Как убедить друзей, что у тебя все в порядке после расставания? 🔍

Вторник, 29 августа

Когда я подъезжаю к офису в Хадсон-Сити в день, который должен был стать моим первым рабочим днем после медового месяца, машина Ками уже стоит у входа, и я знаю, что она приехала не по делам, а чтобы вести слежку за мной.

Неважно, она здесь по своей инициативе или ее отправил мой отец, я знаю, что она здесь только для того, чтобы убедиться, что я не разваливаюсь на части. Я вздыхаю, глядя на здание и размышляя о том, чтобы уехать в другую сторону.

Я не хочу этого.

Я хочу работать.

Я хочу забыться в работе. Забыть, что я, судя по всему, стала частью группы поддержки для брошенных невест, забыть, что я сама – брошенная невеста.

Я хочу забыть, что потратила два года своей жизни на парня, который даже не посмотрел мне в глаза, когда бросил меня.

Я хочу забыть о мести и неудавшемся реванше, и о том, как разочарована во мне моя мама.

Я хочу работать.

Но увидев машину Ками на стоянке, я начинаю в этом сомневаться.

Может, мне стоит отправиться домой, надеть свои огромные наушники с шумоподавлением, чтобы не слышать ничего, кроме шума крови в ушах, пока я работаю с дивана. А когда мои мысли станут слишком громкими, я включу Ноа Каана[9], пока не забуду, насколько депрессивна моя жизнь.

Невозможно быть в депрессии, слушая Ноа Каана.

Кажется, об этом даже сейчас проводят исследование – о том, как смесь фолк-музыки и проникновенных текстов, которые разрывают душу, каким-то образом уравновешивает твои внутренние эмоции, пока ты не достигаешь некоего равновесия.

А может, и не стоит проводить эти исследования, потому что мне не нужны ученые, которые сказали бы мне, что все проблемы в моей голове.

Мне нравится жить в своих иллюзиях, большое спасибо.

Глядя на кирпичное здание, я знаю, что на самом деле не могу развернуться.

Это спровоцировало бы слишком много шума, вызвало бы подозрения, заставило бы людей беспокоиться, а это последнее, чего я хочу. Черт, одно только это чувство вины не дает мне спать по ночам, о чем и свидетельствуют мои круги под глазами.

Что это говорит о моих отношениях, если я больше злюсь из-за того, как разрыв повлиял на моих друзей, из-за того, что они теперь беспокоятся обо мне, чем из-за того, что меня бросили у алтаря?

Наверное, ничего хорошего.

И, наверное, ничего нового – все то же, что я уже знала давным-давно.

Вчера вечером, когда я пыталась синхронизировать свои «миссисипи» с ритмом секундной стрелки на часах, чтобы идеально отмерить секунду, я пришла к выводу, что знала, что все плохо, задолго до девятнадцатого августа.

Думаю, я поняла это в тот вечер, когда мы были на вечеринке в «Фишери» в наше первое совместное лето. Брэдли пробыл всего десять минут, а потом ушел на какую-то домашнюю вечеринку, которая была гораздо более «полезна для его карьеры» – его слова, не мои.

На следующее утро я была готова порвать с ним, но тут позвонила мама и пригласила на бранч.

И тогда она впервые в моей жизни сказала, что гордится мной.

Она гордилась тем, что я зацепила Брэдли.

«Теперь посмотрим, сможешь ли ты его удержать», – она сказала это с улыбкой, подмигнув и подтолкнув меня локтем, чтобы это выглядело дружески и по-девичьи, но для меня это прозвучало как вызов.

Я борюсь с собой, чтобы не чувствовать, что я проиграла в этой битве.

Потому что это не я проиграла.

Это он проиграл.

Так ведь?

Вчера вечером я впервые со дня свадьбы заплакала.

Я плакала не из-за моих отношений с Брэдли, не из-за потерянных с ним лет, а из-за того, какой свет они пролили на меня.

На то, кто я и что я.

Я плакала из-за того, что оставалась в отношениях два года, несмотря на все тревожные звоночки и косые взгляды моей семьи и друзей, потому что хотела угодить матери.

Потому что боялась разочаровать ее.

Я думала, что переросла это, что перестала этим заниматься.

Я думала, что переросла это, когда бросила свою лучшую подругу с начальной школы, лишь бы угодить дочерям нового романтического увлечения своей матери.

Я думала, что переросла это, когда чуть не сорвала ее свадьбу, чтобы отомстить Ками.

Я думала, что переросла это, когда пожертвовала любой надеждой на получение раннего доступа к своему трастовому счету ради того, чтобы начать свой бизнес, чтобы сделать себе имя.

Но получается, сейчас я ничем не лучше, чем была тогда, раньше, и я не знаю, как двигаться дальше.

Разговор с матерью открыл мне глаза, и я поняла, что что-то должно измениться, что мы должны измениться, или я полностью потеряю себя.

Но кто я такая в отрыве от работы над тем, чтобы все в моей жизни были счастливы?

Это и есть кризис среднего возраста?

У меня нет времени на какие-либо кризисы.

Мне придется отложить эти мысли вместе с прослушиванием музыки, пока я вернусь с работы, потому что, хотя я ее еще не вижу, я знаю, что Ками смотрит на мою машину из окна нашего офиса и ждет, когда я выйду, чтобы оценить мое психическое состояние и доложить отцу.

Поэтому я глубоко вдыхаю.

Откидываю зеркало, проверяю макияж – что он скрывает темные круги под глазами и прыщик на подбородке, который я не могла не выдавить из-за стресса, – улыбаюсь один, два, три раза, чтобы убедиться, что я все еще умею улыбаться убедительно, прежде чем взять сумку и отправиться в логово льва.

Я дохожу до кухни в офисе, когда она наконец нападает на меня.

Она не ждала у входной двери, не сидела за столом Сиси на ресепшене, когда я вошла, а Сиси лишь улыбнулась и сказала «доброе утро».

Ками не зашла в мой офис, когда я сняла легкую куртку, которую надела утром, чтобы согреться в прохладной погоде позднего лета, и положила сумку на свободное кресло.

Ее не было, когда я подключала компьютер к монитору и заходила в систему.

Она не вошла, когда я начала свою сложную процедуру приготовления кофе, пока я молола зерна (они действительно теряют свежесть, если смолоть их заранее, и я буду спорить об этом до последнего), или пока я аккуратно пересыпала молотый кофе во френч-пресс. Не вошла, когда я взбивала молоко или добавляла сиропы в чашку.

Вместо этого она появилась, когда я снимала пенку с кофе и уже начала думать, что она, по крайней мере, даст мне возможность удобно устроиться с кофе, прежде чем начать меня донимать.

– Доброе утро, Ками, – говорю я, стоя спиной к двери, мои мысли каким-то образом на одной волне с человеком, с которым я построила этот бизнес. Я знаю, что Ками – соулмейт моего отца, но я думаю, что она отчасти и мой тоже. Как друг, или как старшая сестра, или даже как не-совсем-мама.

Она всегда появляется в моей жизни, когда я больше всего в ней нуждаюсь, независимо от того, хочу я этого в данный момент времени или нет. Спойлер: я бы предпочла, чтобы сейчас ее здесь не было, чтобы она не была готова сокрушить мои выстроенные защитные стены, лишь бы проверить, как у меня дела.

– Доброе утро, Лив. Вижу, ты уже вернулась к своей замысловатой кофейной рутине. – На ее лице – дружелюбная улыбка, скрывающая беспокойство, но я отмахиваюсь от нее, закатив глаза.

– Ты же знаешь, что, как только начинается сезон всего тыквенно-пряного, я перехожу на горячий латте, и у меня есть свой особый способ приготовления идеального напитка.

– Я знаю, что ты такая невротичка, что нам пришлось перестать покупать кофе в кафе на углу, потому что ты все время пыталась давать им советы, как улучшить качество.

– Я просто считаю, что, если у тебя кофейня, ты должна знать, как правильно взбивать молоко. И если ты рекламируешь флэт уайт, тебе следует научиться его правильно готовить, а не просто подавать мне дерьмовый латте.

– Лив, это сетевая кофейня, а не специализированный бутик. – Я закатываю глаза, беру кофе и направляюсь в свой офис, а Ками следует за мной. Я рада, что мы, похоже, не бросаемся сразу на тяжелые темы и что, по крайней мере, она не обращается со мной как с ребенком, пытаясь успокоить.

Вместо этого она дразнит меня, как обычно, и это именно то, чего я хочу.

Я хочу притвориться, что прошлая неделя… прошедший месяц… черт, последние несколько лет не существовали и я просто Ливи.

Старая добрая Оливия.

Не та Оливия, которую бросили у алтаря. Не та Оливия, у которой случился приступ истерии, не та, которая была настолько ослеплена желанием угодить всем вокруг, что не заметила всех признаков того, что все развалится, даже после того, как трещины стали ползти по фундаменту.

– Да ладно, что ты знаешь о хорошем кофе? Ты пьешь все то, что тебе наливает мой отец. – Ками улыбается той самой особой улыбкой влюбленных людей – той, которую они даже не замечают, но люди, которые не влюблены, всегда ее распознают.

Я борюсь с пробуждающимся чувством зависти.

Я убедила себя, что когда-то это было и у меня, но это оказалось ложью.

Сидя за столом, я трясу мышкой, чтобы разбудить компьютер, прежде чем войти в систему и открыть почту, стараясь игнорировать своего делового партнера.

Ками прислоняется к дверному косяку и наконец спрашивает то, что хотела с тех пор, как я вошла. Нет другой причины, по которой она сегодня в этом офисе, когда могла бы быть в пляжном клубе, в двух шагах от моего отца.

– Ну как все прошло, когда ты забирала свои вещи? – спрашивает она.

– Нормально, – отвечаю я, не вдаваясь в подробности.

– Просто… нормально?

– Да. Я забрала свои вещи, потом попила чай с Эдной и поела ее печенье.

– О, ну… – Она замирает, как будто не знает, как отреагировать на эту новость, не уверенная, хорошо это или плохо. – Это хорошо. Как она?

– Как всегда, та еще заноза. Я там случайно столкнулась с одним из соседей Брэдли и разбила ему бровь. Так Эдна подлатала его рану и заставила нас обоих остаться на чай. – Я слышу улыбку в голосе Ками, когда она продолжает говорить:

– Это похоже на Эдну. – Важно отметить, как Эдна каким-то образом вписалась в мою жизнь, выйдя за стандартные рамки редких соседских бесед, подружившись с Сиси и Ками и выбивая себе приглашения на многие из наших мероприятий.

Все любят Эдну. Трудно не любить.

Хотя, если вспомнить, Брэдли ее не любил.

Еще один красный флаг, который я проигнорировала.

Заметка для себя: следующего потенциального парня показывать Ками и Эдне. Не то чтобы я планировала когда-нибудь снова дать мужчине власть над собой. Нет уж, спасибо.

– Она все время клеилась к бедному парню. Так что он не только получил боевое ранение от меня, потому что я даже не смогла следить за тем, куда иду, но и подвергся домогательствам со стороны Эдны.

– Он красавчик?

Я закатываю глаза и качаю головой, прежде чем оглянуться на нее через плечо.

– Ты точно такая же, как она.

– Ты сказала, что она заигрывала с ним! Мне хотелось бы узнать вкус Эдны на мужчин. – Вздохнув, я вернулась к компьютеру и удалила письмо об акции на коробки от одного из наших поставщиков.

– Он телохранитель в Спрингбрук-Хиллз.

– Ого, из того города, откуда Эбби? Мир тесен.

– Ага, – говорю я, надеясь, что она скоро отстанет от меня. Но мне не везет.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем она снова берет слово.

– Так, значит… у тебя все хорошо? Ну, по крайней мере, ты вроде выглядишь хорошо.

– Вау, спасибо, Кам.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Ты не выглядишь разбитой. Да, ты избегаешь моего взгляда, но хотя бы не выглядишь так, как будто каждую ночь плачешься в подушку.

– Я же сказала, что с меня хватит слез.

– Да, но ты готова сказать что угодно, лишь бы мы отстали от твоей задницы.

– Ну, это действительно привлекательная задница, – говорю я, и Ками смеется. Затем она вздыхает, и я понимаю, что разговор еще не закончен. Я оглядываюсь на нее через плечо и вижу, что ее лицо из веселого и шутливого стало… обеспокоенным.

– Твой отец волнуется, – говорит она. – Вот почему я здесь, о чем, я уверена, ты уже догадалась.

– Неужели? – говорю я, закатывая глаза.

– Он хочет, чтобы я нашла повод постоянно быть с тобой рядом, чтобы следить, как бы у тебя не случился нервный приступ. – Это никогда не перестанет меня смешить – как Ками регулярно принимает мою сторону и доносит на моего отца. Это как-то помогает мне принять тот факт, что одна из моих лучших подруг и деловой партнер регулярно спит с моим отцом.

– Боже, он, наверное, очень за меня переживает, раз жертвует временем, которое мог бы провести с тобой, – шучу я, но Ками не смеется.

– Конечно, переживает. Он любит тебя, Лив. И я люблю тебя. Мы все за тебя переживаем. – Я возвращаюсь к экрану компьютера, стараясь выглядеть очень заинтересованной в письме о рекламе с участием инфлюенсеров.

– Ничего такого не случилось.

– «Ничего такого», – хмыкает она. – Оливия, тебя бросили у алтаря неделю назад. Это еще какое «ничего себе». Ты имеешь право быть расстроенной, злиться. Чувствовать боль. – Мой разум пустеет в попытке отвлечься от ее слов, придать себе вид «мне все равно, мы можем закончить эту скучную беседу?».

– Я была расстроена. Теперь нет. Со мной все будет хорошо, Ками, – мои слова звучат более решительно, и я знаю, что она чувствует, как сильно я хочу закончить этот разговор. Наверное, это видно по моему лицу.

– Тебе действительно нужно больше времени. Подумай, поплачь. Прочувствуй боль. Уезжай на пару недель. Избегай СМИ, – это напоминание больно бьет по мне, потому что я знаю, что они тоже придут за мной. – Уезжай из города.

Категорически «нет».

– Я не могу. Здесь работа.

– Работа может подождать. Твое психическое здоровье важнее.

Впервые я решаюсь сказать ей всю правду, а не ее отрывочные куски. Всю начистоту:

– Единственное, что сейчас спасает мое психическое здоровье, – это работа, Ками. – Я поворачиваюсь к ней и вижу, что беспокойство на ее лице усилилось. Черт возьми. – Мне это необходимо, это отвлекает. Мне нужно чувствовать себя продуктивной. Я не могу сидеть дома, постоянно напоминая себе о том, какая я дура, как я повелась на его вранье.

Мне нельзя фокусироваться на этом: на свадьбе, на браке, на фотографии в его кладовке. Мне не нужно копаться в том, как неделю назад я была готова связать с ним свою жизнь, как я была абсолютно без ума от него, а теперь он… ничто. Я не хочу думать о том, как быстро я разлюбила его, или беспокоиться о том, что я не чувствую вины, не чувствую боли. Все, что я чувствую, когда думаю о Брэдли Риде, – это злость за то, что он втянул меня и мою семью в это дерьмо, за то, что теперь они все волнуются по его вине.

И за то, как я хочу, чтобы он почувствовал эту боль, почувствовал ее глубоко – с моей подачи.

Ками вздыхает, понимая, что ее аргументы бесполезны.

– Ладно, ну, держи меня в курсе, – говорит она и собирается уходить. Мои плечи опускаются, я чувствую, как меня охватывает легкое облегчение, но тут я слышу, как она поворачивается, будто хочет что-то добавить.

И говорит:

– Просто чтобы ты не была застигнута врасплох, Сиси сказала мне, что сегодня уже было два звонка, – говорит она с колебанием в голосе. Я оглядываюсь на нее через плечо, нахмуривая брови, как будто я не понимаю. Я знаю, о чем она говорит, но все равно делаю вид, что не понимаю.

Может, если я не произнесу это вслух, этого не произойдет.

– Звонки? Какие звонки? – Она вздыхает, и я понимаю, что мои усилия были напрасны.

– Репортеры. Таблоиды. Люди, которые ищут какой-то сенсации или информации о вашем разрыве.

Теперь моя очередь вздыхать, и я поворачиваюсь к своему столу, пытаясь сделать вид, что мне все равно.

И мне действительно все равно.

Это было нормой с тех пор, как моя мама вышла замуж за Хаксли и стала участницей реалити-шоу, но после первого года, когда папарацци поняли, что я скучна, все утихло.

К сожалению, моя мама использовала подготовку к моей свадьбе в качестве основной сюжетной линии этого сезона, а это означало, что в это было вовлечено очень много людей.

Свадьба, которая так и не состоялась.

Перед большим днем звонки поступали раз в день, большинство из них отфильтровывались автоматически системой, прежде чем доходили до Сиси, но я должна была догадаться, что будет только хуже. Имея зацепку на вкусный сенсационный материал, они станут неумолимы.

– В этом ничего страшного, Лив, просто хочу, чтобы ты знала, чтобы случайно не взяла трубку в офисе и не попала в неприятную ситуацию, понимаешь?

Я не смотрю на нее, когда задаю следующий вопрос:

– Тебе тоже уже звонили? И Сиси? – Она не отвечает, и мне не нужно смотреть на нее, чтобы знать ответ. – И папе?

– Все в порядке, Лив, правда.

Значит, тоже «да».

Я ничего не говорю и просто закрываю глаза перед экраном компьютера, пытаясь испариться.

Одно дело, что моя тупость, мое доверие к Брэдли и то, что я позволила матери превратить все это в цирк, повлияли на меня. Совсем другое дело, что это повлияло на моих друзей и моего отца, который никогда не хотел быть в центре внимания.

– Спасибо, что предупредила, Ками, – говорю я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. Она ждет секунду, пристально глядя мне в затылок, пытаясь понять, что я думаю, и решить, что делать, но, признает она это или нет, мы очень похожи. Мы обе справляемся со своими проблемами внутри, беря на себя слишком много вины и ответственности за тех, кого любим.

Поэтому, когда она вздыхает, я знаю, что все в порядке.

– Ладно, Лив. Люблю тебя. Дай знать, если что-нибудь понадобится, хорошо? – Это риторический вопрос, поэтому она двигается к выходу. Я глубоко вдыхаю, зная, что она оставит меня в покое, что я пережила этот разговор.

Пока я не совершаю ошибку.

– Прости, Ками, – говорю я под влиянием импульса, едва слышным шепотом, который давит на меня. Странно, как всего четыре слога могут так тяжело давить на душу.

Ее каблуки перестают стучать по плитке, и я поворачиваюсь на стуле, чтобы взглянуть на нее. Она стоит передо мной, сбитая с толку, в своей лавандовой рубашке, потрясающе красиво контрастирующей с цветом ее темной кожи.

– Что?

Ладно, уж лучше тогда покончить с этим сейчас.

– Прости, что тебе приходится с этим разбираться.

Она делает шаг вперед, и я жалею, что вообще что-то сказала.

Боже, почему я иногда не могу просто держать рот на замке? Я вспоминаю свои юношеские годы, когда моя мама шептала мне сквозь зубы, что детей должно быть видно, но не слышно.

– Оливия, нет.

– Я просто…

– Просто ничего.

И вот она уже стоит передо мной, берет меня за руки и опускается на одно колено, оказываясь на одном уровне с моими глазами, как будто я маленький ребенок и ей нужно пригнуться, чтобы поговорить со мной, чтобы я ее поняла. Новый ракурс заставляет меня посмотреть ей в глаза.

На ее лице написано беспокойство и тревога.

Черт.

Надо было остаться дома.

Ноа Каан и эти шумоподавляющие наушники сейчас звучат как отличная идея.

– Оливия. Ты никогда не должна извиняться за то, что не можешь контролировать. И даже если эти вещи в зоне твоего контроля, но были сделаны без злого умысла, – за это тоже не нужно извиняться. Ты человек. Всякое случается. И ты моя подруга. Ты мой деловой напарник, дочь моего партнера. Ты семья.

Боже, это слово.

Семья.

Оно разрывает меня изнутри по каким-то причинам, которые я не могу точно определить.

Которые, возможно, и не собираюсь определять.

– Но это не значит…

– Твоя мать травмировала тебя. Однажды ты расскажешь об этом подробнее, и мы будем долго плакать над вином и пиццей. Но до тех пор, пока ты не будешь готова смириться с этим, я хочу, чтобы ты знала, что ничто из того, что ты делаешь или говоришь, не является для меня бременем, Ливи.

Комок в моем горле болезненно пульсирует.

– Я знаю, каково это – чувствовать себя бременем, и я также знаю, каково это – найти кого-то, найти людей, которые не только не верят в это, но и хотят убрать это слово из твоего словарного запаса. А у тебя, Лив? У тебя есть такие люди. Возможно, они не знают, как с этим справиться, как обращаться с тобой осторожно, чтобы не ранить, особенно когда ты надеваешь эту свою маску храбрости, потому что не хочешь, чтобы мы тебя жалели, не хочешь, чтобы твои проблемы влияли на нас, но знай, что мы все здесь, Оливия. Мы все хотим тебе помочь. Мы все любим тебя, несмотря ни на что.

Я изо всех сил сдерживаю слезу, готовую скатиться по щеке, но не позволяю ей этого.

Не сейчас.

Не из-за этих слов.

– Так что можешь дальше храбриться и делать вид, что все в порядке, я не буду мешать тебе. Но ты не будешь извиняться из-за этого придурка и из-за своей матери, которая пыталась использовать твою жизнь в своих интересах. Не при мне, Лив. – Она поднимает руку и заправляет мне волосы за ухо – это движение настолько материнское, что я снова задаюсь вопросом: не послали ли ее небеса моему отцу лишь затем, чтобы она была в моей жизни?

– Люблю тебя, малышка. Это все, что имеет значение.

Я не отвечаю.

Не могу.

Не могу, потому что ком в горле такой большой, такой болезненный, что одно неловкое движение заставит его лопнуть, как переполненный шар с водой.

Но это не имеет значения. Каким-то образом она об этом знает, наклоняясь, чтобы прикоснуться губами к моему лбу, и вставая, прежде чем выйти из комнаты.

– Я вернусь в полдень на обед, хорошо? – спрашивает она, но не ждет ответа, который я сейчас не в состоянии дать.

В полдень она и Сиси приносят в мой офис еду из моего любимого рамен-ресторана, и мы все трое шутим, смеемся и общаемся, как будто прошлая неделя не существовала, как будто этого утра не было.

И я люблю ее за это.

Но к тому времени, когда я возвращаюсь домой, устав от необходимости поддерживать видимость того, что все в порядке, мое желание мести еще больше усиливается.

Он заслуживает наказания.