Охотничий домик Вольфсгартен, сентябрь 1883 года

Как странно, думала Элла, что больше всех была разочарована Аликс – именно она казалась неутешной из-за того, что Элла решила не выходить замуж за Сержа. Папа, напротив, был только рад, что Элла не уедет далеко от него. Виктория, хотя и испытывала симпатию к Сержу, называла Романовых холодной и бездушной династией, жадной до власти и величия. Верная Орчи отводила Эллу в сторону и со слезами на глазах признавалась, как боялась за свою воспитанницу, если бы ей пришлось жить в «этом ужасном Петербурге». Теперь же няня каждый день благодарила Бога за то, что Элла никогда не поедет туда.

Однако ее младшая сестра, удрученная произошедшим, повсюду следовала за Эллой, донимая ее вопросами:

– Неужели ты не любишь кузена Сержа?

– Я его очень уважаю. Но я не хочу оставлять Папу… и вас, мои дети.

– Но мы ведь могли бы приезжать к тебе в гости, – не унималась Аликс.

– Россия – это целый мир, моя дорогая. И этот мир гораздо дальше, чем Англия. Да и климат там ужасный.

– Но ведь наш кузен Серж – такой замечательный человек. Сначала он кажется строгим, но потом понимаешь, что он правда добрый. – Аликс смотрела на нее с мольбой. – И он выглядит очень благородно. К тому же он чуткий.

Элла улыбнулась.

– И он всегда смотрит на тебя с восхищением! Думаю, он не всякой так смотрит вслед, – добавила Аликс.

Элла засмеялась.

– Ты ведь не хочешь выйти замуж за какого-нибудь скучного и неприятного человека?

– Конечно нет.

– Я уже говорила об этом с мадам де Кольмин, – вдруг сказала Аликс.

Элла нахмурилась:

– Когда именно?

– Пока тебя не было. Я слышала, как Папа сказал принцу Изенбургу, что дело еще не решено, а потом мадам де Кольмин прошептала мне, что ты, конечно, не откажешься от возможности стать женой брата царя. Мы обе решили, что вряд ли кто-нибудь отказался бы.

– Возможно, я бы и отказалась. Я знаю, что для меня лучше.

– Это из-за того, что Бабушка так решительно выступила против Сержа?

Как Аликс все это узнала? Скорее всего, благодаря своей давней привычке быть в курсе всего, что происходит в семье и ее ближайшем окружении.

– Она лишь сказала, что мне нужно хорошенько подумать, – ответила Элла.

– И ты так и сделала?

– Да.

– Может быть, стоит подумать еще немного.

– Разве ты сегодня не должна заниматься, Солнышко? Иди, уроки ждут тебя, – сказала Элла, указывая на дверь. Перед уходом Аликс бросила на нее последний, полный сожаления взгляд.

* * *

На следующий день Элла и Виктория, возвращаясь с прогулки, увидели, что Папа ждал их у входа в главное здание усадьбы охотничьего домика.

– Серж прислал телеграмму. Спрашивает, может ли он приехать сюда, Элла. Мне не хотелось бы отказывать ему, так как он наш двоюродный брат, но я это сделаю, если ты скажешь, – заявил Папа.

Элла почувствовала, как у нее учащенно забилось сердце.

И отец, и сестра озабоченно смотрели на нее.

– Возможно, было бы лучше, если бы он приехал не прямо сейчас, а несколько позже, – посоветовала Виктория.

Папа кивнул, соглашаясь с этим:

– Нам, наверное, следует немного подождать с его встречей с тобой.

Элла покачала головой и улыбнулась:

– Я готова увидеть Сержа.

Отец в недоумении поднял брови:

– Ты уверена в этом?

– Да, вполне.

– Вместе с ним приедет и его сестра Мария. Они хотели бы быть здесь уже послезавтра.

– Хорошо.

Когда они вновь остались наедине, Виктория спросила:

– Ты не боишься неприятной сцены? Серж ведь очень гордый. Он, должно быть, обижен на тебя за отказ.

– Да, я знаю, он гордый. Но если бы был по-настоящему оскорблен, вряд ли стал бы приезжать.

Виктория нахмурилась:

– Ты так думаешь?

– Думаю, он не станет меня упрекать. Это ведь все равно не изменит моего решения. Очевидно, он чувствует в себе достаточно сил, чтобы еще раз изложить свою точку зрения.

– И ты готова выслушать его?

– Почему бы и нет? Один раз я уже сказала «нет». Сказать это снова будет не так трудно. Кроме того, мне нравится…

Она запнулась, подыскивая слово. Виктория догадалась сама:

– Тебе нравится, что он настойчив.

– Да. Мне кажется, в этом есть проявление мужества. Не каждый мужчина на такое способен.

Виктория рассмеялась:

– Возможно, ты ошибаешься. И все же ты умеешь меня удивлять.

– Почему? Я ведь успела немного узнать Сержа. Теперь настал черед ему узнать кое-что обо мне. Например, что меня нелегко запугать. Или что я вовсе не считаю себя слабой. Я ведь вполне вежливо выслушала все, что Бабушка и дядя Лео сочли нужным мне рассказать – о России, где они никогда не были, и о Сергее, с которым никогда не встречались.

Она и сама не сразу осознала, насколько ее возмутило то, как дядя Лео читал ей нотации, а Бабушка позволила себе заявить, что ее, Эллу пытаются ввести в заблуждение.

– И что же из этого следует? – поинтересовалась Виктория.

– Если Серж намерен проявить смелость и ему не терпится попытаться переубедить меня, я готова выслушать и его.

– Тебя называют уступчивой!

– Это ведь именно ты всегда настаиваешь на том, чтобы я принимала все важные решения сама, – ответила Элла. – Так что я в точности следую твоим рекомендациям!

– И я всегда одобряю это, – со смехом ответила ей Виктория.

* * *

Из-за радостного возбуждения, которое охватило Эллу при известии о предстоящем визите Сержа, решившего вновь сделать ей предложение, она не могла уснуть всю ночь. Она ворочалась в постели, ощущая, как учащенно бьется ее сердце. Сумеет ли она сохранить спокойствие, когда придет время вновь поговорить с ним?

Утром, в день его приезда, Элла долго стояла перед зеркалом, радуясь легкому румянцу на щеках и ясности своего лица – ни малейшего изъяна. Лишь брови вызывали у нее недовольство, особенно когда она вспоминала изящные, аккуратно очерченные брови мадам де Кольмин. У самой Эллы они были слишком густыми и прямыми, без какого-либо изгиба. Она провела некоторое время, выщипывая лишние волоски посередине и аккуратно приглаживая оставшиеся водой, стремясь придать им более опрятную форму.

Когда она наконец увидела Сержа – он стоял у подножия лестницы главного здания охотничьего комплекса рядом со своей сестрой Марией, вечно занятой хозяйственными хлопотами, – ее охватило волнение. Серж смотрел на нее с трогательной нежностью. В его взгляде ясно читалось, что она – для него не просто девушка, а нечто особенное.

За обедом Эллу по-прежнему переполняли эмоции. Серж не сводил с нее глаз, не скрывая восхищения. Беседа за столом была оживленной и непринужденной. После трапезы Папа предложил прогуляться по парку: день выдался теплым и безветренным. К прогулке присоединились Серж, Папа, Виктория и Мария, а на небольшом расстоянии за ними следовал коренастый русский полицейский с румяным лицом и мелкими, жесткими глазами – тот самый, что сопровождал Сержа и Марию в Вольфсгартене.

Папа произнес с легкой улыбкой:

– Серж, скажи своему человеку, чтобы он отстал. Здесь мы в полной безопасности: территория огорожена, и я приказал запереть ворота.

Серж на миг задержался, чтобы обменяться словами с полицейским на русском.

– Мой брат с радостью обошелся бы без Хлебникова, – с усмешкой заметила Мария. – Но все же лучше, чтобы его сопровождала охрана, даже если он путешествует инкогнито.

Вернувшись, Серж услышал конец этой фразы и нахмурился:

– Я не собираюсь превращать это в повседневную практику, Мария. Я лишь на этот раз согласился на сопровождение полицейского детектива – с учетом особых обстоятельств.

Каких именно обстоятельств – Элла не знала.

Мария улыбнулась с прежней невозмутимостью:

– Как хочешь, дорогой брат.

– Пойдем туда, Элла? – спросил Серж с оттенком нетерпения, указав на прямую дорожку, вымощенную белой галькой, что тянулась от домов к главным воротам имения.

Элла молча кивнула. Они пошли вдвоем, а остальные, как по негласной договоренности, отстали, предоставив им возможность побыть наедине.

Некоторое время они шли в молчании, и Элле почудилось, будто вот-вот поднимется театральный занавес, и ей предстоит сыграть главную роль в пьесе, сюжет которой она не знала и реплики которой были еще не написаны. По обе стороны дороги, словно строгие зрители, возвышались дубы.

– Как такое возможно? – пробормотал Серж, как будто обращаясь к самому себе. – Элла, ты стала еще прекраснее, чем была весной.

Элла скромно улыбнулась, опустив глаза.

– Цель моего возвращения в Вольфсгартен, полагаю, тебе вполне ясна, – продолжил он. – Я не стану расхваливать себя – да и, признаться, это было бы неуместно. Вместо этого я возьму на себя роль адвоката и изложу, насколько смогу, все основания, по которым тебе следует изменить свое мнение и согласиться стать моей женой.

– Хотела бы я знать, как ты собираешься это сделать? – с улыбкой отозвалась Элла.

– Очень просто, – ответил Серж. – Я напомню тебе твои собственные слова. В апреле ты говорила мне о своих стремлениях. Ты мечтала жить в соответствии с высокими идеалами, служить добру. Я же лишь прошу тебя следовать им – и идти этим путем рядом со мной.

– Возможно, это были лишь глупые девичьи представления, – ответила Элла, стремясь свести все к шутке.

– Вовсе нет, – ответил Серж, не поддавшись на ее игривый тон. – Я-то ведь знаю, что ты – необыкновенная, редкая девушка, которой по праву подобает особое положение. И я не только могу предложить тебе его – я жажду этого.

– Осторожно, господин адвокат, вы теряете самообладание, – сказала Элла с притворной строгостью и улыбнулась. Однако с удивлением заметила, что Серж нахмурился и упрямо смотрел прямо перед собой.

– У меня, как и у каждого человека, есть свои недостатки, – продолжил он. – Но, с Божьей помощью, я могу предложить тебе нечто большее: роль, достойную тебя. В санкт-петербургском свете слишком мало добродетельных женщин, наделенных таким же изяществом и грацией, как ты. Став моей женой, ты войдешь в семью, на которую устремлены глаза миллионов. Ты окажешься в центре внимания. Без сомнения, временами тебе будут завидовать – но ты вполне заслуживаешь этого.

Он слегка повысил голос, и в последней фразе прозвучала сдержанная дрожь.

Элла вдруг поняла, что он тоже волнуется. Может быть, ее прежний легкий тон был неуместен? Может быть, она слишком пренебрежительно отнеслась к его чувствам?

– Я польщена тем, как ты обо мне говоришь, – тихо произнесла Элла.

Серж перебил ее с нетерпением:

– Элла, ты достойна всех этих слов. В этом не может быть сомнений ни у кого, кто тебя знает. Но я говорю не только о твоей красоте. Я говорю о том, как ты станешь мне необходима…

– Необходима? – переспросила она, слегка нахмурившись.

– Да. Разве ты не поняла? Разве я недостаточно ясно дал это понять?

Ее кольнуло раскаяние. Она вспомнила выражение его лица, когда впервые увидела в нем не только решительность, но и уязвимость. На секунду Элла заколебалась: может, стоит забыть обо всех сомнениях и оговорках и просто уступить его желанию? Он выглядел таким сильным – и в то же время так страстно жаждал ее согласия.

Нет, упрекнула она себя. Ей необходимо говорить открыто – честно и ясно.

– А как же Россия? Все, что там происходит… Тебя это не пугает? И меня, как ты понимаешь, должно бы пугать, – сказала она.

Серж вздохнул:

– Да, смерть моего отца все изменила. Его убили – и начались репрессии. Но если бы царь уступил давлению реформаторов, это прозвучало бы как похоронный звон для всей империи. И, пожалуйста, не говори, что ты беспокоишься о внутренних политических вопросах… это слишком грязное дело.

– Но разве можно просто закрывать на это глаза? Опасности реальны.

– Возможно. Но если ты станешь моей женой, я обещаю: ты будешь в безопасности. Все, что угрожает, – не коснется тебя. Я позабочусь об этом.

Элла молчала, переваривая его слова. Наконец она спросила:

– А что насчет нашей веры? Ты говоришь, что принял мою – или, по крайней мере, смирился с ней. Но может ли для тебя это быть по-настоящему легко?

Серж глубоко вздохнул:

– Нет. Это не легко. И я не стану притворяться, будто это так.

– Тогда разве разумно вступать в брак, зная, что между нами стоит такое различие?

– Это жертва, которую я приношу ради тебя, – воскликнул он. – Потому что, если я люблю тебя – а я, безусловно, люблю, – я не имею права ставить между нами такую преграду. И не хочу.

Никогда прежде Серж не говорил о том, что любит ее. Этот факт, а также горячность его признания еще больше выбили Эллу из колеи. Неужели другие имели возможность оказывать влияние на ее собственные взгляды? Да, он – Романов, великий князь, обладающий богатством и положением, общественный деятель, но здесь, сейчас, с ней, он оставался самим собой, сдержанным человеком с духовным устремлением и тщательно скрываемой гордостью.

Ей предстояло задать ему самый важный вопрос:

– Показалось ли тебе, что я предала тебя своим отказом?

– Нет. Я в это просто не поверил. Я…

Серж ненадолго замолчал, затем заговорил вновь:

– Я скажу только одно. Если ты откажешь мне во второй раз, я приму это. Я откажусь от надежды сделать тебя своей женой – без обиды, без упрека. Но взамен прошу тебя об одном: скажи мне, что это – твой собственный выбор. Что никто не влиял на тебя. И что сказать мне «нет» доставило тебе… хоть малейшее удовлетворение.

– Мне никогда не доставляло удовольствия говорить тебе «нет», – ответила Элла.

– Тогда мне остается только простить тебя, – сказал Серж. Его голос прозвучал ровно, но чуть натянуто.

Элла посмотрела вперед, на высокие железные ворота, показавшиеся из-за листвы.

– Я не могу по-настоящему представить себе жизнь в России, – призналась она.

– Ты бы полюбила ее, – убежденно ответил Серж. – И она бы полюбила тебя. Ты бы очаровала Россию. Ты бы покорила ее. С каким счастьем я представлял бы тебя везде, где бы мы ни были!

– Папа говорил, что Петербург великолепен.

– Да, это правда, – кивнул он. – Но мне милее Москва. А больше всего – мое Ильинское. Там – настоящая Россия!

Они приблизились к воротам. Осталось пройти всего несколько шагов.

– Элла, мы могли бы жить по-настоящему – рядом с Богом. Читать прекрасные книги, гулять по живописным местам, смотреть картины, слушать музыку… У нас одинаковые вкусы. Я уверен: ты создана быть моей женой. Моей спутницей. Моей опорой. Все будут видеть в тебе не только красоту, но и свет. Ты станешь самой достойной из великих княжон.

Он умолк. И Элла тоже не сказала ни слова.

Тогда Серж повернулся к ней. В его взгляде не было ни тени надменности – только страстная мольба. Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Элла почувствовала, как задрожали ее губы, задрожало все тело. И в этот миг ее душа словно поднялась над землей.

– Переезжай ко мне в Россию, Элла, – с невыразимой нежностью произнес Серж.

– Ты понимаешь меня, а я понимаю тебя, – ответила Элла ему и улыбнулась. Она не знала, откуда взялись эти слова, но, произнося их, она почувствовала, что они отражают всю правду в их отношениях. После этого она лишь добавила: – И – да. Я готова. Я согласна.

Его лицо озарилось светом искренней радости.

– Ах, моя дорогая, ты сделала меня счастливее, чем только можешь себе представить!

С благоговением глядя на нее, он взял ее правую руку, поцеловал ее и прижал под локоть своей левой руки, после чего они повернули обратно к дому.

Несколько мгновений они шли молча. Элла чувствовала: каждый из них был погружен в собственные мысли – о том, на что они решились, и о том, что еще ждало впереди.

– Знаешь ли ты, – заговорил Серж, – что я сознательно выбрал именно эту дорогу? Я рассчитал, что до ворот недалеко. И если бы мне не удалось склонить тебя к согласию до того, как мы достигли бы их… я бы в отчаянии потряс чугунные прутья. А затем… взял бы себя в руки, вернулся бы с тобой, вел бы себя учтиво, обменялся бы любезностями, отобедал, полюбовался бы охотничьими трофеями Людвига – и уехал бы. Уехал, чтобы больше никогда не упоминать об этом. Я столько раз представлял, как исчезает моя последняя надежда… А вот представить, что все сложится иначе, мне было куда труднее. И все же сейчас…

Он замолчал, и, подняв глаза, Элла увидела, как он улыбается ей – робко, но с достоинством. Это была улыбка ее настоящего, благородного рыцаря.

Следовать за таким человеком, как Серж, и с доверием склонить перед ним голову – было делом не только чести, но и любви. Элла знала, что их путь не будет легким: Серж обладал сложным, своенравным характером. И все же она была готова отдать себя ему – потому что он был достоин этого дара. И потому, что она всем сердцем желала этого.

* * *

На следующее утро, за завтраком, Серж неожиданно объявил, что хотел бы, чтобы вся семья собралась в Большой зале. Он не стал вдаваться в подробности, и Папа тоже не дал никаких разъяснений. Вместо этого они вдвоем принялись распоряжаться слугами, организуя предстоящее.

Большая зала, занимавшая всю восточную часть главного здания охотничьего комплекса, была самым величественным помещением в Вольфсгартене, хотя использовалась крайне редко. Ее построил предок великого герцога Людвига – ландграф Эрнст Людвиг, – стремясь привлечь известных музыкантов, проезжавших через Гессен по пути в более знатные дома, и склонить их остаться здесь хотя бы на одну ночь и дать концерт.

Стены залы были расписаны сусальным золотом, высокие окна обрамляли изящные резные карнизы, позолоченные и тонкой работы, а с потолка некогда свисали две массивные хрустальные люстры. Сейчас же стены потрескались, кое-где облупилась краска, а сами люстры были бережно завернуты в холщовые мешки: у Папы не хватало средств на достойную реставрацию залы. И все же, даже в запущенном состоянии, она сохраняла свою величественную ауру.

Элла вместе с Викторией и детьми стояли снаружи, наблюдая, как русский детектив Хлебников и лакей поднимали сундуки вверх по лестнице. Одновременно садовник боролся с большим старомодным деревянным креслом из библиотеки. Папа, придерживая дверь, подбадривал его:

– Еще пару шагов – и ты почти на месте.

Элла спросила Марию:

– А что здесь, собственно говоря, происходит?

– О-о, я не могу сейчас ничего сказать, – ответила та с легкой понимающей улыбкой.

Папа поднялся по лестнице и пригласил всех собраться в зале. В самом центре помещения, словно на сцене, стояло старомодное деревянное кресло, перенесенное из библиотеки. Больше в зале почти не было мебели – лишь пианино и клавесин в углу, накрытые плотными простынями, и с десяток потертых стульев в стиле Чиавари, аккуратно сложенных в другом углу. Сквозь высокие окна лился утренний свет, и в его лучах кружились пылинки.

Серж вежливо попросил Эллу занять кресло, а всех остальных – встать за ее спиной. Затем он повернулся к ней лицом. Папа, стоявший чуть в стороне, широко улыбался – было ясно, что всех ожидает приятный сюрприз.

Серж кивнул своему спутнику – полицейскому детективу, сопровождавшему его в поездке, – и тот, шагнув вперед, торжественно протянул небольшой черный кожаный сундучок.

– Я хотел бы вручить тебе кое-что, моя дорогая Элла, – произнес Серж и, повернув ключ в замке, открыл сундучок. Оттуда он достал великолепный золотой браслет.

– Левую руку, прошу! – сказал он. Когда Элла протянула руку, Серж осторожно надел украшение ей на запястье. – Это семейная реликвия. Мой отец преподнес ее твоей двоюродной бабушке Марии в день их помолвки – здесь, в Дармштадте.

Браслет был широким, с продолговатым рубином в центре, окруженным россыпью мелких бриллиантов, образующих замысловатый узор из переплетающихся кругов. С таким даром не могло сравниться ничто из того, что когда-либо принадлежало покойной маме. Элла подняла руку, и солнечные лучи заиграли на драгоценных камнях, отбрасывая на стену переливающиеся блики.

– Как чудесно! – воскликнула Аликс. – Элла, поводи рукой еще немного – посмотри, как сверкает!

– А теперь, – продолжил Серж с торжественным видом, – позволь представить тебе подарок от дяди Саши и тети Минни.

Он вынул из сундучка брошь с огромным сапфиром, ограненным в форме подушечки, обрамленным бриллиантами, и подвеской в виде крупной жемчужины. Осторожно приколов брошь на правую сторону платья Эллы, Серж отступил назад, полюбовался результатом и слегка покачал головой:

– Да, мне, определенно, нравится. Признаюсь, украшение больше подошло бы взрослой даме, чем юной девушке, но, в конце концов, ты будешь носить его долгие годы.

Серое дневное платье из тонкого хлопка оказалось не слишком подходящим для такого тяжелого украшения – брошь слегка провисала. Ей бы куда больше подошел вечерний наряд из плотного шелка или парчи.

Серж вновь заглянул в сундучок и, улыбнувшись с теплой непосредственностью, сказал:

– Ты слышала когда-нибудь о Карле Фаберже, ювелире из Петербурга?

Элла покачала головой. Это имя было ей незнакомо.

Серж рассмеялся:

– Скоро тебе предстоит как следует познакомиться с его творениями. Он – величайший мастер в России, а возможно, и во всей Европе. Еще в начале этого года я поручил ему создать для тебя украшение из аквамаринов и бриллиантов – в надежде, что однажды смогу преподнести его тебе как своей нареченной жене.

Мария подошла к Элле и прошептала ей на ухо:

– Парюра – это ювелирный гарнитур. Украшения можно носить все вместе или по отдельности.

Серж торжественно продолжил:

– А вот и тиара!

Он поднял ее, позволив Элле рассмотреть украшение во всех деталях: изысканный орнамент из завитков, фестонов и крошечных бантиков, инкрустированных бриллиантами квадратной огранки. Над всем этим сияли пять аквамаринов грушевидной формы – холодных, чистых, как талая вода. Затем Серж бережно возложил тиару на голову Эллы. К ее удивлению, украшение оказалось почти невесомым – будто нечто неземное, похожее скорее на нимб, чем на тяжелый предмет из золота и камней.

– В тон – ожерелье! – объявил Серж и обвил ее шею длинной цепочкой, составленной из бриллиантов квадратной огранки, разделенных ажурными цветками из золота. У Эллы перехватило дыхание: роскошь ожерелья была поразительной, почти нереальной.

– А теперь – браслет.

Он оказался выполнен в том же стиле, с тем же узором, что и ожерелье, и лег на запястье мягко, почти как ткань.

– И серьги!

Серж показал два крупных аквамарина, ограненных в форме слезинок, и передал их Марии. Та осторожно вставила их в мочки ушей Эллы – и на этот раз она ощутила тяжесть украшений в отличие от воздушной легкости тиары.

– Месье Фаберже все еще трудится над корсажем, – добавил Серж с довольной улыбкой, потирая ладони. – Он будет ждать тебя в Петербурге. Что до всего остального – я, признаться, в восторге от того, как это тебе идет.

Он помолчал, наслаждаясь зрелищем, затем повернулся к сопровождавшему его Хлебникову и сказал что-то по-русски. Тот поклонился и вышел.

– А теперь, – объявил Серж, – пришло время открыть второй сундучок.

Элла взглянула на него с изумлением. Второй? Она и представить не могла, что за первым мог последовать еще один.

Серж, в свою очередь, объявил:

– Итак, жемчуг. Моя мать любила его и постоянно носила. Иногда она вплетала украшения из него в волосы, иногда велела вшить жемчуг в вырезы платьев, иногда носила жемчужные ожерелья.

– Да, я помню, – подтвердила Элла. В ее смутных воспоминаниях мать Сержа осталась сидящей в кресле-качалке в Хайлигенбурге, худая женщина с большими глазами на восковом лице, в тяжелых жемчужных ожерельях.

– Вот мои любимые жемчужины из ее коллекции, – заявил Серж и принялся надевать Элле на шею нитку за ниткой жемчужины молочного цвета. Некоторые из них были достаточно длинными, чтобы их можно было сложить вдвое или втрое. Густой каскад камней ниспадал Элле до талии. Она с интересом перебирала жемчужины. Одни были более кремовыми, другие – более розовыми, третьи – почти серебристыми.

– Bella, bella![40] – воскликнул Серж по-итальянски, сияя улыбкой.

Элла понимала, что должна что-то сказать, но у нее не было слов.

– Кроме того, я подумал, что тебе нужны еще изумруды, поэтому у меня есть старинное украшение моей бабушки, выполненное в новом стиле, – Серж достал из второго сундучка колье в три ряда, которое Мария аккуратно застегнула на шее Эллы.

– С жемчугом также очень хорошо сочетаются рубины, – Серж достал ожерелье с тяжелой каймой из красных камней, показал его Элле, а затем передал сестре, чтобы та повесила его Элле на шею.

– Теперь – бриллиантовый кулон!

На свет появились крупные драгоценные камни в форме ромба, оправленные в серебряную оправу.

– А теперь – бриллиантовые броши!

Серж достал две броши и, с помощью Марии, приколол их Элле на платье – одну из них, в виде изящной розы, было особенно трудно закрепить из-за крошечной застежки.

– И – шляпная булавка с бриллиантом! – объявил Серж.

Он на мгновение задумался, прикидывая, как лучше ее использовать.

– Придется закрепить ее в прическе. Аликс, не поможешь?

Аликс с готовностью подошла и осторожно воткнула длинную заколку в гладкий пучок на затылке сестры.

– А теперь встань, дитя мое, – мягко попросил Серж. – Позволь нам полюбоваться тобой во всей красе.

Элла медленно поднялась, стараясь удержать диадему. Под тяжестью украшений она слегка пошатнулась, прежде чем выпрямиться.

– Ты похожа на рождественскую елку, Элла! – воскликнул Эрни.

Элла не сдержала смех.

Виктория изумленно покачала головой, а Папа сделал шаг назад, чтобы получше рассмотреть дочь. Его глаза сияли – будто отражая блеск множества драгоценностей, которыми Серж так щедро ее осыпал.

– Это так романтично! – прошептала Аликс, глядя на сестру снизу вверх. – Тебе так повезло, Элла!

– Но я не забыл и тебя, Аликс… и тебя, Ирен! – сказал Серж, подавая знак Хлебникову. Тот достал третий сундучок, из которого Серж извлек два ожерелья из коралловых бусин – по одному для каждой девушки. Обе сестры вспыхнули от радости и поблагодарили его сияющими улыбками.

– А для будущей принцессы Баттенбергской, гордой жены моряка, – продолжил Серж, кланяясь Виктории, – я приготовил нечто особенное.

Он развернул сверток из серого бархата. Внутри лежала крупная брошь в форме якоря, усыпанная бриллиантами.

На лице Виктории промелькнула тень удивления – Элла даже испугалась, что сестра может отказаться от подарка, ссылаясь на его излишнюю роскошь. Но Виктория только прошептала:

– О, Серж! Ты… я… Она великолепна. Я надену ее на свадьбу.

– А теперь, пожалуйста, позвольте мне присесть, – с улыбкой попросила Элла и опустилась в кресло.

– Если ты думаешь, что это весь набор, то ты ошибаешься, – заметила Мария, поправляя складку на своем платье. – Подожди, пока не настанет первое государственное торжество – тебе придется стоять в кокошнике, увенчанном бриллиантами и изумрудами размером с утиное яйцо. И стоять в нем не пять минут, а часами!

– Мария! – сказал Серж, делано строго. – Я только вчера уговорил Эллу стать моей женой. Не пугай ее раньше времени этими ужасами дворцовой жизни!

Все рассмеялись.

Пришло время возвращать сокровища в сундучки. Мария и Виктория принялись за дело, освобождая Эллу от украшений: распутывали цепочки, отыскивали застежки, снимали серьги.

– Можно ли будет мне до конца дня поносить обручальный браслет бабушки Марии? – спросила Элла, в очередной раз любуясь игрой света на бриллиантах.

Серж улыбнулся и, протянув руку, двумя пальцами слегка погладил ее по щеке:

– Дитя мое, теперь все эти драгоценности – твои. Надевай их, когда захочешь.

Элле было трудно в это поверить.

* * *

На следующий день после отъезда Сержа и Марии Виктория сообщила Элле, что королева узнала о визите Сержа и написала ей отчаянное письмо.

– Она молится, чтобы ты осталась тверда в своем отказе, – печально прокомментировала письмо Виктория. – Она убеждена, что если ты выйдешь замуж за Сержа, то погубишь себя.

Элла вздохнула.

– Я должна ответить, поскольку жестоко и дальше держать ее в неведении, – сказала Виктория.

– Нет, это я должна ей написать, – ответила Элла.

На следующее утро, еще до завтрака, не успев даже сменить ночную рубашку, Элла прошла по коридору, села за стол для занятий, взяла ручку и приступила к своему письму:

«Дорогая бабушка, боюсь, это письмо не доставит тебе удовольствия…»