– Ты должна ему позвонить, – говорит женский голос, и хотя я не вижу ее лица и формально даже не участвую в этом разговоре, сидя за прослушкой как представитель государственного органа, моя голова отклоняется назад.
Ты должна ему позвонить.
Это мать Оливии Андерсон, и, как я понял за последние несколько месяцев, это ее еженедельный созвон с дочерью. Хотя эти телефонные беседы никогда не были сердечными или ласковыми, а, наоборот, всегда присыпанные колкостями и сдержанными отмазками, конкретно этот разговор почему-то шокирует меня больше всего.
Прошло всего чуть больше недели с тех пор, как ее жених порвал с ней, а ее мать… убеждает ее позвонить ему?
– Кому я должна позвонить? – Оливия звучит так же растерянно, как и я, хотя, как и я, она, скорее всего, знает, о ком говорит ее мать.
– Брэдли, конечно. Боже, Оливия, клянусь, иногда я думаю, что, если бы не я, ты бы ничего не знала о жизни.
В трубке повисает тишина, пока она пытается придумать, что сказать, как ответить.
Но она не спорит, как следовало бы.
Она не ставит под сомнение здравомыслие или в целом психическую уравновешенность своей матери.
– Зачем? – спрашивает Оливия, ее голос звучит уже тише.
– Зачем? Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, зачем я должна звонить Брэдли, человеку, который за десять минут до нашей с ним свадьбы сообщил мне о расставании по эсэмэс? И который с тех пор даже не попытался объясниться, не предложил встретиться, чтобы все обговорить?
Вот, наконец она показывает свой характер, думаю я.
Мелани Сент-Джордж издает вздох, который, как я уже успел выяснить опытным путем, означает, что ее дочь глупа или утомительна.
– Потому что он Рид, Оливия, – перед тем как продолжить, она делает многозначительную паузу, – и потому что это позор.
– Я – Андерсон. При чем тут фамилии? – Оливия явно решила проигнорировать вторую часть высказывания матери.
– Не глупи. Фамилия Андерсон не значит ничего. Я так хотела, чтобы ты взяла мою фамилию, как я тебе и советовала. Это бы очень облегчило поиск связей. Еще не поздно, ты же знаешь.
– Я не буду менять фамилию, мам. – Этот спор возникает довольно часто: Мелани требует у дочери, чтобы та взяла ее девичью фамилию Кинкейд, чтобы повысить свой статус, несмотря на то что Оливии уже почти двадцать семь лет.
– Тогда позвони Брэдли, – настаивает она, раздражение в ее голосе сменяется гневом.
– И этого я тоже делать не буду. Он бросил меня. Я не вернусь к нему, что бы ни случилось.
Можно было бы подумать, что женщина, так привязанная к своему имиджу, поймет, что возвращаться к мужчине, который публично тебя бросил, – это социальное самоубийство.
Но, наверное, когда речь идет о деньгах и статусе, все правила перестают работать.
– Боже, Оливия. Ты всегда такая упрямая. Неудивительно, что он испугался связывать себя с тобой узами брака. Ты только и делаешь, что споришь. Такому мужчине нужна покорная женщина. Кто-то, к кому он всегда может вернуться домой и кто его успокоит.
Я скрежещу зубами, слушая эти слова.
Нет ничего хуже, чем каждый день возвращаться домой к чертовой мокрой тряпке, которая подчиняется каждому моему капризу.
Где в этом веселье?
– Я не хочу начинать этот спор, мам. Это была очень тяжелая неделя для меня.
– Для тебя? – спрашивает Мелани возмущенным голосом. – Для тебя, значит…
– Да, мам. Вчера я должна была бы вернуться с медового месяца, если бы все сложилось… иначе. Всю неделю я занималась тем, что перестраивала свою жизнь и пыталась собрать ее по кусочкам.
– Оливия, а ты в курсе, как прошла моя неделя? Сколько звонков я получила? Сколько вопросов от друзей? Я всю неделю отвечала на звонки! И даже не заставляй меня говорить о прессе!
Пресса, которую ты вызываешь каждый раз, когда выходишь из дома, чтобы они следили за тобой и подпитывали твое эго? Я бы хотел высказать ей это, но они бы меня все равно не услышали через прослушивающий телефон.
Наблюдать за Оливией Андерсон последние шесть месяцев было самым болезненным опытом. Ее жизнь необъяснимо скучна. Все свое время она посвящает рекламе и продвижению экстравагантных мероприятий, которые планирует ее деловой партнер, и вылизыванию задниц всем, кто встречается ей на пути.
Она потакающая всем марионетка наихудшего типа.
Но наблюдение за ней включает также слежку за ее окружением, включая ее родителей. В то время как Закари Андерсон и его партнерша Камила Томпсон кажутся относительно нормальными, если не считать их обширную коллекцию, как бы это сказать, «домашних фильмов», ее мать – это что-то.
Я никогда не встречал человека, который бы так страстно жаждал славы и богатства, как эта женщина. Хотя, наверное, когда ты изначально растешь с доступом к большим деньгам и имеешь все, что только можно пожелать, тебе нужна какая-то другая цель.
Для Мелани Сент-Джордж – это внимание прессы и поклонников, которые следят за каждым ее словом.
Я также успел понять, как она научила и дочь относиться к ней точно так же, как обожающие ее поклонники и социальные выскочки, которые мечтают попасть в ее благосклонность, поэтому я не удивлен, когда Оливия отвечает извинениями.
– Прости, мам. Ты права. Я не подумала.
– Я просто не понимаю, почему ты не можешь пойти с ним на контакт. Наверное, это было недоразумение. Может, ты сделала что-то, что ранило его чувства.
– Как продвигаются дела, Валенти? – прерывает разговор Питерсон, и я закрываю глаза, делая глубокий вдох. Поворачиваюсь к нему и молча показываю на наушники, надетые у меня на голове. Хотя этот разговор и не приведет ни к какому результату, слушать, как Мелани Сент-Джордж ругает свою дочь за то, в чем она совсем не виновата, все же лучше, чем разговаривать с моим боссом.
Он, конечно, игнорирует мои намеки, заходит в маленькую кабинку, садится на край моего стола, и я чувствую себя загнанным в угол.
– Я прослушиваю телефонный разговор, – говорю я, пытаясь заставить его уйти.
– Чей?
Я опять вздыхаю. Я просто знаю, что мне его не избежать.
– Оливии Андерсон и Мелани Сент-Джордж.
– Запиши на диктофон. Все равно это будет все та же ругань странной богатой сучки на свою дочь.
Настоящий признак того, что Мелани Сент-Джордж – худшая из людей, это когда даже Питерсон считает, что она сука по отношению к своей дочери. Но он не уходит, поэтому я снимаю наушники и кладу их в сторону, уже включив запись.
– У вас что-то есть для меня? – спрашиваю я. Поскольку это ФБР, можно было бы предположить, что, если ты прерываешь активно ведущееся расследование, у тебя есть что-то важное, касающееся дела, над которым идет работа.
Но я знаю Питерсона.
Я знаю, что есть причина, по которой я хочу уйти из этого отдела.
– А? О нет. Я имею в виду, я не об этом. Я просто хотел узнать, не видел ли ты…
Я отключаюсь, когда он начинает сплетничать о том, какие агенты выполняют план, кто с кем открыто спит, и кто, как он думает, втайне занимается сексом, вместо того чтобы дать мне делать мою работу.
Вся жалость и сочувствие, которые я испытывал к Оливии Андерсон, испаряются вмиг.
Я не могу сочувствовать избалованной дочери богатенького папаши, которая попала в какую-то хрень, потому что доверилась другому идиоту из богатой семьи. Мне нужно сосредоточиться на себе, на том, чтобы закрыть это чертово дело и посадить нужных людей за решетку. На том, чтобы собрать неопровержимые доказательства.
Потому что, если мне придется провести еще один чертов год в этом богом забытом офисе, слушая, как Питерсон унижает всех вокруг, позволяя ему мешать мне работать и ожидать от меня, что я буду заниматься полевой работой вместо того, что мне действительно нравится, я сойду с ума.