– Черт, – говорит Оливия, глядя на тротуар и прерывая ход своих мыслей. Ее лицо меняется с задумчивого на испуганное, и я сразу насторожился. – Черт.
– Что случилось? – Я оглядываюсь, осматривая кофейню, пытаясь понять, что ее так встревожило. Она быстро качает головой и вздыхает, и я перевожу взгляд на улицу за окном, где в ожидании стоят несколько человек, делая фотографии через стекло.
– Тротуар, – говорит она театральным шепотом, не поворачивая головы, но направляя взгляд в ту сторону.
– Что… – Я полностью оборачиваюсь, чтобы посмотреть, но останавливаюсь, когда весь мой мир переворачивается с ног на голову самым ужасным образом.
Она кладет мягкую теплую руку мне на щеку, щеку с пятидневной щетиной, потому что я был слишком ленив, чтобы побриться этим утром, и мягко поворачивает мою голову, пока я снова не перевожу взгляд на нее.
Проблема не в том, что она до меня дотронулась, нарушив какой-то негласный закон и заставив меня сделать что-то, а в этом самом ощущении ее руки на моей коже.
И самое ужасное во всем этом – это электрический разряд, который пробежал по мне, когда ее рука коснулась моей щеки, когда я почувствовал ее мягкость и теплоту.
И едва я перевожу на нее взгляд, я почти уверен, что она тоже чувствует это запретное притяжение.
Я понимаю это мгновенно, где-то глубоко внутри, даже если не признаю это сам себе вслух.
Я вляпался.
Я так вляпался.
– Не смотри, – говорит она, ее голос дрожит, будоража во мне что-то, что я заставляю себя игнорировать. – Не дай им понять, что мы знаем, что они там.
– Я не понимаю, – говорю я, хотя в какой-то мере понимаю. Просто это гораздо лучше, чем сосредоточиваться на ощущении ее руки на моей щеке. Руки, которую она все еще не опустила, как будто моя кожа – металл, а она – магнит.
– Это папарацци.
– Папарацци? Следят за тобой? Почему ты интересна папарацци?
Она снова глубоко вздыхает, опускает руку и проводит ею по волосам, стараясь не обращать внимания на камеры.
– Мой бывший… наш разрыв был громким. Моя мама… Боже, это звучит так глупо. Она участвует в одном из этих реалити-шоу про домохозяек.
Я киваю и замечаю явное беспокойство на ее лице, то, как она абсолютно не хочет этих камер, этого внимания.
Это интересно.
Это также прямо противоположно мнению, которое я составил об этой женщине.
Впрочем, весь сегодняшний день был для меня откровением.
Когда она была с Брэдли на публике, держа его под руку на мероприятиях или на дорогих ужинах, она никогда не выглядела неловко.
Никогда не выглядела неуместно.
В тех редких случаях, когда она появлялась в шоу своей мамы, кроме еженедельных звонков, она не выглядела так, будто хочет спрятаться, будто слава или внимание не были тем, чего она жаждала.
Но вот она здесь, пытается остаться незамеченной в кофейне. Может, потому что меньше десяти минут назад она пыталась нанять чертового киллера? Или, может, потому что она здесь со мной?
Или есть что-то еще?
Что-то, что за последние несколько недель, глядя на Оливию Андерсон другими глазами, я начал замечать; кусочки пазла, которые я стал складывать воедино.
Оливия Андерсон не имеет представления о том, что ей нравится или чего она хочет для себя, вместо этого она живет так, чтобы все в ее жизни были довольны, чтобы их жизнь была легче. Из ее разговоров с Мелани ясно, что она всегда старается осчастливить свою мать, но, может быть, дело не только в этом?
– И они здесь, потому что?.. – спрашиваю я, потому что, по легенде, не должен ничего о ней знать. Она делает паузу, прежде чем пожать плечами и ответить мне.
– Я не знаю почему. Иногда они следят за мной, но не слишком часто. Они особенно активизировались после разрыва, но я особо и не выходила из дома. – Она снова смотрит на тротуар и замечает в то же время, что и я, направленный на нас длинный объектив.
– Черт, черт, черт, черт, – шепчет она, и в ее ругательствах слышна растущая паника, пока она оглядывается по сторонам. Она ищет что-то, возможно, дверь или какой-то другой выход, но ничего не видно. Можно со стопроцентной уверенностью предположить, что единственный вход и выход для посетителей находится спереди здания, хотя в большинстве подобных заведений есть также задний вход для персонала.
– Что мне делать? – она говорит это себе, и любому, кто следит за происходящим, ясно, что с каждой секундой ее паника нарастает. – Они нас увидят. Они нас сфотографируют. Я даже не… – Она снова оглядывается, еще раз убеждаясь, что здесь только одна дверь. – Почему они здесь? Я не понимаю. – Ее дыхание учащается, и неконтролируемый страх начинает брать верх.
Мне больно на это смотреть.
Я говорю себе, что это просто потому, что я не люблю видеть женщин в страхе.
Я говорю себе, что это потому, что я наблюдаю за ней так долго, что она мне как будто знакома.
Я говорю себе, что это потому, что я знаю, какими мерзавцами являются ее бывший и ее мать, и я ненавижу их за то, что они довели ее до такого состояния. Но это не имеет значения, потому что, хотя я также говорю себе, что нужно оставаться профессионалом, держаться подальше, я все равно делаю это.
Я кладу свою руку на ее ладонь и прижимаю ее к прохладной поверхности стола.
Я не уверен, что фотографы могут видеть нас так глубоко в кафе, поскольку мы сидим в темном углу, и я не знаю, сможет ли кто-нибудь узнать меня отсюда, но в этот момент я не думаю об этом.
Ни о чем из этого.
Потому что это прикосновение, моя рука на ее нежной коже, это давление, замедляют ее дыхание. Это снимает часть паники с ее лица. Ее глаза возвращаются в эту плоскость существования, успокаиваются, и ее взгляд вновь становится ровным, как будто моя рука возвращает ее на землю.
Как будто этот незначительный жест становится для нее успокаивающим.
Ее глаза поднимаются к моим, и она снова открывает рот.
– Они тебя здесь тоже увидят.
Я должен сначала решить ее первую проблему.
Должен проигнорировать эти слова и вытащить ее отсюда.
Но по какой-то причине мысль всплывает из глубины моего подсознания и без разрешения срывается с моих губ.
– А ты возражаешь? – спрашиваю я. Я говорю себе, что это лишь прощупывание почвы для дела – выяснить, насколько она все еще привязана к Риду и насколько она все еще заботится о нем. Та же причина, по которой я позволил ей выговориться мне в течение последних двадцати минут, позволил ей высказать мне все свои сомнения в том, кто она такая. Но по какой-то причине, которую я сейчас не могу понять, мысль о том, что она ответит «да» и что это из-за него, глубоко ранит меня.
– Возражаю?
– Что тебя увидят вместе со мной? – Этот вопрос, кажется, заставляет ее мозг заработать на полную, как будто она не может понять его.
– Что меня увидят вместе с тобой? – повторяет она. Я думаю, может, это из-за всей ситуации, из-за папарацци, которые сейчас следят за ней, она так растеряна.
– Здесь. В этом кафе. – Ее брови сходятся еще сильнее.
Это определенно не мило.
Оливия не может быть милой, ни за что.
Мой палец поглаживает ее руку, и я даже не осознаю этого, пока ее глаза не опускаются на наши соединенные ладони.
– Почему я должна…
– Ты только что вышла из отношений.
Ее глаза вновь поднимаются на меня, и эта честность в них режет меня на живую. Это первый раз, когда я смотрю на нее и действительно вижу ее, и что-то подсказывает мне, что это не потому, что обычно я смотрю на нее через объектив, экран или какой-то другой фильтр.
Это потому, что по какой-то причине занавес упал, и я думаю, что впервые вижу настоящую Оливию, ее истинную сущность, не затронутую желаниями и надеждами других.
– Я начинаю понимать, что это вообще не было отношениями. Последние несколько недель я пыталась придумать, как отомстить ему.
Когда она произносит эти слова, на ее губах появляется легкая улыбка.
Я смотрю на нее, стараясь не показать, что я знаю о ее мести. Я не был обучен работе полевым агентом и ни в коей мере не умею делать лицо бесстрастным. Но, должно быть, мои попытки срабатывают, потому что она интерпретирует мое выражение лица не как обвинение, а…
– Нет. Это не потому, что я не могу его забыть или потому, что я обижена или что-то в этом роде. – Она делает паузу, затем наклоняет голову влево, потом вправо, прежде чем поправить себя. – В смысле, я в некотором роде обижена, но это… сложнее, чем просто обида. Я хочу отомстить ему, потому что я зла… и потому что он кусок дерьма и не заслуживает того, чтобы выйти из всего этого… невредимым.
Я улыбаюсь.
«Моя девочка», – думаю я.
Ого, а это еще откуда взялось? Она абсолютно не моя девочка, ни в коем смысле этого слова. Она избалованная богатая девчонка, которой в жизни никто никогда не говорил «нет». Она также невероятно оторвана от реальности и безответственна, заставляет меня гоняться за ней по всему городу, чтобы не дать ей попасть в тюрьму и спасти это дерьмовое дело.
Единственная причина, по которой я вообще об этом подумал, очевидна: я наблюдал за ней так долго, что в моей голове между нами возникла какая-то связь. После того, как я увидел, как Рид использовал ее и кинул, пусть даже если она действительно избалованная девчонка… приятно видеть, что она жаждет получить свое.
По сути, это стокгольмский синдром.
Да ведь?
Вот только я разговаривал с ней всего два раза, и мое мнение быстро меняется. Действительно ли она избалованная богатейка? Действительно ли она такая, какой я ее себе представлял с самого начала?
– Я просто хочу сделать что-то для себя, – говорит она, прерывая мои мысли немного самоироничным смехом. – Это будет первый и единственный раз в наших с ним отношениях.
Я смотрю на нее, и эта правда становится очевидной. Она не хочет этой так называемой мести, потому что она какая-то брошенная, отвергнутая женщина.
Она хочет этого для себя.
Возможно, ей это даже нужно, чтобы двигаться дальше, чтобы навсегда закрыть эту главу своей жизни.
Внезапно мне очень хочется рассказать ей о расследовании, о том, что лучшая месть с ее стороны – это сотрудничество с нами, чтобы засадить его за решетку, но, конечно же, это невозможно.
Вместо этого я предлагаю помочь ей единственным способом, которым сейчас могу.
– Я помогу тебе уйти отсюда, – говорю я, вставая.
Я возвышаюсь над ней, и мне становится интересно, какого она роста и почему это не указано в ее деле. Или почему в деле ее волосы описаны просто как «каштановые», когда по факту они теплого шоколадного цвета с легкими карамельными бликами, не от салонного окрашивания, а от солнца, как будто она проводила дни в его лучах, вероятно, в доме своего отца или в клубе своего деда.
Или почему в деле написано, что у нее зеленые глаза, когда…
– Что? Как? – прерывает она мои мысли.
Слава богу. Очевидно, что мне нужно пойти проспаться дома, потому что мой мозг отказывается работать.
– Сиди здесь, – говорю я, стремясь выбраться из-под ее влияния. – Я пойду поговорю с сотрудниками.