однажды утром, перевернувшись на другой бок, она с удивлением заметила, что его голова все еще покоится на подушке рядом с ее. Его коротко подстриженные волосы напоминали мягкий мох. Ей нестерпимо захотелось протянуть руку и коснуться их – проверить, действительно ли они так нежны, как кажутся. Но страх остановил ее: он, скорее всего, не одобрил бы такую ласку.

Серж пошевелился, и Элла тут же зажмурилась, притворившись спящей. Сквозь полуприкрытые ресницы она наблюдала, как он встал с постели, взял халат со спинки стула, накинул его поверх ночной рубашки и, закрыв за собой дверь, ушел в свою уборную.

Она долго не решалась подняться. Лишь спустя какое-то время позвонила Маше, чтобы та приготовила ванну. Затем надела белье и вновь позвала горничную.

Серж, как обычно, вошел уже тогда, когда Элла была почти готова, сидела у туалетного столика и причесывалась. Он с неодобрением взглянул на выбранное ею платье – атлас в оранжевую и золотую полоску:

– Одна из самых неудачных находок Минни, – сказал он мрачно. – Вчерашнее, из лавандового шелка, было куда уместнее. Переоденься. Сегодня мы увидим совсем другую публику.

Элла с трудом сдержала улыбку. Кто бы мог подумать, что столь строгий с виду великий князь Серж уделяет столько внимания ее нарядам? И она ничуть не возражала. Наоборот – с нетерпением ждала того момента, когда, полностью готовая к новому дню, поворачивалась к нему, а он внимательно, оценивающе скользил по ней взглядом: от лица к шее, от груди к талии. Ее волновал блеск в его глазах, восхищение, с которым он смотрел на нее. Он мог попросить изменить ожерелье или слегка поправить прическу – и в эти мгновения она чувствовала себя любимой.

Но за пределами этих минут Серж редко проявлял чувства. Это тревожило Эллу. Он мог взять ее под руку, когда они шли на ужин, положить ладонь на плечо, обнять за талию во время разговора с гостями – все это были жесты демонстративного обладания. Но в постели, где их никто не видел, он никогда не тянулся к ней. Не обнимал. Не касался. Не целовал.

А если он никогда не подойдет к ней ближе, как же он сможет посеять в ней свое семя? Первый шаг, она знала, будет неловким – возможно, болезненным, – но, пока он не будет сделан, могут ли они называться настоящими мужем и женой?

* * *

Через десять дней после свадьбы они вернулись в Петергоф. Серж решил, что им стоит провести здесь пару недель, чтобы отдохнуть после изматывающих столичных приемов, а затем отправиться в Москву, оттуда – в Радонежский монастырь. Оставшуюся часть лета он собирался провести в Ильинском – своем любимом загородном поместье.

Когда их экипаж проехал через знакомые ворота Петергофа, Элла почувствовала резкую боль: ведь в прошлый раз она была здесь со своей семьей. Теперь все было иначе. Почта приходила медленно, мучительно медленно. Кроме телеграммы от Папы с коротким сообщением о том, что они благополучно добрались до Дармштадта, от родных пока не было вестей.

Они остановились в Фермерском дворце[60], который когда-то был любимой резиденцией матери Сержа в Петергофе. Серж пообещал Элле, что это – достаточно скромное строение. Возможно, так оно и было по меркам семьи Романовых, однако этот готический дом по размерам не уступал Новому дворцу.

В первый же вечер дядя Саша (царь Александр III) и тетя Минни (царица Мария Федоровна) пришли на ужин вместе со своим старшим сыном. Увидев, что Ники входит в комнату, Элла похлопала по диванной подушке рядом с собой.

– Моя дорогая тетенька! – воскликнул Ники, целуя ей руку, прежде чем сесть рядом с ней. – Я рад видеть, что ты так хорошо выглядишь!

То, что он называл ее «тетенькой», уже стало для них доброй шуткой: в свои шестнадцать лет он был всего на три года моложе ее.

– И ты, дорогой племянничек, тоже выглядишь неплохо! – поддразнила его Элла в ответ. – Я надеюсь, у тебя все складывается хорошо.

Ники был так похож на свою мать! Он унаследовал от царицы Марии Федоровны большие глаза и открытое выражение лица, а также ее невысокий рост. Элла очень надеялась, что Ники немного подрастет, иначе царь Александр III будет разочарован. Царь и все его братья, включая Сержа, были ростом более ста восьмидесяти сантиметров.

– У меня все хорошо, но я скучаю по моему другу Эрни и твоей младшей сестре! – Ники сделал паузу и театрально вздохнул, изображая отчаяние. – О, как мы любили друг друга!

Элла засмеялась:

– Ты был очень добр к Аликс, помог ей выбраться из своей скорлупы. Мы с Викторией обе согласны с тем, что нам редко доводилось видеть Аликс такой счастливой.

– Приятно слышать это, – сказал Ники, улыбаясь. – Ну а как же ты, тетенька? Ты счастлива в своем новом доме? Дядя Гега – хороший муж?

У Эллы на какой-то миг скрутило живот. Неужели у Ники были основания в чем-то подозревать Сержа? Она решила ответить вполне будничным тоном:

– О да, мы выполнили все свои обязательства в городе. Серж тщательно продумал каждую деталь и подсказывал мне на каждом этапе.

– Что это ты такое говоришь обо мне? – резко поинтересовался Серж с другого конца залы.

– Как замечательно, Серж, что ты ввел меня в общество! – ответила ему Элла.

– Элла великолепно справлялась со множеством гостей, очаровательно улыбалась каждому из них. При этом она, безусловно, всегда была превосходно одета, – заявил Серж, кивнув в сторону царицы Марии Федоровны.

Та сияла, не подозревая, что Серж регулярно высмеивал выбранные ею платья.

– В зимнем сезоне я снова смогу быть вашим консультантом, – заявила она. – Или же возьму Эллу с собой в увлекательную поездку в Уорт[61] в Париже.

Элла взглянула на Сержа с немой тревогой. Он ответил ей мягкой, едва заметной улыбкой. Если бы она не знала его лучше, то могла бы подумать, что он уступил настояниям царицы.

– Посмотрим, – коротко бросил он.

Во время ужина царь Александр III и Серж выпили немало вина и перешли на русский. Царица, сидевшая рядом с Эллой, наклонилась к ней и, понизив голос, пояснила, что они обсуждают возможную однодневную поездку Ники в летний армейский лагерь неподалеку, в Красное Село.

– Позвольте мне рассказать вам забавную историю о вашей сестре Аликс, – с легкой улыбкой начала царица. – Вы знали, что она появилась на детском празднике в Коттедже с бриллиантовой брошью?

– У Аликс нет такой броши, – немедленно возразила Элла.

– Ну, некоторое время она у нее была. Я сразу ее узнала – такие броши вручаются всем фрейлинам при дворе, которые служат императрице.

– Но зачем Аликс понадобилась эта брошь?

– Я и сама была озадачена, – рассмеялась царица. – Не могла понять, пока не поговорила с графиней Апраксиной – главной подружкой невесты. Она рассказала, что Ники попросил у нее подарок для одной очень дорогой ему особы. У графини было две такие броши: одну ей оставила покойная мать, другую она получила сама. Вот она и отдала одну Ники.

Царица вновь рассмеялась, на этот раз более открыто.

– Боже мой, – только и смогла вымолвить Элла. Она и не подозревала, что Ники настолько увлечен Аликс. Смеет ли она надеяться, что ее маленькое Солнышко когда-нибудь вернется в Россию – но уже в качестве невесты наследника?

– Я была слишком поражена, чтобы что-либо сказать вашей сестре, – продолжила царица. – Хотя, по-видимому, совесть ее все же замучила. Через пару часов после праздника я уже увидела ту же брошь… на Ксении. Ее брат подарил украшение ей – прямо во время детского вечера.

– Значит, теперь оно принадлежит Ксении? – прошептала Элла.

– Да. Апрак вполне довольна тем, что брошь в конечном итоге оказалась у нее, – улыбнулась царица, – но я решила, что Ксения сможет распоряжаться ею по-настоящему, только когда немного подрастет.

– Вы сделали выговор Ники? – с тревогой спросила Элла.

– Нет, как бы я могла? – с мягкой снисходительностью ответила царица. – Милый мальчик, он, вероятно, просто расстроился, что его подарок отвергли. Хотя, признаюсь, я бы предпочла, чтобы он обратился ко мне, а не брал украшение у моей фрейлины.

С дальнего конца залы раздался голос царя:

– Эй вы, о чем там шепчетесь, склонив головы друг к другу?

– Ничего важного, Саша. В основном о детях, – отозвалась царица.

– Дети – это вовсе не «ничего»! Это самое важное! – воскликнул царь.

Затем он повернулся к Элле и с широкой улыбкой сказал:

– Должен признаться, моя дорогая, я всерьез волновался, что мой брат никогда не женится. Он ведь ужасно разборчив! Все ждал, когда появится образец изящества, девушка с добрым сердцем и поразительной красотой.

Элла вспыхнула. Вино, казалось, делало царя особенно откровенным.

– И теперь я с нетерпением жду, – продолжил царь, – чтобы ваш союз был благословлен рождением детей.

– Да! За будущих детей тетеньки и дяди Геги, – провозгласил Ники, поднимая свой бокал.

Лицо Сержа застыло. На нем не просматривалось ни любезной реакции на произнесенный тост, ни даже легкой улыбки. Было очевидно, что этот тост причинил ему боль, – но почему?

Элла видела, что он колебался, прежде чем поднять свой бокал вместе со всеми остальными. Затем он осушил его и подал знак лакею снова наполнить его вином. Выражение лица Сержа, однако, смягчилось, когда разговор перешел к перестройке Нижней дачи – проекту, который, как горячо надеялись Александр III и Мария Федоровна, вскоре будет завершен.

* * *

К тому моменту, когда ужин подошел к концу и гости разошлись, щеки Сержа раскраснелись, а глаза стали остекленелыми – он выпил гораздо больше обычного. Поднимаясь по лестнице, он дважды споткнулся и вынужден был схватиться за перила, чтобы удержаться на ногах.

Элла ушла умыться и переодеться в ночную рубашку, а когда вернулась, увидела, что Серж уже лежал в постели, отвернувшись, с обнаженными плечами. Он не стал надевать ночную рубашку, небрежно бросив ее на приставной стул. Элла догадывалась, что он еще не спит, но не была в этом уверена.

Она потушила лампы и скользнула под простыни. Сердце билось так сильно, что, казалось, он мог его услышать. Неужели настал тот самый момент? Сейчас, когда они вдали от петербургских приемов, когда никого не нужно развлекать, когда вечер прошел в тесном семейном кругу, – подойдет ли он к ней, обнимет ли, приласкает ли? Она не знала.

В темноте он повернулся, и его лицо оказалось совсем рядом. Элла уловила запах вина в его дыхании.

– Что ж, Элла, – хрипло произнес он. – Раз уж речь зашла о детях… Ты хочешь, чтобы у нас были дети?

– Да, конечно, любовь моя.

– Тогда нам следует приступить к этому.

Серж начал неуклюже задирать с нее ночную рубашку, пока та не оказалась у нее под мышками. Прежде чем Элла успела сказать, что предпочла бы снять ее совсем, он лег сверху, опрокинув ее на спину. Элла была потрясена: его обнаженное, теплое тело прижалось к ней всей тяжестью, кожа к коже. Она попыталась расслабиться, но, чтобы хоть как-то дышать, ей пришлось изогнуться вбок, освобождая грудную клетку. Его лицо оказалось ниже ее плеча, у самой груди. Оно казалось странным – сжатое, словно в боли, глаза зажмурены, рот приоткрыт.

Какое-то время он просто лежал на ней, тяжело дыша. Казалось, он собирался с силами. Ожидал ли он, что она его подбодрит? Может, ей следовало занять положение, удобное для него? Раздвинуть ноги шире? Подтянуть колени к груди? Или прикоснуться к нему иначе? Элла с благодарностью приняла бы хоть малейшую подсказку.

Но Серж вдруг перекатился обратно на свою сторону постели и хрипло пробормотал:

– Не сегодня. Я слишком пьян.

Элла облегченно вдохнула – глубокий, полный грудью вздох. Но тревога не покинула ее. Само усилие, которое он предпринял, вселяло надежду, и все же мысль, что для этого ему понадобилось вино, была обескураживающей. Было унизительно – ощущать, как мужчина садится на женщину, как на скакуна. Элла представляла это иначе: как нечто нежное, почти как танец, когда двое лежат бок о бок, лицом друг к другу.

Но больше всего ее терзала мысль, что единения так и не произошло. Серж, казалось, страстно этого желал. И несмотря на отвращение, которое сейчас поднималось в ней – к тяжести, к неловкости, к самой идее этого акта, – над всем прочим господствовало ее желание быть настоящей женой, познать физическую близость с Сержем… и, конечно, зачать ребенка.

* * *

На следующее утро Серж ни словом не обмолвился о том, что произошло между ними ночью. Он лишь держался более резко и властно, чем обычно. Элле казалось, будто каждый его жест – подчеркнуто деловой, каждый взгляд – чуть холоднее. Она избегала смотреть ему в глаза, будто сама могла напомнить ему об их неудаче. О его неудаче.

За завтраком Серж раздраженно заметил, что клумбы у Фермерского дворца запущены и что ему приходится делать выговор садовникам. Элла кивала, улыбалась, отвечала, когда от нее ожидали реплики. Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной – так, будто полностью доверяет ему, будто между ними не произошло ничего неловкого. Но когда он объявил, что уезжает на весь день и собирается забрать Ники в Красное Село, она почувствовала облегчение. После того как Серж встал, попрощался с ней и вышел из обеденной залы, Элла тяжело откинулась на спинку стула, утомленная самой необходимостью притворства.

Позже, в салоне матери Сержа, украшенном сиренево-зелеными обоями с мелким цветочным узором, она села у окна и начала обдумывать все происходящее.

Возможно, им просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Они ведь совсем недавно поженились. Только приехали в этот пасторальный Петергоф, где все казалось тише, ровнее, спокойнее. Может, ей стоило быть терпеливее – с его раздражительностью, с его уязвленной гордостью. С каждым днем Элла все яснее понимала: Серж стремится к совершенству. Он требует от себя безупречности, настаивает на пунктуальности, не выносит беспорядка. Однажды, на приеме в Петербурге, он случайно капнул каплю вина на манжету и сразу же извинился, чтобы переодеться. Человеку с такой взыскательностью, наверное, и в интимной жизни трудно расслабиться.

Она могла это понять. Ей и самой было неловко, даже страшно. Быть может, сам факт брака, превращение из независимого мужчины в супруга, был для Сержа сильным потрясением. Возможно, ему просто нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что теперь у него есть жена – прежде чем он решится быть с ней по-настоящему близок.

Но, может быть, – и от этой мысли Элла вздрогнула, вскочив с кресла, чтобы закрыть окно, – все было по ее вине. Возможно, в ней самой есть что-то, что вызывает у мужа отвращение. Это объяснило бы, почему он не смог обнять ее, не прибегнув к вину. Во всем остальном он, казалось, ею восхищался. Элла вновь представила, как в Петербурге по утрам его твердый, внимательный взгляд скользил по ее фигуре, и вспомнила то волнение, которое этот взгляд вызывал в ней. Она была уверена, что и он испытывал то же: этот утренний ритуал был одинаково важен для них обоих.

Нет, решила Элла, он не испытывает к ней отвращения. Но, возможно, его отпугивает ее неопытность. В последние годы она не раз наблюдала, как мадам де Кольмин прихорашивалась и флиртовала, кокетливо склоняя голову, чтобы разжечь в Папе чувство влюбленности. В присутствии семьи они никогда не прикасались друг к другу, но Элла замечала, как игривые взгляды и полунамеки со стороны этой женщины завораживали Папу. Выражение обожания на его лице порой заставляло других опускать глаза от смущения.

Но Элла не могла представить себя в этой роли. Сворачивать глаза, бросать двусмысленные реплики – все это казалось ей фальшивым. Однако, быть может, именно этого и ждет мужчина, пусть даже столь сдержанный, как Серж?

Внезапно Элле стало неловко. Неужели с ней что-то не так? Здесь, в России, она была одинока. Ей не к кому было обратиться за советом. Сам Серж исключался: в их отношениях не было ни малейшего пространства для такого деликатного разговора. Тетя Минни? Никогда. Императрица не была ей близка, и к тому же брак Эллы с Сержем – союз династический. Сомневаться в состоятельности их брака значило бы выставить себя в самом невыгодном свете.

Элла задалась вопросом: если бы они с Викторией по-прежнему виделись каждый день, могла бы она как-нибудь намекнуть своей сестре на сложившуюся ситуацию? Виктория, как здравомыслящий человек, наверняка смогла бы предложить какой-нибудь выход из положения, особенно теперь, когда она тоже стала женой. Элла вспомнила, как однажды увидела Викторию и Луи, уже после помолвки, возвращавшихся с прогулки в саду: их одежда была немного измята, а щеки ее сестры раскраснелись. Элла догадалась тогда, что они целовались и обнимались, и снисходительно улыбнулась.

Серж никогда не стремился к объятиям – он был слишком хорошо воспитан. Элла уважала его за это и даже одобряла его сдержанность: ей самой было бы неловко оказаться в положении Виктории после ее помолвки. Но должна ли она видеть в этой сдержанности какой-то намек? Признак серьезной несовместимости между ними? Или это просто отсутствие интереса к ней?

Элла закрыла лицо руками, ощущая, как больно было об этом думать. Как унизительно – подозревать, что собственный муж не находит тебя привлекательной. И могла ли она даже с Викторией затронуть такую интимную тему? Ей это казалось неприличным, почти непристойным.

Если бы только ее мать была жива! Вот с Мамой она могла бы поговорить об этом. Мама всегда придерживалась здравого и простого подхода к тому, что называла «здоровым женским телом». Когда у Эллы впервые началось кровотечение, она вручила ей тканевые салфетки, отдельные мешочки для стирки и – как Элла прекрасно запомнила – сказала: «Не стыдись этого и не испытывай отвращения. Это твое здоровое женское тело делает то, что должно, чтобы однажды ты могла выносить ребенка».

Сейчас, когда Элла находилась в Фермерском дворце, в тысяче миль от маминой могилы, спустя почти шесть лет после ее смерти, ее внезапно охватило ощущение мучительного горя, которого раньше она никогда не испытывала. Элла осознала, что ей не хватает Мамы, что Мама – это тот человек, который был ей сейчас нужен больше всего на свете.

Вечером, когда Серж вернулся, они вместе поужинали. Он рассказал о занятиях, которые они с дядей Сашей и Ники наблюдали в армейском лагере. Потом, как всегда после ужина, они поднялись наверх и легли в постель. Между ними, как обычно, оставалась ровная, нетронутая полоска белого белья – целый метр пустоты, похожий на пропасть. Пропасть, которую невозможно было преодолеть.

* * *

Из глубин памяти Эллы всплывали сцены из прежней жизни в Дармштадте – лица родных, звуки, запахи, солнечные пятна на стенах. И каждый день на нее накатывали волны нервного напряжения: сжимало горло, болел живот, руки и ноги становились ватными, все тело словно деревенело. В таком состоянии она не могла ни рисовать, ни играть на пианино. Разговаривать, есть, улыбаться, жестикулировать – все казалось ей чем-то неестественным, будто это делала не она, а большая послушная кукла. Настоящая Элла замерла где-то глубоко внутри, охваченная отчаянием и полным бессилием.

По утрам, просыпаясь, она на мгновение ощущала легкость. Боли исчезали, дыхание становилось свободным, тело – свежим и отдохнувшим, будто всего этого кошмара последних дней никогда не было. Она приучила себя сначала не двигаться, осторожно открывать глаза, чтобы подольше удержать это редкое ощущение покоя. Старалась задержать взгляд на изогнутом, полированном крае прикроватного столика из красного дерева, наслаждаясь его формой, его спокойной красотой. Но стоило ей перевернуться и увидеть рядом голову Сержа – или, чаще, лишь отпечаток от нее на пустой подушке, – как легкость мигом исчезала. Ее тут же охватывала тошнота.

Элла часто одергивала себя: «Нельзя поддаваться унынию, нельзя чувствовать себя несчастной и нервничать – из этого все равно ничего хорошего не выйдет!» Она знала, что ее жизнь уже никогда не станет такой, какой была до замужества, до того момента, как Серж открыл перед ней ту дверь. И хотя жизнь в России оказалась не столь сказочной, как она когда-то представляла, все же она жила в роскоши и покое, а новая семья с готовностью приняла ее. Элла, всегда восхищавшаяся стройной фигурой Сержа, его выразительными чертами и пронзительным взглядом, теперь гордилась тем, что испытывала к нему особую привязанность – даже за те черты, которые отталкивали других: за его требовательность, неутомимую энергию, высокое чувство долга перед семьей, полком и страной.

Но, несмотря на это, Серж не особенно заботился о ее чувствах, и мог критиковать ее без лишних церемоний – то по одному поводу, то по другому. Стоило ей намазать масло на второй кусок хлеба, как он тут же замечал: «Не стоит портить себе фигуру!» Элла трижды в неделю занималась русским с мадам Кэтрин Шнайдер, племянницей придворного врача. Однажды, когда она попыталась продемонстрировать Сержу свой прогресс, он сухо сказал по-французски:

– Раньше только твой французский был испорчен уродливым немецким акцентом, а теперь, похоже, и русский будет исковеркан английским.

– Mais Serge, je ne suis qu’un debutant![62]

Элла и впрямь старалась выговаривать каждое русское слово как можно четче. Но ведь она была всего лишь начинающей, une débutante, в этом трудном языке! Как он мог ожидать от нее совершенства уже сейчас?

– Ладно, ты права! – бросил он, сделав нетерпеливый жест рукой. – Полагаю, со временем ты станешь говорить гораздо лучше.

– Конечно! Именно так я и сделаю! – с заметной долей резкости ответила Элла.

У Сержа вспыхнули уши – верный признак раздражения, как она хорошо знала. Он посмотрел на нее испытующе, затем коротко кивнул и сухо подвел черту:

– У тебя просто нет другого выбора, дитя мое.

Если бы Элла осмелилась, она бы попросила его больше так ее не называть. В его устах это обращение звучало покровительственно и чуждо.

* * *

Петербург, по словам Сержа, был заражен европейским, космополитическим декадансом, в то время как в Москве люди жили проще, «ближе к Богу».

– Здесь говорят, что в Москве сорок сороков, то есть сорок раз по сорок церквей. Мы не сможем посетить их все, но я покажу тебе свои любимые, – сказал он Элле в первое утро их визита в этот город.

Глядя на великолепные фрески, бесчисленные иконы и мощи святых, Элла остро ощущала, что она – протестантка. Богородица с глазами цвета терна, суровые, почти устрашающие лики пророков, экзотические, чуждые, почти языческие образы – все это разительно отличалось от того, к чему она привыкла в детстве, в строгих церквях Германии и в гостях у Бабушки в Британии. Она чувствовала себя неловко, когда Серж опускался перед иконами на колени. Не зная, как поступить, Элла делала глубокий реверанс, стараясь выразить уважение. Когда священник протягивал ей православный крест, она целовала его, следуя примеру мужа, – такова была вежливость, обязательная для новой жизни.

Из Москвы они отправились почти на восемьдесят километров севернее, в самый почитаемый монастырь страны, основанный преподобным Сергием Радонежским. После его смерти в 1422 году над местом его погребения был возведен Троицкий собор. Теперь монастырский комплекс включал часовни, усыпальницы и кельи для паломников. Элле и Сержу отвели крохотную келью с белеными стенами, на которых висели несколько простых икон. В комнате едва помещалась кровать.

Элла была поражена тем, как естественно Серж вписывался в атмосферу благочестия. Его лицо стало спокойным и светлым, голос – мягким и глубоким, движения – неторопливыми и внимательными. Он сделался терпеливее и к ней, и к окружающим. Вероятно, думала Элла, Сержу многое в мире казалось невыносимым – продажность, грех, равнодушие к нравственным принципам – и потому здесь, в монастыре, среди тишины и сосен, он наконец ощущал облегчение. И сама Элла с удивлением почувствовала, как на нее действует эта тишина, аромат смолы, пение монахов, приглушенный шелест одежд паломников, идущих на службу. Стоя среди прихожан в продолжительном богослужении, она закрывала глаза и молилась – о здоровье родных и близких и о том, чтобы исчезли преграды, мешавшие их с Сержем браку.

Ночью, лежа в постели в их келье рядом со спавшим Сержем, она смотрела в маленькое квадратное оконце на звезды, рассыпанные, как сладкие конфеты, по бескрайнему ночному небу, и вновь молча взывала к Богу: «Ты соединил нас. Ты должен быть уверен, что мы сможем жить вместе – в вере и любви. Укажи нам путь!»

* * *

Дом Сержа в Ильинском, к которому можно было подъехать по извилистой аллее вдоль густой стены вечнозеленых деревьев, представлял собой широкое двухэтажное деревянное строение с приземистой башенкой в центре крыши.

«Вот это, – подумала Элла себе с легкой улыбкой, – действительно, – скромная резиденция. Она лишь немного больше, чем их Herrenhaus в Вольфсгартене. И находится в таком замечательном месте высоко на берегу широкой Москвы-реки!»

В доме витал легкий аромат лимонов и горящих в камине поленьев. Мягкие кресла и потертые диваны выглядели так, будто им было не меньше нескольких десятилетий. С крытой веранды, протянувшейся по всей длине задней стороны верхнего этажа – на уровне верхушек деревьев, – открывался просторный вид на реку внизу и луга на противоположном берегу. Длинный стол под тяжелым брезентовым тентом был накрыт к обеду, защищенный от слепящего солнца. Стоя у перил, Элла ощущала легкое дуновение ветерка с воды.

Серж, стоявший рядом, показал ей:

– Это – пешеходная дорожка к причалу. Видишь, сколько там лодок? Мы часто проводим веселые дни на реке. Гости, что приезжают сюда, обычно остаются на несколько недель. Павел писал, что приедет в воскресенье. Ты не возражаешь?

– Конечно нет!

– Полагаю, ты находишь обстановку немного старомодной. Я просто решил оставить все так, как было при матери. Но теперь это твой дом. Надеюсь, ты переделаешь его по своему вкусу.

Элла улыбнулась: эта мысль ей пришлась по душе.

– Спасибо. Я сначала освоюсь и все хорошенько осмотрю – а потом уже начну.

По утрам, пока жара еще не вступала в силу, они переправлялись через реку и гуляли по заливным лугам, где Элла собирала полевые цветы. Вместе искали землянику в траве. Однажды Элла призналась, что так и не научилась по-настоящему плавать, – и Серж велел одному из конюхов привести в порядок большой резиновый круг с ремнями, который надевался через плечи. Элла с удовольствием покачивалась в прохладной воде. Юбка купального костюма колыхалась вокруг нее, пока она двигалась, выполняя свои ежедневные упражнения.

Серж, вообще-то, не был охотником, но здесь, в Ильинском, он приучил себя к вечерним прогулкам с ружьем – в поисках ворон. В минуты, когда выстрелы нарушали тишину предзакатного часа, Элла внутренне вздрагивала.

– Почему они тебе так досаждают? – осторожно спрашивала она.

– Они уродливы, хитры и хищны. Мне доставляет удовольствие истреблять их, – отвечал он.

Через неделю после их прибытия в Ильинское Серж с гордостью сообщил Элле:

– Теперь вороны держатся от меня подальше. Я все еще слышу их карканье, но уже где-то вдалеке.

В его глазах сверкнул довольный огонек, который немного встревожил Эллу. Но, по крайней мере, вечернюю тишину больше не нарушали звуки выстрелов.

Они с Сержем по-прежнему спали в одной постели, не прикасаясь друг к другу. Его сдержанность оставалась для нее загадкой.

Иногда к ним наведывался ее кузен Павел. По меньшей мере дважды в неделю в гости приходили друзья Сержа – князь Феликс и княгиня Зинаида Юсуповы. Их поместье, Архангельское, располагалось всего в нескольких километрах. Элла сразу почувствовала симпатию к княгине Зинаиде – стройной женщине с гладко зачесанными темными, как воронье крыло, волосами, оливковой кожей и яркими голубыми глазами. Она всегда была безупречно одета, что неудивительно, учитывая, как объяснил Серж, что Зинаида – одна из самых богатых женщин в России. Но вкус за деньги не купишь, и Элле доставляло истинное удовольствие беседовать с нею об искусстве и вместе расставлять полевые цветы в вазах.

По утрам Эллу все еще охватывал знакомый нервный страх, но теперь она приучила себя твердо напоминать то, к чему пришла во время их поездки в монастырь: Бог укажет им путь. В ожидании этого, наслаждаясь солнцем, рекой и деревенским покоем, она к полудню обычно чувствовала себя гораздо спокойнее.

* * *

В конце августа Элла получила письмо от Виктории.

«Я подозревала это почти все лето, – писала сестра. – После того как кое-что у меня прекратилось, а затем в течение четырех или пяти недель я чувствовала себя постоянно больной. Сейчас мне уже намного лучше, и врач подтвердил мои догадки: ребенок появится ранней весной».

Элла не стала дочитывать письмо до конца. Она сложила его, бросила на приставной столик, встала и подошла к окну. Новость Виктории ошеломила ее. У нее самой кровотечение происходило с точным интервалом в двадцать восемь дней – трижды с момента свадьбы. И каждый раз она воспринимала это как безмолвный упрек.

Внизу она увидела Сержа. Он стоял, слегка покачиваясь, в маленькой лодке, все еще крепко привязанной к пристани. Рядом с ним находилась княгиня Зинаида, поддерживавшая своего отца, князя Николая. Серж протягивал ему руку, уговаривая, судя по всему, сесть в лодку. Наконец ему удалось усадить старика на нос, после чего он отвязал канаты, занял место на средней скамье и взял по веслу в каждую руку. Княгиня Зинаида осталась на пристани, весело махая им вслед. Элла видела, как благодарно она смотрит на Сержа – за то, что тот подарил ее дряхлому отцу радость прокатиться по реке.

Тем вечером Элла почувствовала прилив надежды. Когда Серж погасил свет и они легли, она осторожно придвинулась ближе – достаточно, чтобы погладить его по голове.

Он вздрогнул от ее прикосновения, лежа к ней спиной.

– Что случилось? Что? – спросил он настороженно, повернувшись к ней.

– Я видела, как ты помог князю Николаю сесть в лодку. Ты был таким добрым…

– Да, было дело, – отозвался Серж сухо.

– Ты выглядел таким галантным, стройным, красивым… – сказала Элла, положив руку ему на плечо.

– Я и должен был это сделать, разве нет? – резко парировал он. – Это же пожилой джентльмен.

– Я всегда считала тебя удивительно привлекательным, – продолжала Элла, стараясь говорить как можно мягче, почти ласково.

– Что за пустая болтовня? – раздраженно бросил Серж и отстранился.

Элла хотела было остановиться на этом, однако осознала, что если сейчас не продолжит, то, скорее всего, больше уже никогда не решится на вторую попытку.

– Я хочу признаться тебе… как сильно я тебя люблю. Я – твоя жена… и хочу по праву быть твоей.

Только в темноте Элла осмелилась произнести эти слова.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он с холодной насмешкой.

Она была уверена: он прекрасно понял, но из упрямства – или гордости – сделал вид, будто не улавливает смысла.

– Я… я могу сделать все, что ты захочешь, – прошептала она, теперь уже едва слышно. – Или же… стать такой, какой тебе нужно.

Говорить это было мучительно.

Серж снова отвернулся:

– С тобой и так все в порядке.

– Серж… прошу тебя… неужели мы не можем…

– Довольно! – перебил он. – Я не желаю больше этого слушать.

Отвергнутая и униженная, Элла лежала на спине, уставившись в потолок. Слезы струились по ее щекам, затекая в уши.

* * *

Серж ушел утром, не сказав, куда направляется. Элла позавтракала одна, затем уселась на веранде с книгой, но буквы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.

– Пойдем прогуляемся, – предложил он.

Они вышли через парадную дверь и двинулись по лесной тропинке, огибающей все поместье и проходящей мимо четырех небольших деревянных домиков, в которых обычно останавливались гости.

– Мне не нравится, когда женщины предаются низменным желаниям, – сказал Серж без всякого вступления. – Это неприлично.

Щеки Эллы запылали. Она почувствовала, как будто ее обнажили на холоде.

– Низменные побуждения калечат нашу жизнь, – добавил он.

Элла ощутила волну смущения и обиды. Но внутри – в самой глубине души – что-то тихо и упрямо сопротивлялось этим словам. Как супружеская близость может быть низменной, если она дарована супругам как священная часть их союза? Но осуждение мужа придавило ее голос.

– Я понимаю, что мой долг как мужа… – он замолчал, вздохнул тяжело и сказал с видимым усилием: – …возможно, я эгоист. Но сейчас, когда я дорожу твоим обществом, мне хочется сохранить твою… чистую красоту.

Элла заставила себя взглянуть на него, надеясь принять эти слова как комплимент. Но лицо Сержа оставалось непроницаемым, и он явно избегал ее взгляда.

– Ты так мало знаешь о мире, – вдруг резко произнес он. – А я видел. Стоит женщине стать матерью, как она навсегда теряет свою красоту. Лица расплываются, тела тяжелеют, роды и кормление уродуют их. Все это безвозвратно портит и огрубляет.

Элла попыталась мягко возразить:

– Но ведь этого же не случилось с тетей Минни? А Зинаида Юсупова? Ты так восхищаешься ею – а она родила двоих сыновей!

– Да, безусловно, обе они сохранили свое обаяние, – нетерпеливо отозвался Серж. – Хотя тетя Минни немного располнела.

– И все же любовь дяди Саши к ней, кажется, не угасла, – тихо осмелилась сказать Элла.

– Но дело в том, что эти женщины – не мои. А ты – моя. И я хочу, чтобы ты оставалась такой, как сейчас, как можно дольше. Разве ты этого не понимаешь?

В его голосе прозвучала почти мальчишеская мольба. Как она могла не ответить на нее? Если Серж действительно так хочет… Разве она не стремилась быть для него хорошей, чуткой женой?

В порыве сочувствия Элла произнесла:

– Да, я постараюсь понять… если это то, чего ты просишь.

– Спасибо тебе, дитя мое. Мы продолжим в том же духе, – сказал он твердо.

Глаза Эллы наполнились слезами. Она стала шарить в кармане платья в поисках платка. Хотя ей казалось, что она совершила благородный поступок, ответив согласием, больно было ощущать: Серж не чувствует того же, что она. Пока между ними нет близости, она не может считать их по-настоящему мужем и женой.

Элла закрыла глаза – и вдруг услышала, как он произнес почти ласково:

– Я знаю, ты надеешься на большее – и благословляю тебя на это.

Сердце ее сжалось.

Серж добавил:

– И еще… я понимаю, тебе было трудно. Ты скучаешь по своей семье в Дармштадте.

– Да, именно так! – Элла даже удивилась, что не смогла скрыть от него свою тоску.

– Но разве тебе не стало легче здесь, в Ильинском? Разве не чувствуешь, как оно успокаивает?

Элла кивнула.

– Никто не властен над чувствами другого, – продолжил Серж. – Но прошу тебя поверить: ты полюбишь Россию. Так же, как однажды полюбишь и меня.

Элла снова кивнула. Но отчего? Почему он говорит так, будто сомневается в ее любви?

Теперь голос Сержа стал бодрее, даже жизнерадостнее:

– Конечно, ты поддерживаешь связь со своей семьей. Я заметил письмо от Виктории – оно лежало на столе в салоне. Что новенького? Как у них с Луи в Англии?

Элла застыла. Он тоже. Она повернулась к нему, скрестила руки на груди и сдержанно произнесла:

– Виктория ждет ребенка.

– А-а, – отозвался Серж, и голос его вновь зазвучал резко. – Понятно.

Элла видела, как он напрягся, лихорадочно прокручивая в голове всевозможные мысли, пока они стояли, не дойдя до конца дорожки.

– Сегодня утром я обнаружил полный беспорядок в конюшне. Я должен немедленно разобраться, – резко сказал Серж. – Не жди меня к обеду.

Не попрощавшись, не взглянув на Эллу, он резко повернулся и зашагал в сторону конюшен. Казалось, ему не терпелось избавиться от ее общества.