Где лучшая тыквенная ферма в Нью-Джерси? 🔍
На нашем следующем свидании мы уже не заезжаем к Эдне. Однако, как и в первый раз, Андре избирает маршрут по ухабистым дорогам, пока мы не въезжаем на парковку, где вновь человек с оранжевым флажком указывает нам на свободное место. Тем не менее в этот раз мы не на пивном фестивале для совершеннолетних.
Более того, здесь вообще ничто не выглядит по-взрослому: с одной стороны стоит надувной батут, с другой – фотозоны, где можно подставить свое лицо в картонный коллаж для снимка, и, конечно же, с десяток, а то и больше, семей с маленькими детьми, где одни визжат от счастья, а другие испытывают диаметрально противоположный спектр эмоций.
– Мы приехали собирать тыквы? – спрашиваю я, и он кивает, не отрывая глаз от машины впереди, когда мы въезжаем на территорию переполненной фермы.
– Но… ты же ненавидишь эти фермы. – Меня охватывает замешательство и легкое чувство вины. – Ты же говорил мне, что это развод на деньги.
– А ты ответила, что это твое любимое занятие.
В моей голове вновь прокручивается тот разговор.
– А ты возразил, что это глупо. По-моему, ты сказал, дословно «только идиот захочет провести целый день на вонючей ферме».
Он плавно паркуется, выключает двигатель, но мы оба остаемся сидеть в машине, не говоря ни слова.
– И я остаюсь при своем мнении. Тыкву гораздо дешевле купить в супермаркете, где тебе не придется передвигаться на телеге с сеном рядом с визжащими детьми, пока солома колет тебе пятую точку.
– Ты не любишь детей? – Я игнорирую, как больно колет меня это предположение.
– Я обожаю детей. Но я не люблю чужих детей, взбудораженных от возбуждения и переевших яблок в глазури, и родителей, которые не умеют их контролировать. – Что ж, это справедливо.
– Ладно… но почему бы нам тогда просто не поехать в продуктовый и не купить тыкву там?
– Потому что тебе нравится самой выбирать ее на ферме, – говорит он, как будто это настолько очевидно. Как будто просто тот факт, что мне это нравится, достаточен для того, чтобы мы это делали, даже если он не в восторге.
– Да, но ничего страшного. Я могу затащить сюда Сиси или…
– Выходи из машины, – говорит он, отстегивает ремень, открывает дверцу и выходит, хлопая ей.
Я не двигаюсь. Я сижу в полной растерянности.
Андре наклоняется, чтобы взглянуть на меня через свое окно в двери, и в его глазах светится молчаливый вопрос. Мне не остается ничего другого, как отстегнуть ремень и выйти из машины.
– Иди сюда, – говорит он, когда я останавливаюсь у багажника. Я все еще в замешательстве, но я уже поняла, что если Андре говорит что-то сделать – мы это делаем.
Мое тело, кажется, не умеет ничего, кроме как слушаться его. Вспомним ту ночь, когда я была в его постели, а он направлял меня, доводя до оргазма, сам стоя за дверью.
– Иди сюда, Оливия, – говорит он, когда я не двигаюсь так быстро, как ему хотелось бы.
– Почему я должна…
– Боже мой, наступит ли день, когда ты не будешь сопротивляться, если я прошу тебя о чем-то? – спрашивает он, наклоняясь вперед, обхватывая мою талию своей длинной рукой и притягивая меня к себе.
Я на мгновение теряю равновесие, падая на него, и он ловит меня, стоя, прижавшись спиной к машине, и удерживает руку на моей талии.
Это могло бы выглядеть совершенно невинно, идеально для поддержания дистанции, но при этом сохраняло бы его образ моего фальшивого парня, если бы, когда я попыталась сдвинуться, чтобы увеличить пространство между нами после моего случайного падения, он не обвил бы своей рукой меня еще крепче, удерживая на месте.
Идеальное положение для поцелуя. То, как он наклоняет ко мне свою голову, как я смотрю на него, вероятно, с восхищением, обожанием и замешательством на лице. Ему достаточно было бы нагнуться всего на несколько сантиметров, чтобы прикоснуться к моим губам.
Или я могла бы встать на цыпочки и с легкостью поцеловать его.
Но он хочет, чтобы все оставалось на профессиональном уровне, напоминаю я себе. Строго профессиональном, несмотря на ту ночь в его доме.
Ночь, о которой я часто вспоминала, лежа в своей постели.
Но его твердые слова тем утром напоминают мне, что нельзя. Вина на его лице была зеркальным отражением моего, и этого было более чем достаточно, чтобы убедить меня держать себя в руках.
– Ты должна прекратить это, – говорит он достаточно тихо, чтобы услышала только я.
– Что именно?
– Пытаться заранее предугадать, чего от тебя хотят люди. Пытаться быть той, какой они хотят тебя видеть, в ущерб тому, чего хочешь ты.
Я ненавижу, когда он так делает. Считывает меня насквозь. Знает меня.
Но также… я не могу не задаться вопросом, что именно он имеет в виду – поход за тыквой, когда он сказал, что не любит это, или… или то, как я хотела встать на цыпочки и поцеловать его.
– Я не понимаю, о чем ты, – говорю я совершенно искренне.
– Обо всем, – говорит он.
Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но он говорит первым, свободной рукой откидывая с моего лица прядь волос.
– Я поставлю это своей целью – чтобы ты, Оливия Андерсон, делала только то, что ты хочешь. Чтобы ты начала жить своей жизнью, ставя себя на первое место.
Я снова открываю рот, чтобы сказать ему, что я в замешательстве, потому что он сам жестко поставил границу, которую мы не должны переступать, так как же мне теперь найти баланс? Но я вижу, как его глаза смещаются на долю секунды, прежде чем вернуться к моим:
– Папарацци на три часа. Мои – три, твои – девять, – шепчет он. – Готова устроить им шоу?
В его голосе слышна улыбка.
Он рад, потому что мы снова поцелуемся?
Или потому, что мы вычеркнем очередной пункт в этом фальшивом сценарии с бойфрендом?
Или тут что-то еще? Какой-то поучительный момент?
В любом случае решение одно. У меня есть только один способ ответить этому парню, который указывает мне направо и налево, но в то же время делает для меня все, что я пожелаю.
И сейчас я очень, очень сильно желаю, чтобы он поцеловал меня.
– Да, – шепчу я.
Это выходит так тихо, что я собираюсь повторить громче, боясь, что он не расслышал, но в этом нет необходимости. В ту же секунду он наклоняет голову, и его губы накрывают мои – такие мягкие на контрасте с тем, что можно было бы ожидать от этого мужчины с его колючей внешностью, и я таю в его объятиях, пока его рука крепче обнимает меня, а мои руки инстинктивно обхватывают его шею.
Другой рукой он скользит в мои волосы, и я тихо вздыхаю, потому что, черт возьми, это настолько приятное ощущение, что по всему моему телу бегут мурашки. Мой рот слегка приоткрывается, и он пользуется этим. Я чувствую рык в его груди, прижатой к моей, когда его рука сжимается, и он притягивает меня ближе, а его язык, воспользовавшись возможностью, скользит в мой рот.
Каждый раз на деле поцелуй с ним оказывается лучше, чем я представляла в своей голове. Как будто мой разум взял это действие, которое не должно было повториться, и намеренно ухудшил воспоминания о нем, чтобы он не был таким потрясающим, таким крышесносным.
Но это… его вкус и запах, то, как его губы и язык скользят по моим, заставляя меня подчиняться правилам этого поцелуя, его рука, сжимающая мои волосы, в то время как другой он притягивает меня к себе до невозможности близко…
Это невероятно и незабываемо. К сожалению, как и все хорошее, оно быстро кончается, когда я слышу небольшой шум рядом с камерами, возвращающий меня к реальности.
Андре замедляет поцелуй, дарит мне еще один, потом два быстрых поцелуя, прежде чем украсть третий, как будто сам не может удержаться, как будто его влечение ко мне непреодолимо и он нуждается в этом так же сильно, как и я. Наконец, он отрывается от моих губ, прижимаясь своим лбом к моему.
Его лицо, как всегда, бесстрастно, а на моих губах играет едва заметная улыбка.
– Это ты так сделал первый шаг или такова твоя версия профессионализма? – шепчу я с насмешкой в голосе, когда мне, наконец, удается успокоить дыхание и привести себя в чувство.
Он качает головой, по-прежнему прижимая лоб к моему. Не в знак «нет», а как будто он чего-то не понимает.
Не понимает меня.
– Я никогда не делаю того, чего не хочу, Оливия, – говорит он.
Этот комментарий вызывает больше вопросов, чем дает ответов.
– Значит, это значит, что ты… – Я даже не могу закончить фразу, боясь опозориться, намекнув на нечто большее. Ведь это не имеет смысла, особенно после того, как он сказал мне прямым текстом, что мы не должны были целоваться в тот раз в его доме, что мы должны сохранять чисто профессиональные отношения.
– Это значит, что я думал о том, как бы поцеловать тебя еще после нашего прошлого раза, а до этого я не мог забыть наш первый поцелуй, а еще до этого я каждую минуту, проведенную с тобой, не сводил глаз с твоих губ, гадая, какими они будут на вкус.
– Так это не было для камер? – спрашиваю я, и он вздыхает.
– И да, и нет, – он говорит сплошными загадками, избегая прямых ответов.
– Ты сказал, что это плохая идея, – говорю я, пытаясь вспомнить все причины, которые он мне назвал, и все причины, которые я перечислила себе сама, – все причины, по которым Андре Валенти и я не можем сейчас быть вместе.
Он не мой парень, он не запасной вариант, он не секс на одну ночь.
Он мой телохранитель, нанятый работник, друг, который делает мне одолжение.
Но черт возьми, я хочу, чтобы он продолжал это делать, целовать меня так, как будто от этого зависит его жизнь, как будто он не может прожить ни минуты, не чувствуя прикосновение наших губ.
– Поцелуи с тобой могут стать моим падением, Оливия, но я буду делать это в любом случае. Раз мне уже выписан билет в ад, то я хотя бы вкушу рай по дороге.
Его слова, этот мрачный тон совершенно не имеют смысла, но у меня не остается времени подумать, переспросить или сделать еще хоть что-либо, потому что он снова прижимается к моим губам, на этот раз лишь мимолетом, прежде чем снова заговорить:
– Пойдем. Нам нужно найти тыкву.
И мы направляемся ко входу на ферму, к арке, выложенной из искусственных тыкв и кукурузных стеблей. Я еще больше запутана, но также нахожусь и в еще большем предвкушении.
Через несколько часов мы сидим в импровизированном кафе, устроенном в сарае, едим яблочные пончики, пьем сидр и, на мой взгляд, живем просто лучшую жизнь. Андре уже успел отнести наши тыквы в машину, пока я гуляла по фермерской ярмарке. Ему, ожидаемо, пришлось прогуляться до машины дважды, потому что за то время, что его не было, я накупила еще тяжестей, а именно банку тыквенного масла, декоративные тыковки, которые совершенно точно мне не нужны, дюжину пончиков и литр сидра.
В таких местах я не могу себя контролировать.
Кроме того, Андре весь день был отличным спутником: проехался со мной на повозке с сеном к полю с тыквами вместо того, чтобы дойти пешком, как предлагали; молча нес мою огромную тыкву, вместо того чтобы упрекать и попросить взять овощ поменьше; не возразил даже на мои просьбы зайти в маленький контактный зоопарк, и фотографировался со мной почти на каждой нелепой и глупой фотозоне.
Но сейчас он сидит напротив меня с хмурым лицом.
И это не его стандартно угрюмое выражение лица, которое, как я поняла, просто является частью его характера, а нечто более глубокое, что отражается в его глазах, постоянно сканирующих пространство вокруг нас, но никогда не смотрящих на меня. И сколько бы раз я ни пыталась завязать диалог, он дает мне лишь короткие, односложные ответы, а потом снова замыкается в себе.
С каждой секундой у меня все сильнее сжимается сердце.
«Это ты виновата, – шепчет мне моя внутренняя тревога. – Ты сказала ему, что тебе нравится эта романтичная фигня, а он джентльмен, поэтому, конечно, он тебя сюда пригласил. А теперь считает минуты, когда сможет отсюда убраться».
Прожевав последний кусочек еще теплого пончика, я вытираю пальцы тонкой салфеткой и, наконец, спрашиваю его напрямую. Да, возможно, я так и не достигла своей цели – перестать быть всеобщей любимицей и жить полноценной жизнью, думая только о себе, но я все равно проясню ситуацию. Я больше не буду скрывать свои чувства ради других.
– Ты… Ты злишься на меня? Я что-то не так сделала? – спрашиваю я, прикусывая губу. Несмотря на то, что я решила стать лучшей, более уверенной версией себя, внутри у меня бурлят прежние тревога и паника. Хотела бы я быть больше похожей на Ками с ее твердой «да пошли все, если я им не нравлюсь, пусть идут на хрен» позицией.
Нет, вместо этого я остаюсь собой: человеком, который всегда хочет всем угодить и сразу же считает, что проблема в нем, что он в ответе за эмоции и настроение окружающих.
Андре отрывает взгляд от двери сарая, которую он сердито гипнотизировал последние пять минут, и смотрит на меня.
Он хмурится, как будто не понимает моего вопроса.
– Нет. Почему?
– Ты просто… Ты все время смотришь на дверь, как будто хочешь сбежать отсюда, и выглядишь… ну, рассерженным.
– Я действительно рассержен, – отвечает он без промедления, и мое сердце опускается в пятки.
– Оу.
– Но не на тебя.
– Оу.
– Я злюсь на то, что твой бывший такой придурок, и из-за того, что он родился в какой-то там богатенькой семье, тебе теперь приходится иметь дело с папарацци, которые кружат вокруг, как стервятники, пытаясь вытянуть твое мнение о его новой подружке.
– Ну… говоря по правде, отчасти это и из-за моей семьи…
– А ты просила об этом?
Я замираю, сбитая с толку.
– Что?
– Разве ты просила об этом? Чтобы твой бывший бросил тебя у алтаря, устроил сцену?
– Ну, я отправила тот имейл в прессу… – начинаю я шепотом.
– Чтобы спасти свое достоинство и потому что тебе было больно. Но, Оливия, разве ты просила, чтобы за тобой следили медиа и документировали каждое твое свидание? – Я не отвечаю, но мне и не нужно. – Ты просила их прекратить?
– Я просила несколько раз, еще когда все только началось. Но…
– Дай угадаю: твоя мама сказала, что ты должна поддерживать видимость в прессе?
Я вновь оставляю его вопрос без ответа. Что толку, если он и так уже все знает.
– Прости, Андре. Я не хочу, чтобы тебя это расстраивало…
Его стул скрипит, когда он придвигается ближе, а потом берет меня за руку и наклоняется ко мне.
– Услышь меня сейчас, пожалуйста. Ты не ответственна за мое настроение, Оливия.
– Еще как ответственна! Ведь вся причина, по которой мы здесь – по которой ты здесь, – это я.
– Почему ты считаешь себя виновной в том, как я реагирую на те или иные вещи? – спрашивает он. Это явно вызов.
– Я просто… Ты был таким тихим. Я подумала, может… Я помню, что ты сказал мне тогда у себя дома, – я понижаю голос на случай, если кто-то подслушивает, – что мы должны оставаться профессионалами. И теперь ты застрял тут со мной на свидании, на которое ты бы никогда не пошел по своей воле, и после всего этого тебе даже не достается… никаких бонусов.
Впервые за весь день на его губах появляется улыбка, и, черт возьми, как же он красив.
– Так это свидание? – Его улыбка становится шире, в то время как все мое тело парализует паника, перекрывая приток крови в мой мозг.
– Ну, э‑э‑э, ты меня понял. – Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. – Не свидание-свидание.
– А почему нет?
– Потому что это… ну… ты сам знаешь. Ты сам сказал, что мы не можем…
– А что, если я скажу тебе, что хочу, чтобы это было нашим настоящим свиданием? – Я смотрю на него, окончательно сбитая с толку. – Если я скажу, что я устал притворяться, будто это не то, чем является на самом деле, что я хочу послать к черту все последствия? Что, если это и есть причина моего дерьмового настроения?
Наши глаза встречаются и застывают в полной тишине на целых тридцать секунд, мой пульс бьется так сильно, как я не могу даже объяснить, прежде чем он берет меня за руку и встает.
– Андре… – Он обрывает меня, дергая за руку, пока я не встаю.
– Пойдем, – говорит он, направляясь к парковке. Я едва поспеваю за ним, а он практически несется к своей машине, нажимает на ключ, когда мы подходим, и открывает мне дверцу.
– Андре, что…
– Садись в машину, Оливия.
– Андре…
– Черт, ладно, сам все сделаю, – говорит он, наклоняется, отрывает меня от земли и усаживает на пассажирское сиденье, а затем пристегивает ремнем безопасности. Я открываю рот, чтобы хоть что-то возразить, но не успеваю, потому что в то же мгновение он целует меня, а затем захлопывает мою дверь, обходит машину и усаживается за руль.
Между нами висит тишина всю дорогу, пока он выезжает с фермы и на полной скорости везет нас обратно в Хадсон-Сити. Только когда мы приближаемся к его району, я понимаю, что он везет меня не ко мне, а к себе домой.
– Что мы делаем? – спрашиваю я, не желая признавать волнение и бабочек в животе.
– Не переживай, все хорошо, – говорит он как всегда с невозмутимым лицом и ворчливыми нотками в голосе.
– Еще как буду переживать! Это часть моего характера – беспокоиться обо всем.
– Ну, может, это как раз таки твоя проблема, – говорит он, сворачивая на свою улицу.
– У меня много проблем.
– Ты и есть проблема, Оливия, – говорит он, заезжая на подъездную дорожку к дому и переводя ручник на «стоп». Никто из нас не двигается.
– Но разве я твоя проблема? – спрашиваю я, и в моем голосе, который я совершенно не узнаю, звучит кокетство и флирт. Андре не отвечает. Вместо этого он открывает дверь, вылезает из автомобиля и, обойдя его, подходит к пассажирскому месту. Он открывает мне дверь, наклоняется, чтобы отстегнуть ремень, и хватает меня за руку, вытаскивая из машины.
Он ведет меня в дом, открывает дверь и захлопывает ее сразу за нами. Каким-то образом он одновременно умудряется запереть замок и расположить меня так, чтобы моя спина уперлась в дерево, удерживая меня на месте, одной рукой облокотившись на дверь, а другой скользя по моей шее, обхватывая мой подбородок и заставляя меня взглянуть ему в глаза.
– Ты – моя самая большая проблема в последнее время, – эти слова сказаны не с гневом или разочарованием, а, скорее, с благоговением и почтением, отчего мое тело ослабевает.
Он смотрит на меня так, будто жаждет поглотить меня целиком, и я хочу этого.
Я хочу, чтобы он поглотил меня.
Вот только он сказал мне… что между нами ничего не может быть, верно? Да, мы целовались, а потом случилась та ночь, когда я довела себя до оргазма… но он дал понять, что это была ошибка.
И сегодняшний день был всецело наполнен легкими прикосновениями, добротой и нежностью для камер, но я не увидела ни капли… страсти, желания и его физической потребности во мне, несмотря на все то, что я сама ощущаю к нему.
Потому что я хочу Андре Валенти – не фальшиво, не ради мести. Однако от этого мое желание не перестает быть менее опасным. Потому что если я отдам себя этому мужчине, которому я не нужна, если я подвергну себя риску влюбиться вновь и вновь позволю себе потеряться в этом чувстве, то… что тогда будет?
Что будет, если по прошествии последних полутора месяцев, что я провела, выкарабкиваясь из-под влияния Брэдли и находя саму себя вдали от давления моей матери, моей семьи и всех остальных, я снова потеряю себя?
– Я осторожный человек, Оливия. Я не делаю ничего, не обдумав все до мелочей, не проанализировав. Не рассмотрев все возможные исходы и не выяснив, как все может пойти не так. Но сколько бы раз я ни повторял себе, что этого не может быть, что между нами ничего не может быть, я всегда возвращаюсь к тому, что не могу перестать думать о тебе, к тому, как я чертовски желаю тебя, как я хочу только одного – ощущать на себе прикосновение твоей кожи, всегда, каждую минуту, – говорит он тихим, вибрирующим тембром.
«Он может быть просто утехой твоих плотских потребностей, – говорит мне голос в голове. – Не обязательно все усложнять».
Эти слова обретают смысл, и я отгоняю от себя другой маленький голосок, кричащий, что я никогда не смогу иметь какие-либо отношения без обязательств, что мои чувства слишком глубоки для дружбы с привилегиями или для секса на одну ночь.
Вместо этого я вздыхаю, откидываю голову назад и встречаюсь с его горящими глазами.
– И что теперь? Ты сказал, что у нас ничего не выйдет, по крайней мере, не сейчас. Так что нам делать? Я скажу тебе открытым текстом: я хочу тебя, Андре. Сильно, – шепчу я.
И в этот момент, когда рядом нет ни камер, ни зрителей, когда не нужно ни перед кем разыгрывать фарс или кого-то впечатлять, когда есть только Андре и я, и тишина его дома, раздается его рык. Два слова, которые меняют все:
– К черту.