На пути в Петергоф, июнь 1884 года

Произошло ужасное несчастье – и во всем была виновата мадам де Кольмин, которая каким-то образом убедила Папу жениться на ней. Свадьбу они сыграли тайно (в тот же день, что и Виктория!). Но как только об этом узнали Бабушка и дядя Берти, они настояли на немедленном расторжении брака. По словам Эрни, дурную женщину «отправили восвояси», хотя прежде Папе пришлось заплатить ей крупную сумму – чтобы она отказалась от претензий и более не считалась его женой.

Последний факт казался Аликс довольно нелепым, и она попросила Эллу объяснить, как такое вообще возможно. Элла в ответ вспыхнула и строго заметила, что отныне никому не следует обсуждать этот вопрос: «Чем меньше сказано, тем проще все уладить». И добавила: «Папа знает, что отъезд мадам де Кольмин – только к лучшему».

Но так ли это на самом деле? Аликс достаточно хорошо изучила лицо Папы, чтобы понять: он сердится. В такие минуты его брови хмурятся, глаза делаются тусклыми, как старые монеты, а уголки рта опускаются вниз. Теперь он редко бывал дома, а когда все же возвращался, молча поднимался наверх, даже если Аликс ждала его в прихожей, надеясь обсудить предстоящую поездку в Санкт-Петербург. Поездку, которую она представляла себе как нечто восхитительное – главное событие после свадьбы Виктории и до которой оставалось всего несколько недель.

Втайне Аликс боялась, что Папа не перестанет сердиться и в таком расположении духа вовсе не поедет. А если он не поедет, значит, и ей, и Эрни, и Ирен придется остаться с ним. Это было бы так ужасно – пропустить путешествие в Россию и не увидеть, как Элла выходит замуж за кузена Сержа.

За день до своего двенадцатилетия Аликс узнала, что Виктория и Папа вернулись из Англии. Старшая сестра сообщила ей, что на следующее утро они, как и было запланировано, покинут Дармштадт.

Аликс вообразила себе пышную церемонию на центральном вокзале: Папа и премьер-министр произносят речи, играет оркестр, со сводов свисают гирлянды, развеваются флаги, и многие в толпе утирают слезы, провожая прекрасную принцессу Элизабет, навсегда покидающую родину. На деле же все должно было пройти гораздо скромнее: поезд тихо отходил с небольшого полустанка на севере Дармштадта.

Когда они в сумерках направлялись в пригород Виксхаузен (Аликс, Эрни и Ирен ехали во втором экипаже вместе с мисс Джексон), Аликс заметила, что то, как Эллу проводили, было попросту несправедливо. Все вышло неправильно.

На это гувернантка покачала головой:

– Люди здесь обижены на своего великого герцога. От вашего отца теперь ждут благоразумия. И раскаяния.

Как хорошо, что Папы сейчас не было рядом, – ему бы не понравились такие слова. Да, его брак с мадам де Кольмин обернулся скандалом, но Аликс не собиралась упрекать своего дорогого Папу. Он всегда мог рассчитывать на ее любовь и преданность, даже если жители Дармштадта были переменчивы в своих симпатиях, Бабушка и дядя Берти командовали ими, как им хотелось, а мисс Джексон, не стесняясь, требовала от него раскаяния.

На полустанке их ждал частный поезд. Как объяснила Виктория, это организовал кузен Серж. Элегантные красно-коричневые вагоны, курсировавшие по всему маршруту, были самыми современными в мире. Их изготовила бельгийская компания, поэтому над окнами четырех вагонов поезда (двух спальных, багажного в хвосте поезда и вызывавшего у всех удивление вагона-ресторана) подсвечивалась надпись Compagnie Internationale des Wagons. Раньше, когда Аликс путешествовала на поезде, они всегда ели из принесенной с собой корзинки или же останавливались перекусить на станциях по пути своего путешествия. Аликс тихонько подошла к отцу, когда они стояли на короткой платформе, и спросила его в надежде, что он разделит ее восхищение:

– Ведь это будет чудесно, Папа, правда? Мы сможем поужинать в ресторане в поезде, как здорово!

– Да, – ответил он ей по-немецки. Однако пока еще продолжал хмуриться.

* * *

На следующее утро, проснувшись на своей койке над кроватью Ирен, Аликс отодвинула шторку, чтобы полюбоваться полями, ухоженными пастбищами и золотисто-зелеными холмами, которые проплывали мимо. Время от времени за стеклом возникали небольшие, похожие на игрушечные городки с покатыми красными черепичными крышами и мощеными улицами. На завтрак им подали Brotchen[48] с нарезанным сыром, ветчиной и вареными яйцами. Они ненадолго остановились в Берлине (Вестервеллер едва успел выскочить за газетами), а затем стюард в белой фуражке подал на обед восхитительный суп Spaetzle[49]. Днем пейзаж за окном изменился, он стал просторнее и вместе с тем более гладким. Появились заросшие травой болота, участки дикого вереска и коричневые, изрезанные бороздами сельскохозяйственные угодья. Аликс с Эрни играли в карты против Виктории и Луи. Тетя Джулия, мать Луи, устроила веселую игру в шарады. Чтобы освободить место, в вагоне-ресторане отодвинули в сторону стулья и столы. Однако Папа, сидя в углу за стопкой газет, не произносил ни слова. Только за ужином он наконец решил поговорить со всеми, кто ехал вместе с ним.

– Итак, завтра мы отправляемся пораньше, – объявил он. – Кузен Серж сообщил мне, что на российской границе нас ждет официальная встреча, и там мы пересядем на один из императорских поездов.

– Но мне очень нравится наш поезд! – возразила Аликс. – Почему мы должны сменить его?

Все улыбнулись, даже Папа.

– Mein Schatz[50], в России все по-другому, – принялся объяснять он. – Железнодорожные пути в Германской империи, как и в остальной Европе, имеют ширину колеи пятьдесят шесть с половиной дюймов…

Он поднял руки и развел их в стороны, демонстрируя это.

– …По каким-то своим соображениям русские выбрали ширину колеи другую, больше: шестьдесят с половиной дюймов.

И для наглядности он развел обе руки немного пошире.

– Держу пари, императорский поезд Романовых будет еще шикарнее, чем этот, не так ли, Элли? – вступила в разговор Виктория.

Но Элла продолжала молча смотреть в окно. «Она в мечтах о любви», – подумала Аликс. До ее свадьбы оставалось всего девять дней.

– Элли? – окликнула ее Виктория.

– Прости, ты меня о чем-то спросила? – очнулась от своих грез Элла.

– Мы обсуждаем русский поезд для нас, – объяснила ей Виктория.

Элла лишь рассеянно кивнула в ответ и произнесла:

– Я вот о чем хотела спросить: завтра лучше надеть платье с белыми батистовыми рукавами или с розовой вуалью?

– Конечно же, с белыми батистовыми рукавами, ведь это будет почти официальное мероприятие! – заявила Аликс и повернулась к отцу:

– Папа, ты согласен? Ведь, правда же, Элла должна надеть платье с белыми батистовыми рукавами?

– В таких вопросах я всегда полагаюсь на молодых леди, – добродушно ответил тот. И вновь улыбнулся. Она снова заставила его сделать это.

* * *

Поздно ночью Аликс проснулась от резкого толчка. Раздались мужские крики, мимо проехал паровоз. Рывок вперед и еще один назад, громкий лязг металла – а затем тишина, после чего поезд остановился. Она перевернулась на другой бок и снова заснула, однако вскоре Орчи принялась трясти ее за плечо: «Вставай и собирайся!» Через руку у нее были перекинуты два свежевыглаженных платья: желтое для Аликс и голубое – для Ирен. Она повесила то и другое на крючок за дверью и с резким щелчком захлопнула дверь.

– Еще слишком рано! – пожаловалась Ирен, все еще лежа на своей полке.

Однако Аликс встала, быстро оделась и подняла штору, чтобы в первый раз взглянуть на Россию. Несколько высоких деревьев, грубый дощатый мостик через небольшой ручей, проволочная изгородь, тянувшаяся через поросший кустарником луг, – все это ее не очень впечатлило. И все же, как она поняла, они наконец прибыли.

Все собрались в вагоне-ресторане. Из окон Аликс было видно, что перед обшарпанным каменным зданием вокзала собралось около сотни человек. Среди них – группа солдат, одетых в красные куртки, украшенные золотыми нашивками, черные цилиндрические шляпы и широкие мешковатые синие штаны с красной полосой по бокам.

– Казаки, – сказал Эрни, указывая пальцем.

Большинство других ожидавших выглядели как сельские жители: женщины в фартуках, мужчины в блузах. Одна женщина, очень высокая, была одета более элегантно, чем остальные: в бежевое пальто и шляпку в тон.

Папа и Элла спустились первыми, их встретил невысокий полный мужчина, на груди которого красовался бело-сине-красный флаг.

– Это, должно быть, мэр, – предположила мисс Джексон.

– А что это вообще за место? – поинтересовалась Ирен.

– Это пограничный город Вержболово, – ответила мисс Джексон.

Вскоре все остальные пассажиры также вышли из вагона и выстроились по обе стороны от Эллы и Папы. Элла действительно выбрала белое платье в полоску с белыми батистовыми рукавами. Она надела также две длинные нитки жемчуга, которые подарил ей Серж, и красивую соломенную шляпку с загнутыми назад полями. Мэр начал говорить по-русски, время от времени взмахивая рукой. Элла и Папа вежливо кивали в ответ, хотя по их лицам Аликс видела, что они почти ничего не понимали.

Вскоре дверь здания вокзала со скрипом открылась, и оттуда осторожно вышел мужчина в коричневом костюме с охапкой белых лилий в руках. Толпа расступилась, и мужчина прошел, чтобы передать цветы мэру, который, быстро повернувшись, протянул их Элле. Ей потребовались обе руки, чтобы принять их. В ответ она поблагодарила его по-русски: «О-гром-но-е-спа-си-бо». Не имея возможности помахать рукой, она мило покивала головой.

Дама в бежевом пальто вывела стайку маленьких детей, которые принялись распевать достаточно унылые песни. Дама при этом делала в воздухе активные движения пальцем, чтобы они не сбивались с ритма.

Когда дети приступили к третьей песне, Эрни толкнул Аликс локтем в бок и прошептал:

– Сколько еще это будет продолжаться?

Та нахмурилась в ответ и прошептала:

– Веди себя тихо и прилично!

Тогда Эрни тихо засмеялся:

– Только не говори мне, что тебе это нравится, маленькая мисс Суматоха!

Новые туфли Аликс жали, на открытой станционной платформе было жарко, ей хотелось позавтракать. Краем глаза она видела, как Орчи помогала другим слугам выгружать чемоданы из багажного вагона, как ей пришли на выручку два проводника-бельгийца в фирменных фуражках.

Ирен, стоявшая по другую сторону от Аликс, тихо простонала:

– Где же поезд, который повезет нас дальше?

Аликс задавалась тем же вопросом. У нее урчало в животе, а в голове крутилась мысль: «Пожалуйста, не дайте нам надолго застрять здесь, в этом Вержболово, где нет ничего вкусненького!»

Дети пропели последнюю ноту, дама в бежевом пальто перестала махать в воздухе пальцем, наступила тишина. Никто не аплодировал. Мэр стал нервно оглядываться по сторонам. В этот момент раздался громкий гудок поезда. С ленивым скрежетом колес со станции задним ходом медленно двинулись красно-коричневые вагоны. Они миновали станционный участок с проволочным заграждением и исчезли за поворотом пути, оставив всех на станции брошенными вместе с огромной кучей багажа.

В наступившей тишине все собравшиеся таращились на них, выстроившихся в линейку. Мэр выглядел слегка испуганным, а школьная учительница (дама в бежевом пальто, должно быть, была учительницей) разбила своих подопечных на пары и увела их по пыльной дорожке к деревянному мосту.

Была полная неразбериха. В Дармштадте официальные церемонии никогда не проходили так хаотично. Однако Папа выглядел вполне невозмутимым и тихо беседовал с дядей Александром, отцом Луи. Элла стояла совершенно неподвижно, с терпеливым видом держа в руках охапку цветов.

Несколько казаков начали громко переговариваться, толкая друг друга. Затем один из них стал выкрикивать что-то непонятное двум прусским пограничникам в черных куртках с поясами, которые наблюдали за происходящим, стоя по другую сторону пограничного забора. Другой казак, также говоря что-то непонятное по-русски, принялся то показывать на группу, прибывшую из Дармштадта, то направлять пальцем в воздух. Неужели он насмехался над ними? Разве он не рад приветствовать немецкую принцессу, которая вскоре выйдет замуж за брата царя?

Возможно, им вообще не следовало приезжать сюда. Аликс заметила, что Виктория и Луи, стоявшие по другую сторону от Ирен, выглядели встревоженными. Луи сжимал плечо сестры рукой в белой перчатке. Почему он нервничал?

– Посмотри туда! – закричал Эрни, показывая на небо над деревьями слева от них, где стало видно небольшое облачко серо-фиолетового дыма. Еще мгновение – и появился черный паровоз. Аликс снова стала испытывать возбуждение от предстоящей поездки. Казаки принялись выстраиваться на платформе (поезд приближался к ним и к распахнутым деревянным воротам на железнодорожных путях, которые являлись конечной точкой европейской железной дороги), чтобы встать по стойке «смирно» в дальнем ее конце.

Массивный паровоз повернул к ним, таща за собой полдюжины блестящих вагонов, выкрашенных в ярко-синий цвет, с большим желтым гербом на боку каждого из них. Поезд остановился.

Папа улыбнулся:

– Ну, вот и императорский поезд. Нам пора садиться.

Он вместе с Эллой пошел впереди, остальные последовали за ними. Несколько носильщиков в синих двубортных пиджаках, толкая деревянные тележки, помчались в другом направлении, чтобы забрать багаж. Мэр Вержболово одиноко стоял в обходившем его потоке, грустный, как казалось Аликс, оттого, что его звездный час миновал.

– Обрати внимание на грозных орлов, показывающих нам языки, – пошутил Эрни, указывая на герб.

– Это фамильный герб Романовых, – сказала мисс Джексон, быстро обернувшись, чтобы проинструктировать их. – На нем – один черный, но двуглавый орел. Две головы символизируют две функции царя: верховную власть над государством и верховную власть над церковью.

Когда они вслед за суетливой гувернанткой поднимались по ступенькам в вагон, Эрни пробормотал:

– На самом деле мисс Джексон следовало бы звать мисс Бедекер[51].

Аликс хихикнула.

Если их первый поезд был пустым и чистым, то этот – роскошным и экзотичным. В воздухе витали ароматы корицы и апельсиновой цедры. Коридоры были отделаны панелями из блестящего красного дерева, на фоне которого горели золотом оконные рамы и дверные ручки. Каждое купе представляло собой небольшую элегантную гостиную с ковровым покрытием, обставленную продолговатым деревянным столом, зеркалами-вставками и зеленым сиденьем, которое раскладывалось в кровать. К купе примыкала ванная комната. В вагоне было купе, предназначенное только для игр, с квадратным столом и четырьмя схожими по цвету стульями для игры в карты. Здесь же стояло несколько глубоких кресел, широкий письменный стол с шахматной доской и двумя табуретами по бокам и застекленный шкафчик для бутылок с напитками. Стены были обтянуты красной кожей с тиснением в виде крошечных двуглавых орлов.

– Это все равно что стоять на ладони у великана в тонких перчатках, – сказал Эрни, поглаживая стену.

Дальняя дверь открылась, и на пороге появился Папа:

– Детка, почему ты медлишь? Пойдем, посмотрим на чудесный вагон-салон!

Папа выглядел веселым, он снова стал самим собой. Аликс вприпрыжку побежала впереди Эрни. В вагоне, куда пригласил их Папа, с потолка свисали в ряд три хрустальные люстры, пол был устлан широким турецким ковром, а на каждом широком окне красовались шторы цвета слоновой кости с зубчатым нижним краем и золотыми кисточками. Стены, как и мебель, были обиты светло-голубым шелком, по низу проходили квадратики темно-синей эмали. В вагоне стояли несколько обитых бархатом кресел, а дядя Александр и тетя Джулия уже расположились на диване с подлокотниками. В каждом углу, у каждого предмета мебели, по обе стороны от дверей находилось множество цветов, все – белого цвета: гардении, гвоздики, розы, ландыши.

Элла стояла посреди вагона и смотрела вокруг широко раскрытыми сияющими глазами. Она отложила в сторону лилии, которые, уже завядшие, лежали на одном из стульев.

– Как тебе эти цветы, Солнышко мое дорогое? – спросила она тетю.

– Это все – для тебя? Откуда они взялись? Они ведь – не от того глупого мэра?

Элла засмеялась:

– Их прислал Серж.

– Поезд привез нам послание от нашего кузена, – объявил Папа, широко улыбаясь. – Он распорядился, чтобы Элла въехала в свою новую страну в окружении прекрасных, сладко пахнущих цветов – конечно же, белых, как и подобает невесте.

Серж должен был стать прекрасным мужем.

* * *

Пока остальные предавались различным играм, Аликс сидела одна в своем купе и молча наблюдала, как за окном медленно проплывала Россия. Города теперь встречались все реже; за стеклом тянулись сплошные леса, темные и глубокие. Изредка поезд проезжал мимо полей, огражденных грубо отесанными деревянными заборами, где пасся скот, или мимо крестьянских изб с маленькими сараями. Местами над землей поднимался легкий туман, и однажды поезд пересек озеро по узкой насыпной косе, разделявшей водную гладь на две части – обе серого, почти оловянного оттенка.

Чем дальше они ехали на восток, тем более загадочным становился пейзаж. В Германии все было под рукой: города, фермы, дороги – все обозначено на карте, все известно, упорядочено. А здесь леса скрывали за собой нечто невидимое, недоступное глазу. Если Россия – самая большая страна в мире, как говорила мисс Джексон, то не может ли она быть и самой волшебной? Какие тайны, какие чудеса могли скрываться в ее безбрежных просторах?

Им предстояло остановиться не в каком-нибудь безвестном месте, а, как сообщил им Папа, в Петергофе, летнем поместье Романовых, построенном царем Петром Великим. Аликс представляла себе, что это должно быть похоже на Осборн-хаус, только с луковичными куполами.

Поздно вечером, спустя достаточно продолжительное время после ужина, они прибыли на станцию Петергофа. Вокзал представлял собой высокое каменное здание, похожее на небольшую церковь. Там стоял Серж в сопровождении небольшого почетного караула. Он обнял Папу, поцеловал Эллу в обе щеки и, подойдя к Аликс и взяв ее за руки, радостно произнес с сияющим лицом:

– Добро пожаловать, дорогая девочка, на мою родину! Я верю, что ты будешь очарована!

Они ехали в двух каретах с открытым верхом, с рядами скамеек, на которых смогли разместиться все приехавшие. Стоял уже одиннадцатый час, но на улице было непривычно светло.

– Русские называют эти июньские недели «белыми ночами», – объяснила мисс Джексон, как только они уселись на свои места. – В это время солнце никогда не заходит по-настоящему. Дети, вы сами это увидите: небо станет темно-серым всего на пару часов – после полуночи.

Если бы они не знали свою гувернантку, то ни за что бы не догадались, что она тоже впервые приехала в Россию.

Сначала экипаж ехал по прямой дороге, затем поднялся на крутой холм, с которого слева открылся вид на серо-голубую воду.

– Финский залив, – протянула мисс Джексон. – Петр Великий, побывав в Версале, захотел создать для себя нечто подобное на морском побережье. Поэтому он выбрал для дворца этот утес – всего в сотне ярдов от берега.

Они проехали через высокие ворота с золотыми двуглавыми орлами на решетке и очутились в удивительном парке – куда более величественном, чем в Осборн-хаусе. У Бабушки во дворце был только один фонтан, окруженный галькой на ровном газоне. А здесь, в царской резиденции, располагался целый ярус фонтанов, выбрасывающих струи воды высоко вверх, – в зеленых, синих, фиолетовых, рубиново-красных отблесках. Фонтаны были разделены широкими водопадами и украшены позолоченными статуями классических фигур. Вокруг них тянулись клумбы со сложными узорами и ровные ряды конических сосен.

Сам Большой Петергофский дворец был просто огромен. Когда они ехали вдоль его бело-желтого фасада к главному входу, Алиса была потрясена. Он казался в два, а то и в три раза длиннее Нового дворца в Дармштадте. Особенно ее поразили ряды резных окон под широкой крышей, увенчанной четырьмя куполами и огромной вазой из сверкающего золота.

Под ясным небом дворец будто бы излучал торжественную гордость – словно знал о своей исключительности, словно в толще его холодного камня билось живое сердце.

Аликс услышала, как Виктория, сидевшая впереди, вполголоса сказала Луи:

– И это в стране, где миллионы получают гроши за свой труд? Просто стыд и срам.

Аликс нахмурилась. Нельзя высказывать подобное, когда ты в гостях, – это не только бестактно, но и неуважительно по отношению к столь грандиозному зрелищу. Похоже, Ирен подумала о том же: она наклонилась к сестре и прошептала:

– Все это словно какой-то волшебный сон.

Выходя из кареты, Аликс ощутила прохладное дыхание моря и солоноватую свежесть воздуха. Путь был долгим, и теперь, в самом его конце, далекий Дармштадт, хотя и оставался родным, внезапно показался ей тусклым, обыденным – почти жалким на фоне сияющего великолепия Петергофа.

* * *

На следующее утро, когда им предстояла встреча с царем и его супругой, дядей Сашей и тетей Минни, Аликс весьма обеспокоила одна мысль. Пока Орчи заплетала ей волосы, она пришла к выводу, что просто не могла сегодня предстать перед всеми с косичками. Но ее гувернантка, озабоченная хлопотами по поводу распаковки вещей, не желала слышать никаких возражений на этот счет, поэтому Аликс ничего другого не оставалось, как сделать вид, что она смирилась. Однако пока все остальные спускались вниз, она ловко расплела косички, быстро расчесала волосы щеткой и заколола их у себя на макушке. Бросив взгляд в зеркало, она поправила челку, высвободила коралловые бусы из-под воротника платья и кивнула своему отражению. Теперь стало гораздо лучше.

Внизу ее ждал сюрприз. Рядом с двойными дверями, распахнутыми навстречу бьющим струям фонтанов и морю далеко впереди, ждал мальчик чуть постарше ее. Аккуратный и подтянутый, похожий на игрушечного солдатика, он был одет в отглаженную форменную морскую куртку, серые брюки и до блеска начищенные кожаные ботинки.

Пока Аликс шла по блестящему кафельному полу, юноша наблюдал за ней с явным любопытством, а затем улыбнулся и утвердительно произнес по-английски:

– Ты – Аликс. Дядя Гега сказал нам, что ты просто прелестна.

Аликс почувствовала, как к щекам приливает румянец.

– Ты – Ники или Георгий? – спросила она, стараясь скрыть смущение.

Двум старшим сыновьям императора – из пяти его детей – было, соответственно, шестнадцать и тринадцать лет.

– А ты не догадываешься?

В том, как он это произнес, был легкий оттенок игривости, и Аликс сразу поняла:

– Ты – Ники.

Это и впрямь был старший сын, наследник. Цесаревич.

Он вновь улыбнулся. У него были большие голубые глаза, обрамленные густыми, бархатистыми ресницами, похожими на заячьи. Он слегка поклонился:

– Георгий сейчас снаружи, с твоим братом. Мы пойдем к мачте. Поздоровайся с остальными, а потом присоединяйся ко мне. Будет весело.

Император производил внушительное впечатление: широкая грудь, массивная голова с густой окладистой бородой, большие, сильные руки. Когда Папа представил ему Аликс, он с доброй улыбкой склонил голову. Его супруга была миниатюрной, с овальным лицом, большими карими глазами и темными волосами. Соломенная шляпка на ее голове была украшена гроздью искусственных вишен, а широкая алая лента была завязана бантом под подбородком. Аликс отметила про себя, как она походит на их тетю Александру в Англии – и в то же время в ней чувствовалось больше изысканности, больше светского лоска.

Тетя Минни проворковала по-немецки:

– Людвиг, твоя девочка уже совсем взрослая.

Папа кивнул, с улыбкой отвечая:

– И все же она остается моей любимицей.

И наклонился, чтобы поцеловать Аликс в макушку.

Кузен Серж улыбнулся ей с дальнего конца террасы. Вокруг стояло много других русских, все мужчины были в военной форме, взрослые возбужденно переговаривались. Никто не возражал, когда они с Эрни спустились по ступенькам вместе с Ники и Георгием, долговязым мальчиком с прилизанной круглой головой.

Идя по усыпанной гравием дорожке, Аликс вдруг испытала смущение. О чем она могла говорить с этими русскими парнишками? В отличие от нее Эрни вовсю беседовал с ними:

– Мы думали, что уже никогда сюда не доберемся. На границе нас встретили очень хорошо, а потом мы много часов ехали в поезде.

– А чего ты ожидал? Россия – не такое маленькое местечко, как ваш Гессенланд, – ответил ему Ники.

– Германская империя вполне сравнима с Российской империей! – возразил Эрни.

– По военной мощи, может быть, и так, но не по своему размеру.

– В любом случае немцы и русские – настоящие друзья и союзники, – решил завершить этот спор Эрни.

– Как и все мы здесь, кузены и кузины, – добавил Ники, улыбнувшись Аликс. Ей удалось также застенчиво улыбнуться ему в ответ.

Обещанная мачта действительно оказалась высокой корабельной мачтой, стоявшей на небольшой поляне позади дворца. С обеих сторон от нее торчали железные перекладины, а вокруг нее, примерно в пяти футах от земли, была подвешена сетка в мелкую ячейку. Русские парнишки сняли свои ботинки и попросили Аликс и Эрни тоже разуться. Ники придерживал край сетки, в то время как Георгий показал, как следует ритмично подпрыгивать.

Сначала движения Аликс были неловкими. Кроме того, она беспокоилась, что при прыжках поднимется юбка. Однако довольно скоро она поняла, что сетка была натянута не слишком туго – как раз настолько, чтобы упруго пружинить под ногами, и оказалась весьма подходящей для подобных игр. Через некоторое время она вместе с остальными подпрыгивала все выше и выше. Потоки воздуха приятно холодили ее ноги в чулках. Это было похоже на то, как она когда-то давно прыгала на кровати вместе с Мэй. Но сейчас ей не следовало думать о бедной Мэй, сейчас она просто получала удовольствие. Она не чувствовала своего веса. Ее подошвы на какую-то секунду прикасались к сетке – и после этого она вновь взмывала вверх. Раскинув руки, она шевелила пальцами в полете.

Неожиданно раздался пронзительный голосок:

– Я тоже иду к вам!

Навстречу им по дорожке бежала маленькая девочка, босая, в синей матроске.

– Это наша сестренка Ксения, – объяснил Ники. – Ей девять лет, и она очень шустрая. Как выражается мама, слишком шустрая.

Темные вьющиеся волосы Ксении выбились из-под заколок. Ее руки и ноги казались слишком длинными для ее маленького тела. Одно легкое движение – и она оказалась уже на сетке и принялась подпрыгивать рядом с Аликс, глядя на нее карими глазами, сиявшими от восторга.

– Ты очень красивая, – объявила она. – Совсем как принцесса из сказки. Если бы у меня были такие же золотые волосы, как у тебя, я была бы просто счастлива!

Как можно было отреагировать на это лестное замечание?

Ники засмеялся:

– Ксения, не смущай нашу гостью! Смотри, ты заставила ее покраснеть!

Эрни не преминул заявить в этой связи:

– Санни все время краснеет. Каждый раз, когда Папа просит ее поиграть на пианино для своих гостей, ее лицо становится розовым, как свекла.

Зачем ее брат постоянно упоминает об этом? Аликс бросила на него обиженный взгляд.

– Я тоже не люблю, когда на меня пялятся, – добродушно высказался Ники. – В твоей семья тебя называют Солнышком?

– Иногда. Моя мама называла меня так.

– Ты предпочитаешь, чтобы тебя звали Аликс?

– Это мое настоящее имя, – ответила она. – А почему ты называешь нашего двоюродного брата Сержа «дядя Гега»?

– Потому что я не мог правильно произнести его имя, когда был маленьким.

– И он не возражает?

– Конечно же нет, ведь мы его все любим, и он часто гостит у нас. Мама и папа счастливы, что он наконец-то женится.

– Кузену Сержу очень повезло, что Элла станет его женой.

Аликс заметила, что у Ники стал удивленный вид. Неужели она его чем-то обидела? Аликс поспешила добавить:

– И ей, конечно же, тоже повезло.

Теперь Ники засмеялся:

– Мне предстоит быть шафером на их свадьбе. Я с нетерпением жду этого – но предупреждаю, что наши свадьбы длятся долго. Кузен Константин женился в апреле, и я чуть не упал от усталости на его свадьбе. К счастью, у нас еще много дней в запасе.

– Чуть больше недели, – решила уточнить Аликс.

– Это значит – много дней, – весело поправил он ее.

Ксении захотелось подержаться за руки с Аликс, когда они вместе подпрыгивали.

– Венок из роз, / Карман, полный цветов, / Апчхи! Апчхи! / Мы все упали[52], – пропела она, и они обе упали – а затем Ксения подняла Аликс, чтобы проделать все это снова.

– Это, скорее, какая-то детская игра, но мне она нравится, – заявила Ксения.

Дядя Саша и тетя Минни говорили по-немецки, но эти русские дети изъяснялись по-английски так, словно они были англичанами.

– У вас няня – англичанка? – поинтересовалась Аликс у Ксении.

– Нас воспитывала бабушка, миссис Франклин. Сейчас она занимается нашим младшим братом Мишей и нашей малышкой Ольгой. А у моих братьев есть репетитор английского языка, мистер Хит.

Ксения нахмурилась, подняла вверх указательный палец и произнесла наставительно:

– Аристократами рождаются, а джентльменами становятся.

После этого она засмеялась:

– Он немного напыщенный, но на самом деле вполне приятный.

Мальчики принялись карабкаться по перекладинам мачты. Аликс оставалось только надеяться на то, что никто из них не поскользнется. На верхушке мачты Эрни приложил руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнечного света, и оглядел горизонт, после чего закричал:

– Я вижу море, Аликс!

Все трое мальчишек улюлюкали несколько минут, прежде чем спуститься обратно.

– Ну, что, мачты достаточно? – поинтересовался Ники.

– Да! – сразу же ответил Георгий. – Теперь – обручи.

Ксения настояла на том, чтобы держать Аликс за руку, пока они шли по влажной траве вдоль узкой тропинки, проложенной между высокими живыми изгородями из лавра. От густой зелени исходил легкий, горьковатый аромат. Вскоре они вышли на другую лужайку, с обеих сторон которой раскинулись клумбы, усыпанные розами.

На траве были аккуратно выложены обручи – не менее двух дюжин – в форме широкой восьмерки.

– Эта игра чем-то напоминает салочки, – объяснил Георгий. – Только бегать нужно, пересекая обручи. Тот, кто водит, может входить в обручи и выходить из них как угодно. А остальные игроки обязаны оставаться в пределах проекции обруча, хотя им разрешено менять направление, чтобы не попасться. Поскольку Ники – самый старший, он будет водить первым.

Игра началась, и Аликс вскоре поняла, что все бегают куда быстрее ее. Эрни и Георгий – потому что они были мальчиками, Ксения – потому что, будучи маленькой, ей не приходилось наклоняться, чтобы проскальзывать сквозь обручи. Кроме того, она ловко заправила юбку за пояс, чтобы легче было двигаться. Это зрелище слегка смутило Аликс – видеть, как девочка с обнаженными, загорелыми ногами стремительно носится по лужайке, было непривычно. Тем не менее Аликс старалась изо всех сил и храбро пыталась не отставать.

Спустя какое-то время она почувствовала, как руки Ники обвились вокруг ее талии, а его дыхание коснулось ее шеи.

– Я поймал тебя! Теперь ты – моя! – объявил он.

Его объятия не были грубыми, и Аликс понравилось, как он прижал ее к себе на мгновение. Затем он пощекотал ее под мышками, и она не смогла удержаться от смеха.

– Я собираюсь отпустить тебя, – признался Ники.

Появилась Ксения, тяжело дыша, – и была застигнута врасплох, когда Ники резко обернулся, схватил ее за плечи и объявил:

– Теперь ты – охотница, Ксения!

– Это нечестно! – закричала та, но Ники уже убежал прочь, а Аликс помчалась вслед за ним.

Играм русских детей, казалось, не было конца. После игры с обручами Ники и Георгий решили показать то, что они назвали токарным станком.

– Это в парке Коттеджа, – объяснил Ники, когда они проходили мимо клумб с розами и после этого вышли на длинную прямую дорогу, посыпанную белым гравием. Она была обсажена ухоженными липами и тянулась далеко впереди них. Дети миновали огромный каменный фонтан по правую руку, затем – позолоченный фонтан поменьше слева.

– Мы идем в домик для детей? – поинтересовалась Аликс, вспомнив Швейцарский коттедж в Осборне, который Бабушка построила в качестве игрового домика.

Ники выглядел озадаченным:

– Для детей? Нет. Коттедж – это место, где мы живем здесь, в Петергофе. Большой дворец, в котором вы остановились, мама называет старым сараем, где гуляют сквозняки.

Аликс удивило это замечание. Она была в восторге от отведенных им белых комнат с невероятно высокими окнами. Как русский царь может жить в простом коттедже, когда у него есть такой дворец?

Они свернули на мощеную дорожку, и Ники жестом указал на большой дом из желтого камня с крутой крышей, украшенный белой, словно пряничной, резьбой. Эркерные окна, кованые балконы, по стенам – пышный плющ, а у подножия фасада буйствовали маки, мальвы и душистый горошек.

– Как красиво! – восхищенно воскликнула Аликс.

– Этот дом построил мой прадед, царь Николай, – сказал Ники. – Меня, кстати, назвали в его честь. Он подарил это место своей супруге, Александре.

– Царь Николай и его Александра все время переезжали туда-сюда? – с любопытством уточнила Аликс. – Из этого чудесного дома в какой-нибудь великолепный дворец?

Ники рассмеялся:

– Пожалуй, да. Моя мама вообще бы с радостью осталась здесь, в Коттедже, навсегда. Но когда папа стал царем, его убедили, что нужно выбрать нечто среднее: достойное, но не слишком роскошное.

– И я вполне понимаю почему, – призналась Аликс.

Ники вновь засмеялся:

– Какая же ты все-таки забавная, Аликс!

Она чуть нахмурилась – ее задела эта фраза. Но он поспешил добавить с теплой улыбкой:

– Забавная – и милая. Кстати, для нашей новой резиденции расширяют Нижнюю дачу, она совсем у моря. Я покажу ее тебе позже.

Он повел детей мимо ракитника и благоухающей сирени в парк за домом, где находилась круглая железная платформа, похожая на маленькую карусель без лошадей, но с изогнутой перекладиной, за которую можно было держаться. Дети, раскрутив платформу за перекладину, принялись по очереди запрыгивать на нее и соскакивать на землю.

Вскоре Ксения попросила Ники покачать ее на качелях, свисавших с ветки дерева неподалеку. Аликс стояла рядом, а Ксения кричала:

– Выше, выше!

Ники, с лицом покрасневшим от усилий, изо всех сил налегал на деревянное сиденье качелей, стараясь исполнить желание кузины. И вдруг громкий возглас Георгия, показывавшего Эрни работу токарного станка, привлек всеобщее внимание. Аликс резко обернулась и увидела, как кто-то поливает Георгия из садового шланга. Это был царь! Дядя Саша сменил свою обычную военную форму на простую длинную рубаху из хлопка и мешковатые штаны, заправленные в сапоги.

– Время обеда! – громогласно объявил он. – А если вы не поторопитесь, я окачу вас всех водой!

Ники схватил Аликс за руку, и они вприпрыжку побежали к дому, обогнув здание, чтобы войти в Коттедж через стеклянную дверь под навесом, увитым пурпурной глицинией.

Внутри царило оживление. В гостиной Папа стоял в окружении гостей и оживленно беседовал, а дядя Серж и Элла, сидевшие рядом на небольшом диване, тихо переговаривались. Когда раздался звон колокольчика, всех пригласили к столу. В обеденной зале за длинным столом расселись по возрасту: молодежь – в самом конце. Во время трапезы Эрни, Георгий и Ники угощали друг друга кусочками свернутого в трубочку тонкого хлеба, что не понравилось Аликс. Она с неодобрением наблюдала и за тем, как Ксения, не задумываясь, вытащила из общей миски яблоко и откусила от него крупный кусок. У них в Дармштадте фрукты за столом следовало есть с помощью ножа и вилки – так было принято.

Она заметила, что царь часто поглядывал на них со своего похожего на трон деревянного кресла с твердой спинкой во главе стола. После того как все попробовали пудинг, ванильное пирожное с клубничной помадкой, детям позволили покинуть стол. Когда они гуськом выходили из обеденного зала, дядя Саша схватил Ники за руку и, тряся ее, сказал ему что-то резкое по-русски.

– Что тебе сказал отец? – спросила Аликс, когда они оказались за дверью.

Ники выглядел немного подавленным:

– Он считает, что я уже слишком взрослый для подобных глупостей. Сейчас мне это дозволено лишь потому, что я развлекаю тебя и твоего брата.

Взрослый мужчина, который только что с удовольствием поливал своих детей из шланга, обвиняет сына в ребячестве? Аликс это показалось несправедливым.

Но вскоре Ники снова улыбнулся и спросил:

– Вернемся на качели? Я раскачаю тебя, если пообещаешь не визжать, как Ксения.

* * *

К радости детей, мисс Джексон сразу же отказалась от идеи продолжать в Петергофе занятия. Взамен она сообщила Эрни и Аликс:

– Каждый вечер вы будете в течение часа рассказывать мне о том, какие русские обычаи вы сегодня видели.

Но даже это решение не выполнялось. Гувернантка присоединилась к Папе, Виктории, Луи, Ирен, дяде Александру и тете Джулии, которые совершали ежедневные экскурсии по Санкт-Петербургу, и возвращалась такой уставшей, что после ужина дети ее больше не видели.

Элла была занята подготовкой к своей свадьбе, встречаясь с седобородым священником, одетым во все черное и в черном же головном уборе в форме шляпной коробки. Этот человек хрупкого телосложения носил высший титул православной церкви – митрополит Санкт-Петербургский[53]. Практически все остальное время Элла проводила на примерках, заказывая себе новые платья для российского этапа своей жизни под умелым руководством тети Минни.

Аликс и Эрни могли свободно гулять с русскими детьми по всему Петергофу. Они бегали по узким аллеям с подстриженными деревьями, плавали в фонтанах, посещали оранжереи с тропическими растениями. Когда на третий день Ники предложил пособирать в лесу грибы, Аликс была вынуждена признаться, что слишком боится пауков, чтобы принять участие в этой затее. Однако Ники нашел для нее довольно толстую отломавшуюся ветку и показал, как следует размахивать ею перед собой, чтобы бороться с паутиной. Вооружившись этой веткой и повесив на левое запястье корзинку, Аликс радостно бродила по влажным, терпко пахнувшим лесным зарослям. Вернувшись в Коттедж, они сложили свой урожай на кухне и на ужине лакомились грибами, поджаренными на сливочном масле до хрустящей корочки и политыми сметаной. Это было просто восхитительно!

Однажды днем в благоухающий парк за Коттеджем пришел рабочий, чтобы установить «майское дерево» – столб, который затем украсили десятками разноцветных лент.

– Я собираюсь устроить детский праздник, – объяснила тетя Минни. – Его организуют после свадьбы, за день до того, как гости должны будут поехать обратно в Дармштадт.

– Если перед маминым праздником пойдет дождь, – шепотом сказал Ники Аликс, – все эти ленточки испортятся.

Однако он зря беспокоился. Солнце продолжало сиять день за днем.

* * *

– Расскажи мне секрет! – попросил Ники.

Они приехали на Нижнюю дачу, будущую летнюю резиденцию императорской семьи, которую реконструировали. Ники и Аликс сидели на скамейке на недостроенной стеклянной веранде, где новые окна были обшиты голыми деревянными досками, а в воздухе стоял запах опилок.

– Какой секрет? – спросила Аликс.

– О чем ты не рассказываешь почти никому?

– Ты будешь смеяться надо мной.

– Не буду! – Его бархатистые глаза выжидающе смотрели на нее.

– Иногда в комнате моей мамы, – начала Аликс, – я закрываю глаза и, воспарив к небесам, оказываюсь рядом с ней…

Ники пристально смотрел на нее, вдумываясь в то, что он только что услышал.

– …Возможно, мы с ней оказываемся вместе на небесах, а может, где-то между небом и землей. Но мама – там, – завершила свое признание Аликс.

– Вы разговариваете?

– Нет, но иногда я слышу, как она произносит несколько слов.

– Тебе приятно их слышать? – спросил Ники.

– Да!

– А ты помнишь, какой она была при жизни?

– Я не помню в точности ее лица или голоса, но зато помню, какой она была как человек: твердой, но доброй. Я помню и свою младшую сестру Мэй, которая очень любила играть. Она умерла незадолго до мамы.

– А я видел, как умер мой дедушка, – с обыденной интонацией заметил Ники.

– Прямо у тебя на глазах? – изумленно переспросила Аликс.

– Да. Мы с мамой и моим двоюродным братом Сандро как раз вышли из Аничкова дворца покататься на коньках, когда вдруг услышали сильный взрыв неподалеку от Зимнего…

Ники поднял обе руки и развел их широко в стороны, затем продолжил:

– …Мама приказала кучеру ехать к заднему входу Зимнего дворца. Мы вбежали внутрь – у нас на плечах подпрыгивали коньки. Когда добрались до большого зала, то увидели на мраморном полу крупные черные капли крови. Мы пошли по этому следу, поднялись по лестнице и вошли в кабинет деда. Он лежал на диване – туда его и перенесли. Преступники бросили в него бомбу. Ему оторвало ногу, а лицо было все изрезано и залито кровью. Отец увидел меня, взял за руку и подвел ближе. «Папа, – сказал он, – смотри, твой любимый мальчик здесь». Но у дедушки после взрыва остался только один глаз – да и тот уже не видел, хотя был широко открыт… вот так.

И Ники двумя пальцами раздвинул себе веки, обнажив белок правого глаза вокруг радужки.

Аликс невольно вздрогнула.

– …Вскоре доктор потрогал ему горло и объявил, что он мертв. А мама и другие дамы начали причитать.

– Какой ужас! – воскликнула Аликс.

Ники пожал плечами:

– Папа говорит, что не следует жить одними воспоминаниями о том страшном дне.

«Но как же можно забыть об этом?» – подумала Аликс.

– Видишь ли, – продолжал Ники, – я родился шестого мая, в день памяти благочестивого страдальца Иова, а это значит, что мне, скорее всего, очень не повезет в жизни.

– О нет! Я так надеюсь, что этого никогда не случится!

– Быть может, такова воля Божия, – спокойно ответил Ники, снова пожимая плечами.

Золотой солнечный свет струился через западные окна. С улицы доносились глухие удары теннисного мяча – Эрни и Георгий играли на корте. Вокруг царили тишина, красота, благополучие… а они говорили о смерти, о судьбе, о тех, кого уже нет рядом.

– Но сегодня мне повезло, – сказал Ники с легкой улыбкой. – Мне повезло быть здесь, с тобой, милая Аликс. И я хочу вырезать наши имена на одном из этих новых окон.

Она удивленно взглянула на него.

– Чтобы наши имена остались рядом. Ведь мы любим друг друга… не так ли? – спросил он.

Слова его поразили Аликс до глубины души, и она опустила взгляд.

– Не так ли? – повторил Ники чуть тише.

– Да, – едва слышно прошептала она, чувствуя, как волна счастья наполняет ее сердце.

– Тогда все решено, – сказал он просто. – Наши имена должны быть вместе. Навсегда.

Она увидела, как он оглядывался по сторонам.

– Думаю, вот это должно подойти, – произнес Ники, показывая на окно в правом углу веранды.

– А чем же мы это сделаем? Острым камнем? Или, может быть, гвоздем?

Аликс принялась осматривать каменный пол в поисках чего-нибудь подходящего, но строители оставили здесь только деревянную стружку.

– Вот этим, – сказал Ники и полез в карман.

Он на мгновение подержал сжатый кулак перед ее глазами, а затем медленно разжал пальцы. На его ладони лежал серебряный диск с бриллиантом в центре. Это была брошь.

– Это твое? – спросила Аликс в замешательстве.

Ники улыбнулся:

– Мне подарили ее, но теперь она твоя.

Аликс даже слегка отшатнулась, настолько она была удивлена. Видя ее реакцию, Ники спросил:

– Тебе она не понравилась?

– Наоборот, очень понравилась.

– Хорошо, тогда давай поступим так: сначала мы нацарапаем ею наши имена, а потом брошь останется у тебя.

Она пристально смотрела на него и чувствовала, как краснеют ее щеки. Могла ли она согласиться с его предложением?

– Это всего лишь брошь, – мягко заметил Ники. – А теперь давай напишем наши имена.

Стоя у окна, Аликс наблюдала, как он аккуратно выводил прямоугольными буквами: «Н-И-К-И».

– Теперь ты, давай, прямо под моим именем, – произнес Ники, передавая ей брошь.

Буква «А» у нее получилась немного крупновата, затем последовали «Л», «И», «К» и «С» поменьше размером. В результате получилось нечто кривое и косое. Вышло не очень хорошо. Она с тревогой посмотрела на него.

– Отлично! – похвалил Ники. – Теперь всякий раз, когда я окажусь здесь, я смогу приходить сюда, на веранду, и видеть наши имена рядом друг с другом.

Он достал из кармана маленький синий бархатный мешочек:

– Это для броши.

Ники положил брошь внутрь, туго затянул шнурок и протянул мешочек Аликс:

– Надеюсь, ты будешь часто носить ее.

Что же делать? Для Аликс было невозможно отказаться от подарка, но вместе с тем она уверена, что принимать его было неприлично. Тем не менее она протянула руку и тихо произнесла:

– Спасибо.

Ники улыбнулся и положил мешочек ей на ладонь.

* * *

Дядя Берти, принц Уэльский, прибыл на корабле ее величества «Осборн», который бросил якорь прямо у Петергофа. Однако свою жену, принцессу Уэльскую, тетю Аликс, и пятерых кузенов и кузин Аликс он оставил дома, в Уэльсе.

– Это Бабушка настояла. Она считает, что посещать Россию слишком опасно, – объяснила Виктория.

– Почему опасно? – удивилась Аликс.

– Из-за революционеров, – ответила сестра. – Таких как те, что убили прежнего царя. Но здесь, в Петергофе, все иначе. Неужели ты не заметила, сколько вокруг охраны? Весь дворец надежно защищен. Так что можешь быть спокойна.

Аликс, впрочем, и не испытывала тревоги, хотя мысль о том, что где-то, в необъятных просторах России, могут скрываться люди, способные на насилие, вызывала у нее внутренний холод. Может быть, целая их группа готова штурмовать прекрасный Петергоф? Ей вспомнилось, как они с Эрни, однажды побывав в Виндзоре, поднялись на верхнюю площадку старой нормандской башни. Там были бойницы – узкие щели в толстой кладке, через которые лучники в старину отстреливались от нападавших. Но все это – дело минувших веков. В Англии теперь царил мир, и в Дармштадте также. Горожане могли порой сетовать на Папу, но представить, чтобы они подняли руку на него, было просто невозможно. Когда он появлялся в городе, мужчины и женщины улыбались ему, кланялись и радостно приветствовали его: «Гутен морген, ваше высочество!» Иногда какой-нибудь смельчак осмеливался подойти с просьбой или жалобой. Аликс не раз была при этом: Папа останавливался, выслушивал, задумчиво поглаживал бороду, кивал – и давал свой ответ.

«Может быть, – размышляла Аликс, – Россия никогда не станет такой, как Дармштадт или даже Англия, потому что она слишком велика, слишком богата…»

Впрочем, не все из их многочисленных английских родственников испытывали в России опасения. Взять, к примеру, дядю Аффи, герцога Саксен-Кобургского, одного из братьев Мамы. Он прибыл на предстоящую свадьбу со своей супругой – тетей Марией, сестрой кузена Сержа, – и их маленькими дочерьми, Мисси и Душкой.

В честь вновь прибывших в Большом дворце устроили официальный банкет. За обедом тетя Минни объявила, что для Аликс, Эрни, Ники и Георгия она вместо банкета организовала пикник на скалистом берегу перед Нижней дачей, а Ксения должна остаться дома, чтобы поиграть с Мисси и Душкой.

Ксения пришла в ярость, топала ногами и кричала:

– Я не хочу оставаться с этими малышами!

Хотя Мисси была ровесницей Ксении – обеим исполнилось по девять лет, – а Душка, чье полное имя было Виктория, лишь на год ее младше, Ксения настаивала на своем. В конце концов тетя Минни уступила, и Ксении позволили присоединиться к Аликс и мальчикам на предстоящем пикнике.

* * *

Появились два официанта, чтобы подать холодное блюдо и убрать остатки пикника. Аликс заметила поодаль, в двадцати шагах от них, двух солдат охраны – в серых мундирах, с винтовками за спиной. Они молча наблюдали за происходящим, не приближаясь.

Поев, дети поспешили к берегу и начали прыгать по валунам, раскиданным у самой кромки воды. Когда промежутки между камнями становились особенно широкими, Ники протягивал Аликс руку, помогая ей удержаться. Вскоре, решив пройтись по прохладному мелководью, дети сняли обувь и чулки. Они поднимали прибрежные камни, с восхищением наблюдая, как крошечные буро-коричневые крабы спешно удирали прочь – явно, как представила себе Аликс, возмущенные тем, что их столь бесцеремонно потревожили.

Небо постепенно утратило свою дневную синеву и окрасилось в нежный лавандовый оттенок. Аликс отыскала гладкий валун и опустилась на него. В этот тихий вечер море отливало ровным, почти металлическим блеском. Обхватив колени руками, она наблюдала, как мальчики наперебой бросали в воду плоские камешки, стараясь пустить их «блинчиками». Ксения потребовала, чтобы и ее непременно приняли в игру.

Прохладный воздух был наполнен запахом соли и сосны. И в этой умиротворенной тишине Аликс вдруг ощутила, как ее окутывает чувство особого значения происходящего – будто мир вокруг замер, даруя ей мгновение внутренней ясности. Подобное чувство посетило ее и в поезде: то было странное, глубокое осознание величия и необъятности России, ощущение чего-то сокровенного, таинственного, притаившегося где-то совсем близко – за пределами того, что доступно глазу.

Аликс с радостью подумала, что взрослые совсем забыли о них и что они останутся здесь еще на несколько часов, может быть, до самой ночи, – и сразу же услышала, как ее сестра звала их: «Эрни! Аликс!»

Виктория стояла рядом с Луи на краю узкого пляжа. В тусклом вечернем свете деревья позади них казались сплошной плотной массой ветвей.

Аликс со вздохом сожаления пожелала Ники спокойной ночи, но тот улыбнулся в ответ:

– Увидимся завтра.

Когда они шли к экипажу позади Эрни и Луи, Виктория произнесла:

– Как я вижу, ты здесь прекрасно проводишь время. Тебе нравятся эти мальчики?

– Очень нравятся, – ответила Аликс. – И Ксения такая милая!

– Хотя она часто выглядит как настоящий оборвыш.

Аликс хихикнула. Затем она вспомнила то, что ее тревожило, и спросила:

– Виктория, ты веришь, что день твоего рождения имеет значение?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, что твой день рождения что-то определяет в твоей судьбе.

Виктория улыбнулась:

– Разве ты не помнишь? Я родилась в Пасхальное воскресенье.

– Да, верно! – вспомнила Аликс.

– Так вот, говорят, что те, кто родился на Пасху, могут видеть фей и находить спрятанные сокровища. Но со мной такого никогда не случалось, – сказала Виктория с легким смешком. – А почему ты спрашиваешь об этом?

– Да просто так, – поспешно ответила Аликс.

Элле она, возможно, как-нибудь и расскажет о том, что сказал ей Ники, но Виктории, скорее всего, нет, так как та только посмеется над ней.

– Все эти суеверия о днях рождения, о том, какие дни удачней всего для рождения и что они предвещают, – это просто-напросто гадание на картах или же на кофейной гуще, – заявила Виктория. – Вреда от них, может быть, и нет, но всерьез воспринимать все это – сущая нелепость.

Еще некоторое время Виктория продолжала высказываться о легкомыслии подобных поверий, а затем перевела разговор:

– Когда умер дядя Лео, я поняла: судьба человека в немалой степени определяется состоянием его здоровья… и просто случайностями.

– Дорогой дядя! Это было так трагично! – с волнением воскликнула Аликс.

Их дядя Лео, принц Леопольд, младший сын королевы Виктории, который отличался крайней деликатностью в общении с окружающими, поскользнулся на лестнице во Франции, упав, ударился головой о ступеньки и скончался. Эта страшная случайность произошла накануне свадьбы Виктории и потрясла всю семью.

– Да, ты права. Дядя Лео был умен, окружен любящей семьей, его брак был счастливым… но он не обладал тем главным даром, который мы склонны принимать как должное, – даром крепкого здоровья, – тихо сказала Виктория.

На мгновение она замолчала, погруженная в свои мысли, а затем вновь улыбнулась:

– Я рада, Аликс, что тебе здесь по душе. И, признаюсь, моя дорогая девочка, мне кажется, нас с тобой еще ожидает по-настоящему великолепный праздник.

* * *

По древнему обычаю невесты российских царей въезжали в столицу за день до свадьбы. Как объяснил им Папа, им предстояло сопровождать Эллу в праздничном кортеже, провести ночь в Зимнем дворце, а уже на следующий день должны были состояться обе церемонии (и на этом Папа сделал особый акцент): сперва православное венчание, затем – бракосочетание по немецким обычаям.

За вокзалом города их уже ожидала вереница старинных золоченых карет, каждая увенчанная изящно вырезанной короной. Первая, самая величественная карета была предназначена для императрицы Марии Федоровны (тети Минни) и для Эллы. Ее влекли шестеро белоснежных лошадей, украшенных алыми плюмажами, покачивавшимися при каждом их шаге.

Позади кареты двигался многочисленный эскорт кавалергардов – всадников в ослепительно-белых мундирах и двусторонних золоченых кирасах. Мимо Эрни и Аликс торжественно проходили шеренги стройных, сверкающих лошадей с развевающимися гривами. Всадники, словно отлитые из золота, двигались ровно и с достоинством, а солнце игриво отражалось на полированных пластинах их доспехов, превращая все происходящее в сказочное зрелище.

Эрни, перекрикивая топот лошадиных копыт, объяснял Аликс:

– Это – кирасиры, потому что то, что на них надето, называется кирасами. У нас дома тоже есть такие же, но они тусклые, железные, не такие эффектные, как эти.

Кузен Серж, кузен Павел, Ники и Георгий заняли места во второй карете, а Папу с детьми посадили в третью. Эрни устроился рядом с ним, а Ирен и Аликс сели напротив, спиной к форейтору. Сиденья, обитые алым бархатом, оказались удивительно узкими и жесткими. Аликс то и дело ерзала, стараясь найти более удобное положение, особенно когда карета подпрыгивала на неровностях мостовой. Папа засмеялся:

– Во времена Екатерины Великой кареты вовсе не имели рессор, – сказал он. – Так что тем, кто сидел, особенно приходилось несладко. Посмотри лучше в окно – отвлекись!

Санкт-Петербург производил впечатление своими масштабами. Вдоль широких бульваров тянулись величественные, преимущественно каменные здания с колоннами, окрашенные в светлые оттенки – желтый, розовый, пастельно-зеленый – с белой лепниной. Аликс эти дома напомнили квадратные французские пирожные из пекарни на Луизенплац в Дармштадте, с марципановой начинкой и сахарной глазурью.

На тротуарах выстроились толпы людей, наблюдавших за процессией. Однако лишь немногие махали в знак приветствия – большинство просто смотрели с неподвижными лицами.

– Папа, – тихо спросила Аликс, – правда ли, что русские не любят своих правителей так, как дармштадтцы любят тебя, а лондонцы – бабушку?

– В России, – ответил он с легкой усмешкой, – к царю и его семье относятся скорее как к идолам… хотя, разумеется, они таковыми не являются. Здесь к Романовым испытывают скорее благоговение, нежели сердечную привязанность. В этом ты права.

Карета с грохотом перекатилась по каменному мосту, а затем свернула на набережную, следуя вдоль берега реки.

– Нева! – произнес Папа. – Мы уже недалеко от Зимнего дворца.

Со своего места Аликс могла видеть слева прекрасный вид на реку, по синеватой глади которой пробегал бриз. Ей понравились изящные витые чугунные перила с рисунком в виде овалов и квадратов, обрамлявшие каменную набережную. Только когда они остановились и вышли из кареты, она смогла как следует разглядеть дворец. Ей пришлось вытянуть шею, чтобы охватить его взглядом. Широкое здание высотой в четыре этажа было выкрашено в кремово-желтый цвет, а тщательно продуманные детали (колонны, барельефы, декоративная балюстрада) – в карамельно-коричневый. Аликс вспомнился лондонский дворец Бабушки: закопченное серое здание с маленькими окнами.

– Хорошо, что бабушка не приехала! – не удержавшись, сказала она Папе. – Она бы позавидовала: этот Зимний дворец намного, намного красивее Букингемского.

– Давай договоримся, что никогда не скажем ей об этом, – смеясь, ответил Папа. – Не думаю, что она была бы довольна.

И он сжал плечо Аликс.

* * *

На следующее утро Аликс вместе с Викторией и Иреной ожидали возле высоких дверей черного цвета с золотом, за которыми Элле помогали одеваться и укладывать волосы. Виктория объяснила Аликс, что даже если бы родная мать Эллы была жива и присутствовала здесь сейчас, главной все равно была бы тетя Минни.

– Это несправедливо! – недовольно пробормотала Аликс.

– Дело не в справедливости, а в традиции, – пояснила сестра. – В императорской семье именно тетя Минни, как действующая императрица, является старшей женщиной и по обычаю первой принимает новую невесту в дом Романовых, помогая ей одеться в день свадьбы.

– Значит, ты, я, Ирен и даже бедняжка Орчи… – Аликс указала на их гувернантку, которая с бледным и встревоженным лицом стояла неподалеку в коридоре, – …ничем не можем помочь Элле? Мы даже не можем увидеть Эллу? И поговорить с ней?

– Тетя Минни и тетя Мария обещали впустить нас в подходящий момент, – ответила Виктория, но в ее голосе явственно слышалась напряженность. Аликс поняла, что ее старшая сестра также испытывает недовольство.

Аликс с Иреной были одеты одинаково – в белые муслиновые платья, те самые, в которых уже появлялись на свадьбе Виктории. Их головы украшали венки из нежных розовых роз. Виктория же надела платье голубого цвета с серебряной отделкой и приколола над сердцем брошь в виде якоря – подарок Сергея. Они простояли здесь в полной готовности уже больше часа. Венчание должно было начаться ровно в полдень, но назначенное время миновало несколько минут назад. Сколько же еще времени должны были занять приготовления Эллы?

Дверь слева наконец открылась, и на пороге появилась тетя Мария, приглашая их войти:

– Мы уже почти закончили.

Войдя внутрь, они были поражены величием зала. Стены были облицованы ярко-зеленым камнем, а четыре массивные круглые колонны, выполненные из того же материала, поддерживали своды потолка. Аликс невольно раскрыла рот от удивления.

– Любуешься малахитом, дорогая? – с гордой улыбкой спросила тетя Мария. – Этот самый большой в мире камень обнаружили у нас на Урале в начале этого столетия.

Аликс вежливо кивнула. Зеленый камень, конечно, произвел на нее сильное впечатление, но она не могла понять, почему этот огромный зал был выбран в качестве гардеробной.

– Постойте здесь! – строго велела им тетя Мария.

Виктория, Ирен и Аликс остановились, оставаясь на значительном расстоянии от Эллы, которая стояла перед огромным зеркалом в своем роскошном платье, обильно расшитом серебром. Вокруг невесты толпилась дюжина женщин, оживленно переговариваясь друг с другом.

– Нам не позволяли сюда войти, а эти совершенно незнакомые дамы спокойно болтают возле Эллы? – прошептала возмущенная Аликс Виктории.

– Теперь мы уже здесь. Улыбнись и сделай благодарный вид, – негромко ответила сестра.

Единственный мужчина в комнате был миниатюрного роста, почти похожий на эльфа, облаченный в желтый жилет, белую рубашку и брюки в полоску, но без пиджака. Он стоял на невысокой табуретке, поправляя Элле прическу. Рядом с ним стояла тетя Минни, подавая ему булавки.

– По обычаю, императрица должна сама coiffe[54] невесте члена царской семьи, – вполголоса объяснила Виктория. – Я полагаю, это равнозначно помочь парикмахеру в этом деле.

Коротышка-парикмахер закрепил у Эллы на затылке последние пряди светло-каштановых волос и прокричал: «Les boucles, les boucles!»[55]

Локоны? Какие еще локоны?

Молодая женщина в серой униформе выбежала из угла, высоко над головой подняв две длинные пряди волос, по одной в каждой руке. Аликс вдруг показалось, что это – громадные сардельки, которые эта гувернантка собиралась бросить на раскаленную сковороду. Однако та остановилась с поднятыми руками рядом с парикмахером, который, быстро извлекая шпильки из протянутой ладони тети Минни, принялся закреплять сначала один локон, затем – другой, таким образом, чтобы они мягко легли по обе стороны обнаженной шеи Эллы. После этого он объявил:

– C’est fini![56]

– Ну что, теперь нам разрешено подойти? – нетерпеливо спросила Аликс у Виктории.

– Подожди, остались еще драгоценности! – напомнила ей сестра.

Тетя Минни аккуратно закрепила на ушах Эллы крупные бриллиантовые серьги в виде треугольников. Затем тетя Мария поднесла ей красную бархатную подушечку, на которой что-то ярко сверкало. Это «что-то» оказалось великолепным ожерельем из огромных бриллиантов, размерами напоминавшим детский нагрудник.

– Эти бриллианты принадлежат российскому императорскому дому, – тихо пояснила Виктория. – Их носила сама Екатерина Великая, и теперь каждую невесту, вступающую в дом Романовых, облачают в них в день венчания.

С другой бархатной подушечки, протянутой одной из присутствовавших дам семьи Романовых, тетя Минни взяла сияющую бриллиантовую диадему и осторожно возложила ее на голову Эллы, стараясь не нарушить прически.

В наступившей тишине тетя Минни, тетя Мария и еще две дамы пересекли зал и вернулись, держа тяжелую, темно-красную бархатную мантию с длинным шлейфом, отделанную горностаевым мехом. Вчетвером они бережно укрыли ею плечи Эллы, после чего покрыли голову невесты тонкой кружевной фатой. Появился вновь парикмахер и, снова взобравшись на табурет, водрузил на голову Эллы золотую корону.

Старшая сестра внимательно рассматривала свое отражение в зеркале. Что же сейчас испытывала Элла? Восторг? Счастье? Или же легкое смущение? Аликс больше не могла сдерживаться и порывисто бросилась вперед. Оказавшись слева от сестры и встретившись с ней взглядом в зеркале, она взволнованно воскликнула:

– Мы так долго ждали, Элла! Мы видели все! Ты выглядишь…

Она запнулась, не зная, как лучше выразить свои ощущения. Нежная, очаровательная Элла с короной и диадемой, в строгом платье, обильно расшитом серебром, с ниспадающими локонами, тяжелыми бриллиантами и величественным ожерельем, выглядела скорее растерянной и несколько подавленной.

Но Аликс, конечно, не могла сказать об этом вслух. Вместо этого она быстро закончила:

– …великолепно! Просто великолепно!

– Спасибо, дорогая моя! Я очень надеюсь, что Серж все-таки узнает меня, – ответила ей Элла с легким смешком, продолжая изучать свое отражение.

* * *

Шел уже третий час дня! Служба, казалось, не закончится никогда. Все прихожане, согласно православному обычаю, все это время стояли на ногах, и Аликс, почувствовав невыносимое онемение в ступнях, была вынуждена то и дело переминаться с ноги на ногу, стараясь незаметно ослабить нарастающее напряжение.

Она вдруг заметила, что с противоположной стороны придела за ней с легкой улыбкой наблюдает Ники. Один раз он даже едва заметно подмигнул ей. Аликс не удержалась и ответила ему улыбкой, хотя, возможно, ей не следовало бы этого делать.

Само венчание, вместо ожидаемого ею простого и краткого обмена обетами (как это было у Виктории и Луи), напоминало скорее торжественную коронацию. Митрополит, облаченный в великолепную ризу, в сопровождении двух священнослужителей в черных одеяниях и высоких головных уборах, похожих на круглые шляпные коробки, бесконечно долго и торжественно возлагал на головы жениха и невесты сверкающие венцы. Шаферы, включая Ники, стояли рядом.

Элла и Серж держали свечи, маленькие язычки пламени ярко мерцали в полумраке церкви, освещая их серьезные лица. Священнослужители читали длинные молитвы, небольшой хор пел медленные, печальные псалмы, присутствующих окутывали облака ладана.

Хотя дворцовая церковь была богато украшена (ее высокие стены из белого мрамора были искусно инкрустированы золотом), из-за многочисленности собравшихся здесь было душно и тесно. Аликс почувствовала, что силы начинают ее покидать, и испытала огромное облегчение, когда наконец церемония подошла к концу.

Вслед за молодоженами гости перешли в просторный бело-голубой зал, где должна была состояться еще одна, уже значительно более короткая служба. После величия и блеска православного обряда пастор Пфаррар Селль, специально приехавший из Дармштадта, чтобы совершить лютеранскую церемонию, казался неприметным и скромным. Стоя с непокрытой головой, в простой черной сутане и белоснежном стихаре, он выглядел бледно и скромно на фоне предшествующей роскоши. Здесь уже не было ни благовоний, ни торжественного хора, исполняющего псалмы.

Затем все направились наверх. Мужчин, поднимавшихся по ступенькам, сопровождал лязг металла: почти у всех них были сабли, мечи, шашки. В этом зале, выкрашенном в розовый цвет с золотой отделкой, длинные столы были сдвинуты вместе, образуя огромную букву «Т», и уставлены золотыми тарелками. В центре столов возвышались высокие зеленые и белые цветочные композиции размером с маленькие деревца. Эрни и Аликс нашли свои места в правой половине верхней части «Т», остальные члены семьи устроились рядом с ними, только для Луи не оказалось места. Он вместе с Викторией пошел уточнить, где ему сесть, и вскоре Виктория вернулась одна. Присев рядом с Папой, она принялась что-то взволнованно шептать ему на ухо. Аликс встала и оглядела зал, в который сплошным потоком входили официанты в красно-золотых ливреях с огромными подносами, накрытыми крышками. Куда же подевался Луи? Его, обладателя густой, черной, как смоль, бороды, всегда было легко распознать среди всех остальных, поэтому Аликс сразу же увидела его, сидевшего в отдалении, совсем рядом с дверью.

Аликс бросила на Викторию вопросительный взгляд, который перехватил Папа.

– Сядь и не отвлекайся, кляйне[57], – строгим голосом велел он.

Один из официантов поставил перед Аликс тарелку с горячим супом. Она взяла меню, лежавшее справа от нее, и произнесла вслух:

– Консоме!

– Вкусно! – заявил Эрни, который уже успел отправить в рот несколько ложек.

Затем последовали девять перемен блюд, перерывы между которыми казались бесконечно долгими: стерлядь, говядина под томатным соусом, куропатки, лобстер, курица. Последним блюдом оказался горячий вишневый пудинг с мороженым – по мнению Аликс, самое вкусное, что подавали за весь ужин.

Она с сожалением подумала, что не захватила с собой карандаш и листок бумаги, чтобы зарисовать некоторые особенно красивые платья, замеченные ею на дамах. Вместо этого ей пришлось сидеть без дела, терпеливо выслушивая многочисленные и долгие тосты и поздравления, произносившиеся один за другим.

Наконец, гости поднялись из-за стола и перешли по длинному коридору в зал, который Папа называл Концертным, хотя в этот вечер там был устроен не концерт, а бал. При других обстоятельствах Аликс несомненно пришла бы в восторг, ведь она впервые присутствовала на настоящем балу. Но сейчас она чувствовала лишь усталость: ее ноги все еще болели после многочасового стояния в церкви, а постоянное пребывание среди множества людей казалось изнуряющим. Поэтому, когда Эрни вместе с Ники и Георгием отправились осматривать дворец, Аликс с радостью воспользовалась случаем и устроилась в тихом уголке, наблюдая за танцующими. Элла исполнила с Сержем так называемый полонез, который был больше похоже на марш, чем на танец. На Элле больше не было ни вуали, ни короны, однако на ней по-прежнему искрилась и сверкала масса бриллиантов – в диадеме, ожерелье, серьгах. Она выглядела красивой, но очень бледной. Должно быть, она тоже устала.

Примерно через час Эрни вернулся, и вскоре перед ними появилась мисс Джексон в темно-фиолетовом платье, отделанном гагатовым бисером, самом модном из всех, в которых Аликс когда-либо ее видела. На запястье у нее висел небольшой ридикюль с бахромой из гагата.

– Ваша сестра и ее муж вскоре отправятся в свой новый дом, Сергиевский дворец. Там царь и царица по русской традиции встретят их хлебом-солью, – объяснила гувернантка. – Это подношение символизирует удачу, изобилие и счастье. Его должны делать родители жениха, но, поскольку отца и матери великого князя Сержа больше нет с нами…

Мисс Джексон печально умолкла, словно воочию представила себе трагичную кончину отца Сержа.

После небольшой паузы гувернантка продолжила объяснения. Папа и Ирена, Виктория и Луи, а также дядя Берти, дядя Аффи, тетя Мария и прочие представители семейства Романовых отправятся сопровождать Эллу и Сергея в Сергиевский дворец, где состоится легкий ужин.

– Но вы, дети, и так достаточно вынесли на сегодня, – решительно заявила мисс Джексон.

Аликс сначала было захотелось возразить: с какой стати они с Эрни должны что-то пропускать? Но, как только они вышли вслед за своей гувернанткой наружу, прошли по коридору, в котором стояла приятная после переполненного концертного зала прохлада, и спустились по огромной парадной лестнице, устланной красным ковром, она почувствовала облегчение. Как хорошо, что наконец-то можно уйти. Этот день оказался слишком долгим.

* * *

На следующее утро за завтраком даже Эрни выглядел утомленным. Папа спустился вниз, чтобы перекусить, и тут же объявил, что собирается досыпать: в Петергоф они вернулись всего три часа назад.

Кузен Павел сообщил, что Ники, Георгий и Ксения сегодня не присоединятся к играм – они остались в городе, в Аничковом дворце. Сам он, конечно, тоже не будет играть.

– Чувствую себя столетним стариком, – пожаловался он, размешивая длинной ложкой какую-то странную молочную смесь в высоком стакане. – Мне нужно прийти в себя.

Он быстро осушил стакан до дна.

Виктория все еще кипела из-за рассадки на торжественном ужине.

– Я намерена обсудить это лично с дядей Берти! – решительно сказала она.

Все собрались в зимнем саду рядом со столовой. Эрни и Аликс с удовольствием лакомились сладостями из вазочки на низком столике – карамельками с кремовой начинкой и фруктовыми драже в форме ромбов, завернутыми в белую бумагу.

Ровно в полдень в комнату вошел Альберт Эдвард, их британский дядя Берти.

– Доброе утро, если, конечно, сейчас еще утро, – поприветствовал он их с привычной добродушной ленцой. – Надеюсь, вы все хорошо выспались.

– Дядя, я почти не спала! – вспыхнула Виктория. – Я только и ждала, чтобы поговорить с вами.

– А, вот оно что, – ответил дядя Берти с ироничной улыбкой.

Он опустился в плетеное кресло, вынул из кармана сигару, попросил у Павла спички, раскурил ее и, запрокинув голову, выпустил струю дыма к потолку.

Лишь после этого он помахал сигарой, словно давая Виктории разрешение говорить.

– Луи посадили от меня в нескольких милях! – возмутилась она. – Его место оказалось на самом конце стола, у двери!

Дядя Берти кивнул, подтверждая ее слова.

– …А когда я попыталась возразить, один из помощников дяди Саши осадил меня. Он заявил, что Луи не мог сидеть рядом со мной, потому что он мне не ровня! Дядя, пожалуйста, попросите британского посла – кажется, его зовут Торнтон? – чтобы он подал жалобу. Это возмутительно – так обращаться с членом нашей семьи!

– Дорогая моя, согласен, ситуация глупая, – откликнулся дядя Берти, нахмурив брови. – Но я уже навел справки: мне тоже не понравилась рассадка. Как выяснилось, германский император, союзник России, настоял, чтобы за столом соблюдали порядок согласно знатности и происхождению. Вот почему, возможно, ты заметила, твои родственники – принц Александр и принцесса Джулия – тоже сидели на некотором расстоянии от нас. Дядя Саша усадил Луи с офицерами с корабля «Осборн», посчитав, что их общество ему понравится.

– Значит, дядя Саша просто исполняет приказы германского императора?

– Когда это ему ничего не стоит – да.

– А вот гнев любимой племянницы, видимо, ничего не стоит, – фыркнула Виктория.

– Боюсь, почти так и есть, – со вздохом признал дядя Берти.

– Вы даже не возмущены этим? – настаивала она.

– А сам Луи возмущен? Кстати, где он? – спросил дядя Берти, обведя комнату взглядом.

– Ушел кататься под парусом со своими новыми друзьями с «Осборна», – ответила Виктория с ноткой укоризны.

– С новыми друзьями? Надеюсь, у них не болит голова после вчерашнего, особенно на солнце. У меня болит, – признался дядя Берти, потирая виски.

Виктория продолжала сверлить его сердитым взглядом.

– Ради всего святого, Виктория! – взмолился он. – Твоя сестра вчера вышла замуж. Элла теперь одна из самых влиятельных женщин этой, признаюсь, несколько отсталой страны. Мы должны всеми силами помочь ей спокойно начать новую жизнь – а это значит, что не стоит устраивать скандал из-за пустяка.

– Для вас это, может быть, пустяк, но для меня… – начала было Виктория, но дядя Берти прервал ее строгим взглядом:

– Мне нужна твоя помощь.

Аликс хотелось спросить, почему он считает Россию отсталой, но она понимала: ее вопрос повиснет в воздухе.

Покрасневшая Виктория рассматривала свои ногти.

Голос дяди Берти стал мягче:

– Как только мы исполним свой долг перед Эллой, мы отправимся домой. Мы с твоим отцом решили, что ты присоединишься к нам на «Осборне», когда послезавтра мы отплывем. В Киле Людвиг высадится с Эрни, Ирен и Аликс, а ты с Луи продолжишь путь в Портсмут – он вернется к службе.

– Я буду только рада уехать отсюда! – горячо откликнулась Виктория.

«А я – нет, – подумала Аликс. – Мне будет жаль».

* * *

Должна ли она надеть брошь, которую подарил ей Ники, на встречу с тетей Минни – или нет? Аликс снова и снова задавала себе этот вопрос. Возможно, для такого случая украшение будет чересчур изысканным. Но, с другой стороны, Ники, возможно, надеется, что она ее наденет, – и, если увидит, что она так и поступила, это, без сомнения, его обрадует. В конце концов Аликс решила: брошь наденет. Лучше всего она смотрелась бы на белом муслиновом платье, в котором Аликс была на свадьбе. Это было ее самое нарядное платье, и она попросила Орчи привести его в порядок.

– Смотри только, не пролей пунш! – засуетилась гувернантка.

Орчи обращалась с ней так, будто Аликс все еще шестилетняя девочка, и временами это выглядело почти смешно.

Когда Аликс переоделась, гувернантка, заметив брошь у нее на правом плече, спросила с подозрением:

– Откуда у тебя это?

– От Ники, – спокойно ответила Аликс.

Орчи нахмурилась и вышла. Аликс расчесывала волосы, когда в комнату вошла Виктория.

– Это правда, что я только что услышала? Ты приняла брошь от Ники?

– Я ее не брала – он подарил мне ее, – ответила Аликс и прикрыла брошь ладонью, словно защищая.

– Да-да, конечно, – отмахнулась Виктория. – Но мне все это не нравится. Эти Романовы такие самовольные! Подойди-ка к окну, я хочу получше ее рассмотреть.

Аликс послушно вышла на свет. Виктория наклонилась поближе, вгляделась в украшение и признала:

– Это крупный бриллиант.

Аликс кивнула:

– Я хотела спросить…

– Что именно?

– Я действительно задумывалась: правильно ли было принимать такой дорогой подарок?

Виктория посмотрела на нее сверху вниз – не особенно строго, как отметила про себя Аликс, – и сказала:

– Наверное, лучше бы было не принимать. Но никто тебя не осудит. Это впечатляющий подарок.

Она негромко рассмеялась.

– Так, может, мне стоит вернуть его?

– Хм… Раз уж ты уже его приняла… Я не уверена.

– Если ты считаешь, что мне следует вернуть его, я так и сделаю.

Виктория улыбнулась:

– Думаю, ты должна решить это сама, Солнышко.

Это было совсем не похоже на ее старшую сестру – не выносить окончательного суждения. Уже на пороге Виктория обернулась и добавила с нежностью:

– Наслаждайся жизнью. Ты сегодня очень хорошенькая.

* * *

«Как грустно, – думала Аликс, – идти этой дорогой в последний раз!»

Они с Эрни вышли с тыльной стороны Большого дворца, спустились по ступенькам террасы, пересекли лужайку с мачтой, прошли между подстриженными лавровыми изгородями и миновали площадку для игры в обручи, пока не достигли дороги для карет. Оттуда оставалось совсем немного пройти по усыпанной галькой дорожке, ведущей к Коттеджу.

Из толпы детей, собравшихся у входа, к ним навстречу выбежала Ксения и крепко обняла Аликс за талию.

– Я тебя ждала! Мне так грустно, что ты уезжаешь завтра!

Взяв Аликс за руку, Ксения подвела ее к тете Минни, стоявшей на пороге. Та поприветствовала гостей:

– Здравствуйте, мои дорогие!

Эрни поклонился, Аликс сделала реверанс – и заметила, как на лице тети Минни исчезла улыбка. Императрица вперила взгляд в брошь на груди Аликс. Неужели ей это не понравилось? Спросит ли она, откуда у нее это украшение?

Но тетя Минни лишь поджала губы и сказала:

– Ники и Георгий – за домом. Им будет приятно узнать, что вы приехали.

– Пойдем! – скомандовала Ксения и снова потянула Аликс за руку.

За домом собрались десятки детей – от малышей лет четырех до подростков Никиного возраста.

– Ну и орава! – воскликнул Эрни.

– Большинство из них – мои двоюродные братья и сестры, – пояснил Ники. – У моего прадеда было семеро детей, у деда – восемь. Вот так и выросла эта, как ты выразился, орава. А еще мама пригласила детей своих друзей. Воронцовы – наши лучшие друзья. Я познакомлю вас с ними.

– Только сначала тебе нужно съесть пирог с желе, пока его не прикончили, – вставил Георгий.

Когда мальчики направились к накрытому столу, Аликс специально отстала от них. Она не могла больше тянуть. Тетя Минни безмолвно дала ей знать, что она не должна оставлять подарок Ники у себя. Аликс нашла тихое местечко рядом с одним из больших кустов сирени и открепила брошь. Как жаль, что она не догадалась захватить с собой бархатный мешочек!

Пробираясь сквозь шумную толпу детей, она нашла Ники и потянула его за рукав. Он обернулся, и, увидев ее, широко улыбнулся:

– У тебя есть еще тайны, которыми хочешь со мной поделиться?

– Я пришла вернуть тебе брошь, – сказала она.

– Что? Но почему? – удивленно переспросил он, в голосе прозвучало раздражение.

– Я не могу… это неприлично – принимать… такие вещи. Я подумала, что будет правильно ее вернуть, – закончила она с румянцем на щеках.

Ники покачал головой:

– Не утруждай себя.

– Пожалуйста, пойми меня! – прошептала она, едва сдерживая слезы. – Вот…

И вложила брошь в его ладонь.

Теперь он явно был раздосадован.

– Хорошо. Я не стану настаивать, чтобы ты хранила то, чего тебе не хочется иметь.

Окинув взглядом толпу, он громко позвал:

– Ксения!

Младшая сестра тут же подбежала.

– Что?

– У меня есть для тебя кое-что.

Он бережно приколол брошь к ее платью.

– Спасибо! – радостно воскликнула Ксения, опустив глаза и поглаживая украшение. – Какая она красивая! У меня никогда не было броши. А танец у майского дерева вот-вот начнется!

И она стремглав убежала.

– Ты будешь участвовать? – спросил Ники у Аликс с легкой ироничной усмешкой.

Аликс почувствовала, что все испортила. Это же был символ их особой связи! Теперь он наверняка подумает, что ошибся в ней. Что она – чопорная, холодная, чуждая всему веселому: подаркам, играм, праздникам.

– Да! – ответила она, изобразив улыбку и стараясь выглядеть оживленной, хотя на душе было тяжело.

– Прекрасно, – отозвался он и, засунув руки в карманы, неспешно пошел прочь.

Вокруг майского дерева царила сутолока – смех, визг, топот. В конце концов Аликс предпочла остаться в стороне и просто наблюдать, как дети, под музыку небольшого оркестра заплетали ленты в пеструю косу вокруг высокого шеста. Ники, Георгий и Эрни танцевали – причем Эрни каким-то образом ухитрился раздобыть сразу две ленточки.

* * *

За ними прислали небольшую открытую коляску, одну из тех, что русские называли «дрожками» – такие в конце дня обычно выстраивались у Коттеджа. Эрни уже стоял возле нее, весело переговариваясь с Ники и Георгием, а Аликс держалась чуть позади, одна, и не переставала думать: «Как жаль уезжать, так и не сумев ничего объяснить… Как жаль чувствовать себя глупой, стеснительной и печальной». И это – после всего: после того, как они прыгали на сетке, бегали сквозь обручи, собирали грибы, устраивали пикники на том прекрасном каменистом пляже. После того, как Ники признался, что они любят друг друга!

Боль внутри была острой, как будто по ней медленно провели ножом.

Наконец, Эрни уселся в дрожки. Ники обернулся, протянул Аликс руку, чтобы помочь ей сесть. Она вложила свою ладонь в его и прошептала:

– Спасибо.

Он сжал ее пальцы. Устроившись рядом, она подняла глаза и посмотрела прямо в его бархатные глаза. Казалось, в их глубине – несмотря на привычную насмешку – все еще теплилось чувство. «Может быть, не все потеряно? Может быть, он все еще любит меня?»

– Мне жаль, что я уезжаю, – прошептала она.

Он ответил улыбкой. И в этот момент дрожки тронулись с места.

Ники побежал рядом с коляской, не отставая, пока они не свернули на большую дорогу. Там, у невысокого каменного столба у ворот, он остановился и крикнул:

– Еще увидимся, дорогая Аликс!

Она продолжала оборачиваться, стараясь как можно дольше не выпускать его из виду, – и все видела, как он стоял на месте, высоко подняв руку в знак прощания.