Дом Салтыковых, Санкт-Петербург, январь 1884 года

Сэр Эдвард Торнтон, как правило, не пересматривал своих решений. В этом редко возникала необходимость. По его убеждению, люди, которые тревожатся и ломают себе руки из-за сделанного выбора, лишь зря тратят драгоценное время. Тем не менее, сидя в одиночестве в своем кабинете, в быстро угасающем свете короткого зимнего дня, ожидая Джона Бэддели, Торнтон все же задавался вопросом, правильный ли выбор он сделал на этот раз.

На столе перед ним лежало письмо, полученное от сэра Генри Понсонби, личного секретаря королевы Виктории, вскоре после Рождества. До королевы и ее сына, принца Леопольда, дошли неприятные слухи: будто бы великий князь Сергей Александрович поддерживает излишне близкие отношения с офицерами своего штаба. А поскольку он собирается жениться на внучке королевы – молодой и красивой принцессе Элизабет Гессенской, – ее семья, разумеется, проявила беспокойство. Не мог бы сэр Эдвард Торнтон провести деликатное расследование? Если слухи подтвердятся, у пары еще будет время расторгнуть помолвку.

Эдварду Торнтону, послу Ее Величества, не подобало ездить по Петербургу, собирая сведения о частной жизни члена императорской семьи. Поэтому он поручил это щекотливое поручение Джону Бэддели. Красавец, блестяще образованный выпускник Веллингтона, Бэддели, работая в Петербурге корреспондентом «Лондон Стандард», обзавелся обширной сетью знакомств и умел располагать к себе людей. Торнтон и его жена нередко приглашали его на обед в посольство.

Журналист пообещал дать ответ в течение двух недель, и теперь Торнтон ожидал его с минуты на минуту. Какими окажутся новости?

Посол поднялся из-за стола и принялся расхаживать перед окнами, выходившими на Миллионную улицу. Снаружи уже зажглись газовые фонари, рассеявшие легкий морозный туман.

Торнтон понимал: королева желает получить достоверные сведения о человеке, за которого намерена выйти замуж ее любимая внучка. И все же ему не нравилось быть втянутым в это дело. Он не раз встречался с великим князем Сергеем Александровичем и знал, насколько тот отличался от своего старшего брата – царя Александра III, бородатого, неуклюжего гиганта, известного своей властностью и тем, как на приемах он ради забавы сгибал кочергу.

Великому князю Сергею Александровичу было чуждо и беззаботное добродушие других его братьев – Владимира, Алексея и Павла. Он был высоким, серьезным, исполненным достоинства человеком, лишенным всякого жеманства. Кто знает, что скрывалось за этой сдержанностью? Попытка выведать подробности личной жизни особы царских кровей казалась сэру Эдварду Торнтону занятием, сродни стремлению получить деликатную информацию, приложив ухо к двери спальни.

Он тяжело вздохнул. Поручение, возложенное на него, было откровенно неприятным, но что оставалось делать? Джон Бэддели представлял для него шанс докопаться до истины.

– Единственный шанс, – произнес Торнтон вслух, словно желая убедить самого себя.

Мгновение спустя его секретарь Эванс открыл дверь:

– Мистер Бэддели, сэр.

В кабинет вошел мужчина – высокий, с густыми светлыми волосами, зачесанными на лоб в манере лорда Байрона. У него были открытые, честные глаза человека, не привыкшего к изворотливости. В этом отношении Бэддели выгодно отличался от большинства своих коллег, нередко проявлявших излишнюю хитрость и любопытство.

– Добрый вечер, Ваше сиятельство, – произнес он с легким поклоном.

– Без церемоний, Джон. Только не сегодня и не здесь, – ответил Торнтон.

Бэддели улыбнулся:

– Добрый вечер, Эдвард.

– Прошу, – посол жестом указал на коричневый диван из коллекции Честерфилд и сам сел в кресло напротив. – Итак, дорогой мой, что вы можете мне сообщить?

Бэддели снова улыбнулся и достал сигарету.

– Не возражаете, если я закурю?

– Разумеется, нет.

Журналист прикурил, глубоко затянулся и, выпуская дым, сказал:

– Все оказалось не совсем так, как я ожидал.

– Слухи оказались полной чепухой?

– Слухов предостаточно, но подтвердить их чертовски трудно.

– Я нисколько не удивлен, – мрачно заметил Торнтон.

– Говорят, великий князь Сергей подбирает адъютантов среди чинов лейб-гвардии Преображенского полка, людей, якобы разделяющих его предполагаемые пристрастия[41]. Долгое время его фаворитом был Константин Балясный, – теперь женатый и имеющий ребенка. В настоящее время, по слухам, с великим князем живет другой адъютант, Александр Мартынов. Я разыскал их дом на Гороховой улице. Когда я туда зашел, меня встретила его мать – пожилая вдова.

– Надеюсь, вы не пытались выпытывать у нее какие-либо подробности?

– Конечно, нет. Но она предложила мне чаю и разговорилась. Рассказала много любопытного о своем замечательном сыне, который, по ее словам, живет с ней – ни разу, впрочем, не упомянув великого князя.

Торнтон покачал головой:

– Значит, ничего особенного не всплыло.

– Верно! – подтвердил Бэддели, стряхивая пепел в небольшое стеклянное блюдце на приставном столике. – Тогда я решил навестить графа Петра Шувалова. Он хорошо знает всю семью Романовых.

– Шувалова? Разве старик не удалился в свое поместье в Латвии?

– Время от времени он все же приезжает в Петербург. Новый царь любит советоваться с ним, но возвращение ко двору ему не позволяют – считают, что он слишком пробритански настроен.

– Понимаю. Он спас положение после турецкой войны, поддерживал мир между нами.

– Граф принял меня в своем дворце на набережной Фонтанки.

– Его не оскорбили ваши расспросы?

– Нет, – усмехнулся Бэддели. – Он сразу понял, кто меня направил, и безошибочно угадал. Согласился помочь при условии, что его слова не будут ему приписаны.

– Я ручаюсь за это.

– Граф знает великого князя Сергея с детства.

– И каково его мнение?

– Он считает князя слишком суровым и непреклонным. Не исключает, что эта жесткость – следствие детских лет: слабое здоровье матери, странные увлечения отца, воспитание под руководством реакционера Победоносцева. К тому же, по словам графа, великий князь всегда был особенно близок к офицерам своего полка – часто принимает их у себя, любит выпить в компании красивых и знатных.

– У него никогда не было связей с балеринами или актрисами?

– Похоже, нет. Кроме сестры Марии, герцогини Эдинбургской, и свояченицы, императрицы Марии Федоровны, он, кажется, не поддерживает отношений ни с одной женщиной.

– Тогда как его братья и кузены меняют любовниц чуть ли не ежемесячно. Разве не так?

– Император, разумеется, хранит верность супруге, но остальные… да, все именно так. Петербургское общество – самое скандальное в Европе.

– Несомненно. Я слышал, что здесь за обедом обсуждают темы, от которых любая домохозяйка в Лондоне покраснела бы до ушей, не говоря уж о Вашингтоне.

– Вот именно. Поэтому местный бомонд, для которого любовные похождения – дело привычное, а сплетни – повседневность, убежден: если красивый и состоятельный великий князь не крутит романов, значит, он порочен в другом отношении, – сказал Бэддели.

– Ясно.

– К тому же, по словам Шувалова, в императорской семье царит враждебность. Серж – любимый брат императора, особенно близок к наследнику, Николаю Александровичу.

– Значит, слухи распространяют свои же родственники?

– Скорее всего.

– Что ж, в семье Романовых, похоже, каждый готов ударить другого в спину.

– И вот что еще удивительно, Эдвард, – сказал Бэддели, гася сигарету и наклоняясь вперед. – Слухи о великом князе Сергее дошли до Берлина. Принц Вильгельм во время беседы с графом Капнистом, российским послом в Германии[42], когда речь зашла о великом князе, якобы намекнул на слухи о его…

Торнтон предупредительно поднял руку – он не желал слышать грубостей – и уточнил:

– Принц Вильгельм? Сын наследной принцессы? Каким образом он мог об этом узнать? Когда он в последний раз был в Петербурге?

– У него, конечно, нет и не может быть достоверных сведений. Он просто намеренно порочит великого князя.

– И зачем ему это?

– Шувалов не смог объяснить. После моего разговора с ним я связался с одним своим знакомым, атташе прусской дипломатической миссии[43], двоюродным братом герцога Саксен-Мейнингенского, женатым на сестре принца Вильгельма. За бокалом пива он рассказал мне следующую историю. Принцесса Элизабет Гессенская, по-видимому, была первой любовью принца Вильгельма. Вы помните, один из принцев Гессенских умер от нарушения свертываемости крови[44], – как, собственно, и принц Леопольд[45]?

– Разве принцесса Алиса и некоторые ее дети умерли не от дифтерии? – осведомился Торнтон. – Впрочем, какое это имеет отношение к делу?

– Очевидно, мать принца Вильгельма, королевская принцесса Виктория[46], проконсультировавшись с берлинскими медиками, забеспокоилась, что женщина, чей брат страдал от подобного недуга, может представлять опасность для династии Гогенцоллернов. Она убедила сына отказаться от принцессы Элизабет и выбрать другую невесту. Теперь же принцу Вильгельму не по душе, что его прекрасная кузина выходит замуж за кого-то другого.

– И именно поэтому он клевещет на него? – Торнтон пристально посмотрел на журналиста. – Это звучит неправдоподобно.

Бэддели пожал плечами:

– В аду нет фурии страшнее[47]…

– Однако принца не презирали, и он все же – не женщина.

– Тогда подберите другой афоризм.

– Если все это правда, история крайне неприглядна.

– Я совершенно уверен, что так оно и есть.

– И это ставит меня в весьма затруднительное положение. О чем, по-вашему, я должен сообщить?

– Мне кажется, что ваши обязанности предельно ясны, – Бэддели смотрел на Торнтона без малейшей улыбки.

– Вы полагаете, я должен сообщить Понсонби, что вокруг великого князя ходят слухи о неестественных наклонностях – пусть и недоказанные, – и при этом признать, что их распространяет собственный внук королевы?

– Не, конечно, нет! – покачал головой Бэддели. – Вам следует сообщить, что, хотя относительно великого князя и ходят низкие слухи, у вас нет достоверных доказательств, способных подтвердить их правдивость.

– И только это?

– Да. Так будет справедливо. Это соответствует правилам честной игры. Если нет реальных доказательств, зачем добавлять еще одну соломинку, которая может склонить чашу весов в сторону неблагоприятного мнения Ее Величества?

Торнтон в задумчивости покачал головой:

– И мне не следует упоминать историю, касающуюся прусского принца?

– А входят ли в сферу вашей компетенции разногласия в королевской семье?

– Нет… но я не уверен, что это имеет значение.

– Выходит, члены королевской семьи похожи на всех остальных, – произнес Бэддели, несколько натянуто улыбаясь.

– Не совсем так.

– Хорошо, скажем иначе: у них такие же конфликты, как и во многих других семьях, только их распри, как правило, становятся достоянием публики.

– И при этом ставки куда выше, – заметил Торнтон.

– В таком случае, если вопрос исчерпан, мне, пожалуй, стоит вернуться к репортажам, которые я действительно могу опубликовать.

Торнтон уже собирался уходить, но все же задержался с последним вопросом:

– Скажите, Джон… вам не жаль принцессу Элизабет?

– Принцессу, которая выходит замуж за одного из богатейших людей в мире? – Бэддели усмехнулся. – Вряд ли к ней стоит испытывать жалость.

– И все же… ведь она выходит замуж за человека, который, возможно…

– Говорят, великий князь души в ней не чает. К тому же предстоящий брак весьма по душе царю.

Он чуть наклонил голову, размышляя вслух:

– Ей, конечно, будет неприятен злой шепот завистников, если он дойдет до ее ушей. Но как только супруги обживутся и заведут детей, эти пересуды утихнут сами собой.

Торнтон поднялся, протянув журналисту руку:

– Спасибо, Джон, за проделанную работу и дельный совет. Я ценю и то, и другое.