Как убедить всех вокруг, что ты в настоящих отношениях? 🔍

Воскресенье, 24 сентября

– Куда мы едем? – спрашиваю я уже в третий раз с тех пор, как мы покинули дом Эдны и едем по незнакомым дорогам к неизвестному мне месту назначения.

От этой неопределенности у меня буквально все зудит внутри.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает он, видимо, уже по горло сытый моими вопросами, обдумывая свое решение согласиться быть моим телохранителем и по совместительству фальшивым парнем.

Я до сих пор не могу поверить, что эти слова в принципе звучат у меня в голове.

– Нет, – вру я, потому что начинаю думать, что доверила бы этому мужчине свою жизнь, и это абсолютно не связано с его карьерным выбором.

Это связано с тем, что он позвонил мне на следующий день после того, как я каким-то образом уговорила его согласиться на участие во всем этом фарсе, и сказал, что приглашает меня на свидание.

И когда я сказала ему, что в этом нет необходимости, он ответил, что не делает ничего наполовину, и если он мой фальшивый парень, то мы позаботимся о том, чтобы новость о нашей паре «ударила этого идиота ровно промеж глаз, и чем раньше, тем лучше».

Это также связано с Эдной и тем, как он, очевидно, подтрунивает над ней, позволяя ей звать его для мелких починок по дому, зная, что она, вероятно, одинока и любит, когда рядом с ней кто-то есть.

В конце концов, ровно по этой причине я сама когда-то начала ходить к ней в гости так регулярно.

Но самое главное – несмотря на то, что он никогда не улыбается, бухтит, что я вечная угроза, и всегда выглядит чертовски злым, да еще и носит с собой повсюду пистолет, как будто это мир Дикого Запада или что-то в этом роде, – я чувствую себя в безопасности.

Где-то в глубине души я знаю, что в его присутствии со мной не случится ничего плохого.

Однако я никогда ему об этом не скажу.

Ни за что.

– У тебя хреново получается лгать, ты знала? – говорит он совершенно прямолинейно.

– На самом деле я очень хорошая лгунья, – говорю я, не задумываясь. – Я оттачивала этот навык всю свою жизнь.

– Да? И почему?

Вот оно. Вот из-за этого я ему не доверяю.

Потому что он видит сквозь мою ложь лучше, чем кто-либо когда-либо мог. Я думала, что Ками и Эдна несносны, что они слишком хорошо видят то, что я скрываю, но даже они не сравнятся с Андре Валенти.

И, что еще хуже, он не бросает разговоры незаконченными. Он не только видит меня насквозь, как раскрытую книгу, но и не позволяет мне легко отделаться от вопросов моими стандартными ответами-отмазками.

Вместо этого он копает в самую суть.

А копать так глубоко – опасно, особенно когда твоя личность – это тщательно созданная маска, каркас из лжи.

Мне приходится напоминать себе, что, хотя я этого не чувствую, этот человек – мне чужой. Я его не знаю.

И ему не нужно знать, что я лгала всю свою жизнь, потому что я всегда считываю, как люди относятся ко мне, к ситуациям, и меняю свои ответы, чтобы лучше соответствовать их ожиданиям.

Но почему-то кажется, что он это уже знает, как будто у него есть понимание меня, которое я не могу обмануть.

– Я единственный ребенок у разведенных родителей. В детстве я очень хорошо научилась говорить каждому из них то, что они хотели услышать.

Затем, чтобы немного подтушевать эту правду, я добавляю:

– Ну там, знаешь, чтобы получить подарок получше или не попасться на проделках.

Он неопределенно хмыкает. И хотя на самом деле он ничего не говорит, он как будто знает, что я вновь солгала.

– А что насчет тебя? – спрашиваю я. – У тебя есть братья или сестры? – Мне нужен хоть какой-нибудь предлог, чтобы увести этот разговор как можно дальше от моей личности.

– Младший брат.

– А твои родители? Они все еще вместе?

– У меня только мама.

Я уставилась на него, ожидая продолжения, хоть какого-нибудь контекста, надеясь, что он тоже приложит усилия к нашей светской беседе.

Не-а. Не в этот раз.

– Родители развелись или?..

– Мой отец ушел сразу после рождения брата. Остались только мы втроем.

Я вздыхаю и откидываю голову назад, уставившись на крышу его машины.

– Боже, ты катастрофически неумелый собеседник, – простонала я.

– Я не люблю говорить о себе.

– Почему?

– Потому что я скучный.

– Я сомневаюсь в этом, – говорю я не задумываясь. Его щека дергается, словно инстинкт подсказывает ему улыбнуться, но он не хочет этого делать.

– Да что это такое? – спрашиваю я, поворачиваясь на своем сиденье, чтобы лучше видеть его. Взгляд Андре прикован к дороге, к замедляющемуся впереди нас движению.

– Это пробка. Мы уже почти на месте, – говорит он, и я закатываю глаза.

– Я не об этом. Я о тебе и твоей улыбке.

– А что с моей улыбкой?

– Ты никогда не улыбаешься.

– Неправда, я улыбаюсь.

– Ладно, допустим. Но ты всегда изо всех сил стараешься не улыбаться, – говорю я, и он не спорит. – Это фишка телохранителей? Или тебе просто нравится быть вечно сердитым и ты не хочешь, чтобы случайная улыбка испортила твой имидж крутого парня?

В машине повисает тишина, в то время как он через открытое окно платит кому-то за парковку, а затем въезжает на неровную площадку, покрытую травой, следуя указаниям людей в желтых жилетах, размахивающих оранжевыми флажками, пока, наконец, не припарковывает автомобиль.

– Скорее всего, немного и то, и другое, – в конце концов произносит он, прежде чем отстегнуть ремень безопасности. – Пошли, мы на месте.

* * *

«Местом» оказалась гора, где проходит фестиваль Октоберфест. И, несмотря на то что пиво никогда не было моим любимым напитком, атмосфера здесь царит просто невероятная. Традиционные немецкие наряды, люди в самой разной степени радостного возбуждения, музыка, еда… все просто волшебно.

И, насколько я могу судить, совершенно нетипично для Андре.

– Так, значит, Октоберфест? – говорю я, оглядываясь по сторонам, пока Андре идет к билетной кассе.

– Ага.

– Это твоя традиция или что-то в этом роде?

– Не-а.

– Боже, ты невыносим.

– Почему?

– Потому что ты буквально на все отвечаешь односложно. Мы же на свидании, верно? – спрашиваю я, приподнимая бровь.

Он оборачивается на меня и сверкает глазами.

– Я просто напоминаю, что ты собирался ударить его этим, – я понижаю голос, несмотря на то что не вижу поблизости ни одного папарацци или журналиста, – ровно промеж глаз. Но если я буду со стороны выглядеть как щенок, который ходит за тобой по пятам, а ты так и будешь продолжать давать односложные ответы, это не очень-то будет похоже на счастливую пару, понимаешь?

Его шаги замедляются, и я догоняю его, наконец-то имея возможность идти рядом с ним по направлению к очереди за билетами.

Должно быть, я попала в какую-то точку, потому что его рука потянулась ко мне, и, едва мой мозг успевает обработать эту новую информацию, он переплетает свои пальцы с моими, затем притягивает наши руки, а по совместительству и меня, ближе к себе, прежде чем прижаться губами к моим пальцам.

Я не могу оторвать свой взгляд от этого жеста, мои глаза прикованы к нему, словно я записываю кино на подкорку мозга и прекрасно знаю, что буду воспроизводить эту сцену вновь и вновь до поздней ночи.

Тепло его губ, ощущение его колючей щетины, царапающей мои пальцы, его дыхание на моей коже – все это в совокупности каким-то образом меняет что-то во мне, в нас. И больше всего меня потрясает то, как его глаза фиксируются на моих, как будто я – единственное существо во всей вселенной.

Но мгновение спустя меня возвращают к реальности.

– Не оборачивайся, позади тебя стоит человек во всем черном, с камерой в руках, и делает снимок.

– О‑о‑о, – шепчу я.

– Так что не бей меня за то, что я к тебе прикоснулся, ладно? – шепчет он в ответ, на его губах играет небольшая улыбка.

Твою мать.

Пожалуй, хорошо, что он нечасто улыбается.

Мое сердце не выдержало бы видеть эту улыбку чаще.

– Поняла, – отвечаю я.

– Шоу начинается, – говорит он, опуская наши руки.

Но в ту же секунду он обхватывает рукой мою талию и притягивает меня к себе.

Мое тело пылает в местах соприкосновения с ним, и по мне пробегает дрожь. Наверное, он решает, что это нервы, что дрожь вызвана тревогой, а не предвкушением.

– Со мной ты в безопасности, Оливия, – говорит он низким голосом, так чтобы услышала только я.

Я киваю, но не говорю ему, что по какой-то причине, находясь с ним, я уже не чувствую ужаса, как в тот день, когда позвонила ему из-за преследований папарацци, или даже в первый раз, когда они нашли меня в кафе.

Я чувствую себя в безопасности, потому что его рука обвилась вокруг меня, потому что я с ним рядом.

И это опасное чувство, учитывая, что я для него всего лишь работа.