В моем доме горит свет, и впервые с тех пор, как она стала проводить здесь все больше времени, я хочу, чтобы его там не было.
Хочу зайти в темный, пустой, одинокий дом. Не потому, что я не желаю видеть свою девушку, – черт, да я каждый день с нетерпением жду момента, когда смогу выйти из офиса, чтобы увидеть ее, каждый раз ищу способы провести с ней больше времени, – а потому, что у меня ублюдское настроение.
До Дня благодарения осталось всего две недели, и я надеялся, что Питерсон позабыл о своем произвольно установленном сроке. Ну не может быть, чтобы этот человек, несмотря на отсутствие опыта в реальных расследованиях, ожидал, что это дело просто так, без весомых доказательств будет закрыто.
Правда ведь?
Вот только за последний месяц, в свободное время, я выяснил, что Питерсон получил эту работу через знакомого своего знакомого, и, если честно, я так и не понял, за какие такие заслуги. В его резюме я не обнаружил абсолютно ничего выдающегося, что могло бы сделать его даже приблизительным кандидатом на эту должность.
Но все это не имеет значения, потому что сегодня, незадолго до того, как я собирался уходить из офиса после очередного бесплодного дня попыток оправдать Лив и возложить всю вину за этот беспорядок на Рида, он подошел ко мне.
– Как продвигается дело Рида/Андерсон?
Он стоял буквально в полуметре от моего лица, и, учитывая, как он теснил меня, мне пришлось немного отодвинуть кресло, прежде чем повернуться к нему.
– Вы имеете в виду дело Рида?
– Я сказал так, как сказал, и мне уже надоело, что ты каждый раз меня поправляешь, Валенти.
Я глубоко вздохнул и начал тщательно подбирать слова, чтобы не сказать ничего, что могло бы стоить мне работы.
– Я просто имею в виду, что преступник – Рид.
– А Андерсон – тупая дура, которая позволила ему использовать себя. И что с того?
Я напоминаю себе, что в этом здании Оливия не моя женщина. Она просто жертва, которую я должен оправдать.
Кто мог предвидеть, что это дело станет таким запутанным, таким переплетенным?
Наверное, все, Андре. Ты – единственный идиот, который был слишком слеп, чтобы заметить, как ты влюбляешься в нее.
– Понял. Буду работать.
– А я буду предъявлять обвинение ей или Риду в среду перед Днем благодарения?
Мой пульс замедлился, а руки стали влажными.
– Что?
– Я же предупреждал, что хочу утереть закрытым делом нос своему брату перед Днем благодарения. – «Ты ни черта не сделал для этого дела, придурок». – Несмотря ни на что, через две недели я буду стоять на трибуне и объявлять о расследовании.
– Мне просто нужно время, Питерсон.
– А я могу передать это дело любому другому идиоту из этой команды. Вы все взаимозаменяемы. – Я сжал челюсти, потому что знаю, что, пусть другие агенты феноменально справляются с работой в поле, я – лучший спец по работе с компьютерами, техникой и аналитикой в команде Питерсона.
– Уверен, многие из них были бы рады получить твое повышение, – он сказал это так, как будто знал, что это для меня как приманка, и он ей пользуется.
Я также знал, что, если начну спорить, это не поможет моей ситуации. Поэтому я глубоко вдохнул через нос, закрыл глаза и кивнул.
– Понятно. Я проверю, чтобы все было готово к тому времени. – Его лицо из раздраженного и обвиняющего стало дружелюбным и приветливым, а затем он сделал то, от чего у меня пошли мурашки по коже, дважды постучав по боковой стенке моей хлипкой кабинки, как будто мы старые закадычные друзья. Как будто не все, чего я хочу, – это вырвать ему глаза.
– Отлично, это именно то, что я хотел услышать. До скорого, Валенти.
После этого разговора я остался в офисе дольше, чем планировал, зная, что Лив после работы возьмет такси до моего дома, чтобы Рид не заметил ее машину и не поднял шума, хотя я мог бы уйти и сразу поехать к ней.
Но я знал, что у меня все еще нет решения ее проблемы. Нашей проблемы, потому что то, что беспокоит Лив, беспокоит и меня, и я взял на себя роль ее спасителя. И меня убивает, что я не могу это исправить.
Я вхожу в свой дом, тот, который оплачивает бюро, чтобы я мог следить за этим ублюдком, но который стал для меня еще одним постоянным напоминанием о том, как извращено все в моей жизни, и закрываю за собой дверь. Лив поворачивается ко мне на диване с милой улыбкой на губах, потому что она всегда чертовски рада меня видеть, как маленький корги, который ждал своего хозяина весь день.
Она уже уютно устроилась в маленьком пижамном комплекте с огромной рубашкой на пуговицах, которая настолько велика, что слегка сползает с ее плеча. Если бы я не был сейчас погребен с головой в разочарование и стресс, я бы подошел, наклонился и прижался губами к ее обнаженной коже, соскучившись по ней после целых двенадцати часов, проведенных без прикосновений, и она подняла бы руку, и ее пальцы пробежались бы по моим волосам и почесали бы кожу головы так, как я обожаю.
– Привет, – говорит она, и ее голос настолько сладок, что почти пробивает облако моего паршивого настроения, но не до конца.
– Привет, Лив, – говорю я, вешая сумку на крючок рядом с дверью, а затем направляясь на кухню, чтобы взять что-нибудь выпить.
Мне нужно во всем этом разобраться. Мне нужно уладить эту хрень, чтобы у нас были такие спокойные, уютные вечера: когда я возвращаюсь домой к ее улыбке и ее нежным словам и мне не нужно переживать о том, что с ней будет через две-три недели. И это все моя вина, я все порчу.
Звук ее мягких шагов по паркету доносится до моих ушей, когда я открываю банку газировки, но я не поворачиваюсь к ней. Ее рука касается моей спины, мягкая и ласковая, – нежность, которую я сейчас не заслуживаю.
– Как прошел твой день? – спрашивает она, и я наконец поворачиваюсь и смотрю на нее.
Мне нужно пространство.
Мне нужно отдышаться вдали от ее присутствия, которое лишь напоминает мне о том, как сильно я подвожу ее.
– Нормально. Я пойду в кабинет, поработаю еще, – говорю я.
Попробую еще раз все обдумать и решить, что делать, чтобы спасти это дело, спасти нас.
– О, э‑э, ладно… – говорит она, и то, как ее брови сходятся в недоумении, как на ее лице мелькает боль, почти сбивает меня с ног.
Но я вспоминаю угрозу Питерсона.
Поэтому я обхожу ее, не обращая на нее внимания, беру ключ от кабинета и решаю пробыть там, не выходя до тех пор, пока не найду решение.
И мне почти удается это провернуть, почти удается спрятаться от нее, но тут ее слабый, нервный голос доносится до моих ушей.