Нанять человека, чтобы испугать своего бывшего 🔍
Я сижу в кофейне, расположенной в трех районах от моей квартиры и в одном от моей работы, и занимаюсь тем, чем мне точно не следует заниматься, когда внезапно чуть не описываюсь от страха.
Голос рядом со мной заставляет меня подпрыгнуть, во‑первых, потому что я настолько глубоко ушла в свои мысли, а во‑вторых, потому что, пусть я и не уверена на сто процентов, но то, чем я тут занимаюсь, скорее всего, не очень законно.
Ладно, это ложь.
Гуглить, как нанять человека, который вломился бы в дом твоего бывшего, пока тот спит, и напугал его до полусмерти, определенно незаконно.
Впрочем, кого я спрашиваю?
– Прости, я не хотел тебя напугать, – говорит знакомый низкий голос, когда я захлопываю ноут, сомневаясь во всех своих жизненных решениях.
Тем более когда я поднимаю глаза и вижу Андре, человека, с которым я недавно столкнулась возле дома Брэдли.
Не может быть.
Не может быть.
– Эй, странный вопрос, но это не с тобой я случайно столкнулся неделю тому назад?
Я сжимаю губы и немного поворачиваюсь к нему лицом, вспоминая манеры.
– Э‑э, да. Это была я, – говорю я, и мой взгляд устремляется на его бровь, где краснеет заживающая линия пореза. – Боже мой! Это моя заслуга? – спрашиваю я, и мои пальцы инстинктивно приближаются к его лицу, чтобы коснуться шрама на его брови. К счастью, мой мозг вовремя включается, и я быстро опускаю руку назад.
– Ну, это я не смотрел, куда шел, – говорит он, что является полной ложью, а затем делает шаг назад, кивая на мой стол. – Ты здесь с кем-то?
Я ищу, что ответить, потому что по какой-то причине мой мозг плавится, когда он рядом.
Возможно, это потому, что он всегда пугает меня до потери пульса.
– Я… Нет. Я здесь одна, просто работаю.
– О, прости, не хотел…
Я должна дать ему понять, что он мешает. Что он сейчас является для меня помехой. Я должна позволить ему уйти.
Но я этого не делаю.
Похоже, последние дни меня ничему не научили, раз я наступаю на те же грабли.
– Нет, нет. Я работаю на саму себя. Ничего… – Я думаю о вчерашнем глубоком поиске в интернете – поиске, как и где нанять подходящего человека, чтобы напугать Брэдли. – Ничего важного.
– Рад слышать, – говорит он, но довольное выражение не появляется ни на его лице, ни в глазах.
На мгновение я задумываюсь: это он всегда недовольный или просто у него такое выражение лица – словом, может, он на самом деле является самым счастливым человеком на земле, а я – осуждающая стерва?
– Позволь мне угостить тебя кофе, – говорит он, прерывая поток моих мыслей. – За то, что я тебя прервал.
– О, совсем не стоит…
– А что, если я скажу, что это немного эгоистичный ход с моей стороны, так как вокруг нет ни единого свободного столика и я хотел бы украсть свободное место за твоим? – спрашивает он, указывая подбородком на пустое место напротив меня. Я оглядываюсь по сторонам и убеждаюсь, что он прав. Я сижу одна за маленьким прямоугольным столиком, рассчитанным на двоих, а все остальные столики заняты.
– О, тебе не обязательно ради этого покупать мне кофе. – Я поднимаю свою наполовину полную чашку, чтобы показать, что я в порядке со своим напитком, и впопыхах начинаю убирать вещи со стола, пока на нем не остается только мой закрытый ноутбук, занимающий треть пространства. – Прошу.
Он кивает и садится за мой столик, бросая на стол потертую кожаную сумку и начиная в ней рыться.
Меня охватывает то же чувство, что и в прошлый раз, когда я была рядом с этим незнакомцем, хотя на этот раз он полностью одет и у него не течет кровь из головы. Моя грудь сжимается от нервозности, которую я отказываюсь признавать, и влечения, которое я хотела бы, имей я в себе силу, игнорировать, – но все эти чувства поглощают меня целиком.
Потому что Андре Валенти чертовски горяч: загорелая кожа, белоснежная улыбка и темные глаза, маленькая тонкая золотая цепочка на шее, которая заставляет мои пальцы дергаться от небывалого желания прикоснуться к ней. Сегодня он в белой футболке, растянувшейся по его широкой груди, плотно облегающей крепкие плечи. Его темные волосы немного вьются, они длиннее на макушке и почти не уложены, как будто он старается использовать какой-то гель или воск, но после одного прочеса волос руками ему становится скучно.
Он просто современное воплощение Дэнни Зуко[10] в самом лучшем смысле этого слова.
Вот только даже сейчас, когда он поднимает глаза от своего занятия и замечает, что я за ним наблюдаю, в его взгляде читается что-то среднее между раздражением или расстройством. Как будто он бесится из-за того, что должен здесь находиться, и по какой-то причине я являюсь эпицентром этого раздражения.
Мне хочется уйти. Собрать свои вещи и убраться из его воздушного пространства, чтобы я его больше не раздражала.
– Я могу… – начинаю я, оглядываясь по сторонам и снова не видя ни единого свободного столика, пока он достает блокнот и ручку. Мне до смерти хочется узнать, что в этом блокноте, допросить его, потому что я любопытная, а он меня интригует, но я борюсь с этим желанием. – Я могу уйти, если тебе хочется побыть одному или что-то в этом роде. Я уже давно тут сижу.
Или если ты просто хочешь, чтобы я оказалась как можно дальше от тебя, — думаю я.
Он качает головой:
– Нет, в этом нет необходимости. Я не против компании.
– Даже если это буду я? – Слова вылетают сами собой, до того как я успеваю себя одернуть, но мне становится интересно наблюдать за тем, как он хмурит брови, как они сходятся в замешательстве.
– Ты?
– Ну… – Черт, теперь мне придется объяснять.
Я чувствую себя глупо, как школьница, которую окликнули на игровой площадке.
– Я просто… Мне показалось, что я тебя очень раздражаю. Заслуженно, но…
О боже, это так неловко.
– С чего бы тебе меня раздражать? – Его лицо выражает искреннее замешательство, что одновременно радует и вызывает панику, потому что теперь я звучу просто нелепо.
– Ну… вся эта история со столкновением. – Я киваю головой на заживающий порез, рассекающий его темную бровь. – И я навязала тебе Эдну. Она действительно заставила тебя починить ей раковину? – Я вспоминаю наш разговор в тот день, когда я забирала свои вещи, и ее рассказ о том, что она узнала номер Андре под предлогом починки своей протекающей трубы.
– Да, я буду чинить ей раковину, – подтверждает он. – И еще вешать несколько вещей на стены вокруг ее дома.
Я испустила стон.
Бедный человек.
Он хотел лишь спокойно пробежаться, а я не смогла уследить, куда иду, и теперь он в кабале у Эдны.
– Боже, прости. Я могу сама все сделать, повесить вещи. И, может быть, починить кран. Не знаю. У меня неплохо получается гуглить и смотреть обучающие видео в интернете. Я позвоню ей и…
– Все в порядке. Она милая. Она мне понравилась.
– Да, Эдна по-своему нравится всем, но ты не обязан ничего для нее делать. Я уверена, ты очень занят…
Он застонал, прежде чем прервать меня, и мне кажется, я испытала какой-то внетелесный опыт, когда он это сделал, – звук его голоса настолько глубокий, разочарованный, проникающий туда, куда он совершенно не должен проникать.
– Господи, ты всегда такая? – спросил он.
– Что? – не понимаю я, совершенно сбитая с толку.
– Ты всегда извиняешься за вещи вне зоны твоего контроля?
– Ну… это вроде как… – Он качает головой, словно каким-то образом зная, что я собираюсь сказать, и я закрываю рот.
– Я взрослый человек. Ты не виновата в том, что я пойду в дом пожилой женщины, чтобы помочь ей. Понятия не имею, как ты выкручиваешь это все в своей голове, считая все твоей виной, но можешь перестать это делать. Если я не хочу что-то делать, я просто не делаю этого.
В его словах есть смысл.
И, похоже, это в целом его вайб. Он не похож на человека, который будет делать что-либо против своего желания.
– И ты… ты хочешь помочь Эдне?
– Я хочу помочь своей соседке, да. – Он говорит это так, будто это очевидно.
– Я просто… чувствую себя неловко, понимаешь?
– Не стоит, – это все, что он говорит, хотя это гораздо легче сказать, чем сделать. Но он смотрит на меня так, как это делает Ками, словно читает все мои мысли и рассуждения, словно видит мое нутро, к которому я намеренно не подпускаю людей. Он уже подошел слишком близко к истине и скрытой вине, которые я еще не успела сама распаковать, и я не собираюсь делать это в присутствии незнакомца.
Ни за что.
Поэтому вместо этого я киваю, улыбаюсь и открываю ноут, чтобы вернуться к своей работе.
Однако я быстро захлопываю его вновь, и чувство вины уже иного рода охватывает меня, когда я вспоминаю, что пыталась придумать лучший способ, как терроризировать Брэдли, и мой поиск в интернете совершено безумен. Хотя у меня стоит защитный экран, чтобы никто не мог увидеть содержимое моего ноутбука через плечо, чувство вины за то, что я «попалась», горит на моих щеках.
– Ты в порядке? – спрашивает он, его голос хрипловат.
– О да! В полном порядке. Я просто поняла, что закончила всю свою работу на сегодня, так что… нет причин, знаешь, держать ноутбук открытым. – Он смотрит на меня как на сумасшедшую, что справедливо, потому что я веду себя как сумасшедшая.
– Так, значит, ты телохранитель, да? – спрашиваю я, ставя локоть на ноутбук, и подпираю подбородок ладонью, как какой-нибудь персонаж ситкома нулевых годов, пытающийся что-то скрыть и при этом вести себя как ни в чем не бывало.
– Ага.
– И каково оно?
Он откидывается в кресле, скрестив руки на груди, и, черт возьми, он выглядит горячо.
Не-а.
НЕТ.
Ни за что, Лив.
– Работа как работа. – Я уставилась на него. – Работа, где мне платят за то, что я слежу за людьми и периодически должен их защищать. – Я поднимаю бровь, потому что это самый дерьмовый ответ, который я когда-либо слышала. – Не могу рассказать слишком много подробностей. Конфиденциальность и все такое.
– О, черт, да, конечно. Прости, это… должно было быть очевидно.
Боже, почему я такая растяпа? Какой такой силой он обладает, что стирает все мое рациональное мышление и превращает меня в какую-то пародию на здравомыслящего человека?
И сколько еще времени мне нужно просидеть здесь, пытаясь завязать светскую беседу, прежде чем я смогу встать и уйти, не показавшись грубой? Странно, но на занятиях по этикету, на которые меня в свое время отправила мама, не говорилось о том, что делать, когда горячий телохранитель прерывает твою попытку мести уже во второй раз, и ты хочешь сбежать, но он сидит с тобой за одним столом, и ты не хочешь показаться грубой. Просто встать и уйти, хотя всего пять минут назад ты явно была здесь по какой-то причине?
Я теряюсь в своих мыслях, но тут его голос заставляет меня отвлечься.
– Прости, что ты сказал? Я просто задумалась.
Соберись, мать твою, Оливия.
– Ты не любитель кофе?
– Что? Нет, кофе – мой любимый напиток на планете, – говорю я в замешательстве. Он указывает подбородком на мою чашку – холодный зеленый чай уже успел оставить лужицу конденсата на столе.
– А, это. Я просто не доверяю им в приготовлении правильного кофе.
В ответ на это я впервые вижу его улыбку.
Это одна из тех улыбок, которая может изменить день с ужасного на прекрасный. Такая, что, если бы ты видела ее каждое утро, ты была бы самым счастливым человеком на свете. Мне срочно хочется по дороге домой купить лотерейный билет, потому что, черт возьми, возможность увидеть то, что, как я почему-то знаю, он показывает не часто вживую, означает, что я сегодня на пике удачи.
– Тогда почему ты здесь?
Я совершенно не могу раскрыть ему, что я здесь, чтобы воспользоваться общественным вайфаем и провернуть свой коварный план по отмщению бывшему.
Вместо этого я рассказываю ему другую версию правды.
– Потому что все в моем офисе сводят меня с ума и кудахчут надо мной, чтобы убедиться, не сломаюсь ли я сегодня окончательно. Думаю, есть большая вероятность, что они заключили пари, когда именно это произойдет.
– А ты?
– Что я?
– Собираешься сломаться?
Мой первый импульс – сказать «нет, конечно же нет», но вместо этого что-то в Андре заставляет меня сказать ему правду.
– Не совсем… По крайней мере, не в том смысле, в котором они думают. Не в том смысле, что я сейчас ни с того ни с сего разрыдаюсь. А скорее, я отстригу все мои волосы кухонными ножницами и вырежу мое имя на кожаных сиденьях его машины – в этом смысле.
На этот раз я не получаю полноценной улыбки в ответ, но уголки его губ снова подрагивают.
Тепло скользит по мне.
– Тебе бы пошли короткие волосы, – говорит он.
Это шок для моей системы – услышать комплимент от него.
– Моя мать меня убьет, – говорю я не задумываясь и наблюдаю, как он хмурит брови.
– Сколько тебе лет? – спрашивает он.
– Двадцать шесть. В декабре мне будет двадцать семь.
Он издает какой-то «хм-м‑м», ничего не выражающий звук, но его лицо свидетельствует обо всем, что он думает.
«Двадцать шесть лет, и не хочет стричь волосы из-за реакции матери».
– Так, значит, ты прячешься от коллег? – спрашивает он, меняя тему.
Я почти говорю «нет».
Почти говорю ему, что пошутила, что они все супер и у нас никогда не было никаких проблем. В конце концов, я соврала, что приехала сюда, чтобы поработать. Еще одна ложь не сильно отяжелит чашу весов.
Но вместо этого я говорю ему что-то другое.
Вместо этого я пожимаю плечами и играю с соломинкой в своем стакане, помешивая напиток, чтобы лед издавал приятный скребущий звук, прежде чем заговорить вновь.
– Они хотят как лучше, но я устала от того, что они беспокоятся обо мне. Если еще хоть один человек спросит, как у меня дела, я выкину что-то похлеще Тони Хардинг[11].
Его глаза расширились, и я не могу не улыбнуться.
– Ух ты, как жестко.
– Попробуй жить с ощущением, что все люди в твоей жизни буквально с замиранием сердца ждут, когда у тебя случится нервный срыв. Вот это жестко.
– Понял. Не спрашивать, как у тебя дела.
Чувство вины овладевает мной.
– Это не… Дело не в этом. Я пришла к некоторому осознанию.
Я не должна рассказывать об этом относительному незнакомцу. Это слишком личное. Слишком интимное.
Но в то же время… он незнакомец.
Я не могу рассказать об этом Ками, потому что она захочет помочь, а я хоть и люблю ее, но не хочу ее помощи.
Я не могу сказать Сиси, потому что она любит меня и будет меня подбадривать, а я не хочу и не нуждаюсь в этом давлении.
Я определенно не могу рассказать своей маме, которая точно скажет, что я слишком драматизирую или что я слишком эгоистична.
Но я могу рассказать об этом незнакомцу, потому что, что бы он мне ни сказал, это не будет иметь никакого значения.
Он же незнакомец.
Он не станет позднее поднимать эту тему в разговоре или спрашивать, как у меня дела.
– Я пришла к осознанию, что, к своему вреду, я абсолютный пипл-плизер, – говорю я так, будто это огромное сокрушительное признание, а не базовая проблема.
– К своему вреду? Это как? – Он откидывается на спинку маленького стула, для которого он слишком велик, и скрещивает руки на своей широкой груди, отчего его белая футболка еще сильнее натягивается на плечах и бицепсах, создавая картину, на которую мне нужно перестать пялиться.
Господи, какие у него вены на руках! Не обычные вены на руках, а такие, которые пульсируют, выпучиваются и вызывают желание провести по ним пальцем…
Возьми себя в руки, Оливия!
Возьми себя в руки, мать твою.
– Я не знаю, кто я такая, – просто говорю я. Я как бы хочу, чтобы этот разговор закончился. Но он ничего не добавляет, не делает ничего, кроме как откидывается в кресле и смотрит на меня, ожидая, когда я заговорю, поэтому мне приходится заполнить повисшую тишину.
– Я потратила изрядную часть своей жизни на то, чтобы стать такой, какой хотели меня видеть моя мать, отец или друзья. Мне нравится, когда люди вокруг меня счастливы.
– Даже если сама ты несчастлива?
Вопрос закручивается в моем нутре, и я тут же подрываюсь поправить его.
– Да нет, дело не в том, что я несчастлива, – говорю я, но останавливаюсь, когда до меня доходит истинный смысл его слов, когда я начинаю обрабатывать их и разбирать на части.
Так ли это на самом деле? Счастлива ли я?
Я просто не знаю.
– Просто я так сильно менялась, чтобы сделать других счастливыми, так активно принимала во внимание их советы, их желания и стремления, что сама не знаю, чего хочу. Единственное хоть немного эгоистичное, что я делала в своей жизни, это мой бизнес, да и то кто-то другой должен был подтолкнуть меня к этому. – Я вспоминаю о том, как Ками поставила условие, что я буду работать с ней, чтобы получить контракт с моим дедушкой. – Я была настолько ослеплена всем, чужими ожиданиями, что даже не увидела, что мои собственные отношения обречены на провал.
– Кому были нужны эти отношения? – спрашивает он, каким-то образом попадая в самую точку. Я хватаю свой напиток, несколько раз взбалтываю его и отказываюсь смотреть ему в глаза, прежде чем признаться.
Должно быть, что-то витает в воздухе, какой-то феромон, исходящий от него, который туманит мне мозги и заставляет разоблачить себя перед ним.
– Моей матери. Ей нравилась его семья, престиж его фамилии. Мы познакомились в пляжном клубе моей семьи, и у нас завязался мимолетный роман, ничего серьезного, но моя мама, боже, она была так рада. Она меня этим заразила, и вот уже я сама сильно увлеклась им. Но сейчас, я думаю… Я думаю, что была менее рада самим отношениям, нежели возможности угодить маме. Тем летом я сильно облажалась в ее глазах, и это казалось верным способом вновь завоевать ее расположение.
– Но ты не была увлечена им? – Он смотрит на меня так, будто делал бы заметки, если бы мог, будто он пристально впитывает каждое мое слово.
– Ну… поначалу он мне понравился. Но было так много признаков того, что он не мой человек, что у нас ничего не получится, а я их все проигнорировала. И это привело к тому, что моя мама опозорилась перед всеми своими друзьями, когда свадьба была отменена. Он бросил меня за десять минут до того, как мы должны были пожениться.
Его брови сходятся вместе, он наклоняется вперед, опираясь на предплечья, и я пользуюсь возможностью снова взглянуть на его мышцы.
Боже, у него действительно отличные руки – потрясающий отвлекающий маневр.
– Привело к тому, что твоя мама была опозорена?
– Ну да. Она пригласила всех своих друзей, все спланировала, разослала запросы в прессу – все девять. Это было практически все, о чем она говорила. Это событие стало всей ее деятельностью.
– Но ты… ты не была опозорена? Тем, что он вот так тебя бросил?
Я качаю головой:
– Нет. Не совсем. То есть немного, в основном потому, что я чувствовала себя глупо, но прошло не так уж много времени, прежде чем я поняла, что не настолько была увлечена им. Нашими отношениями. И уж точно не любила его по-настоящему, как убеждала себя. Именно это было больнее всего, я думаю. Осознание того, что я обманула себя в том, что могло бы изменить мою жизнь. Быть такой тупой, податливой и ведомой. – Я пожимаю плечами. – Не знаю, разумно ли это вообще звучит.
Для меня – да, но для этого человека, который явно держит себя в руках, который явно ни к чему и ни к кому не привязывается? Этому человеку, который, возможно, за всю свою жизнь не доставлял никому удовольствия, кроме как, насколько я могу предположить, в постели?
Наверное, это звучит ненормально.
– Вы двое были связаны как-то иначе? Деньги, бизнес?
Я хмурюсь и качаю головой.
– Нет, мы даже не жили вместе, – говорю я со смехом. – Мой бизнес связан только с Ками, а деньги – только мои собственные. Это, пожалуй, единственное ценное, чему научила меня мама, – всегда держи свои собственные деньги отдельно от того мужчины, с которым ты вместе. Бери его, конечно, – говорю я, закатывая глаза, – но свои деньги держи в безопасности. О, и убедись, что брачный контракт выгоден тебе.
Когда я поднимаю взгляд от его рук, его глаза задумчивы и растерянны.
– Боже, мне так жаль. Это так глупо. Я не хотела нести всю эту чушь о своей жизни. Ты просто хотел присесть за стол, а я тут заваливаю тебя всеми своими травмами.