Что делать со старыми фотографиями бывшего? 🔍
Телефон жужжит на центральной консоли моей машины, когда я подъезжаю к небольшому району, в котором, как я когда-то думала, буду жить. Он милый, хоть и немного скучный: дома в едином стиле, предсказуемых цветов, как с обложки каталога, выстроенные в ряд с идеально зелеными лужайками и безупречно ухоженным ландшафтом. Ассоциация домовладельцев – тот еще клин, вышибающий любой намек на уникальность, но зато в этом округе хорошие школы, он расположен не слишком далеко от моего офиса в Хадсон-Сити, а соседи в большинстве своем добрые и обаятельные.
Мне даже не нужно проверять телефон, чтобы догадаться, кто мне пишет, но я все равно это делаю.
КАМИ
Хочешь, я поеду с тобой?
Я вздыхаю, прежде чем ответить, потому что уже не меньше пяти раз сказала ей, что все сделаю сама.
Не-а, я в порядке. Просто захвачу свои вещи.
Дай мне час, и я буду там с грузовиком твоего отца.
Мне не нужен грузовик, Ками. Ты сильно преувеличиваешь по поводу того, сколько моих вещей находится у него дома.
Я ненавижу его, – так, для твоего сведения.
И всегда его ненавидела.
Я хочу написать ей, что она лгунья, что она говорит так только потому, что является хорошей подругой, но я также знаю…
Что это не про нее.
Это я о «лгунье».
Пусть она ни разу не сказала мне в лицо: «Я ненавижу этого урода. Брак с ним – огромная, мать его, ошибка», она никогда не утверждала и обратного. Она Ками, и даже если она исцелилась от своего прошлого, она никогда не приукрашивает свои слова, ни о тех сучках, ни о моем отце, ни, конечно, о Брэдли Риде.
Я всегда завидовала этому ее качеству, тому, что она никогда не будет ходить вокруг да около, лишь бы уберечь чувства других, к лучшему или худшему. Когда я вернусь домой, мне нужно будет сделать доску желаний для Новой Ливи и поместить в центр фотографию Ками.
Ее интуиция настолько точна, что мне кажется, любой, с кем я буду встречаться в будущем, должен будет сначала пройти ее доскональный тест, прежде чем дойти со мной до постели.
Брэдли никогда бы не прошел ее тест.
Да, я знаю. В следующий раз я обязательно заручусь твоим одобрением.
Думаю, это хороший знак, если ты уже думаешь о следующем разе.
Я не говорю, что ты должна сейчас же бросаться в новые отношения. Просто хорошо, что ты не зареклась от мужчин навсегда.
Не волнуйся, я не стану следовать твоему примеру и отказываться встречаться с кем-либо на протяжении десяти лет после моих травмирующих отношений.
Уфф, это больно.
Мне разрешено быть стервой. Меня бросили у алтаря неделю назад.
Как долго ты собираешься использовать этот аргумент?
Столько, сколько мне все позволят.
Ход королевы, правда.
Да, я – королева. Ладно, напишу тебе, когда мы с моей позорно маленькой коробкой с пожитками выйдем на улицу.
В ответ на мое последнее сообщение она присылает эмодзи с большим пальцем вверх – боже, она действительно проводит слишком много времени с моим отцом.
Она превращается в него.
Вот так и не замечу, как она начнет присылать мне типично отцовские шутки.
Я улыбаюсь при этой мысли, потому что, хотя я и ворчу на них двоих, я рада, что они нашли друг друга и что они так чертовски друг другу подходят. Идеальный баланс.
Мой взгляд перемещается на дверь дома, в котором, как я когда-то думала, буду жить. Дверь гаража открыта, и внутри горит свет, чтобы все могли видеть его белый Chevy Nova, его гордость и радость.
Это даже не такая уж и хорошая машина, ничего впечатляющего.
Может быть, для 80‑летнего старика, но не для 30‑летнего мужчины.
Еще один красный флаг.
У него были более серьезные отношения с этой старперской машиной, чем со мной!
И, если честно, я даже не знаю, для кого из нас этот факт должен быть более постыдным.
Вздохнув, я потянулась к двери своей машины, гордясь тем, что мои руки ни капельки не дрожат, пока я направляюсь к дому своего бывшего жениха, чтобы собрать вещи.
Почему мои пожитки не лежат в заранее собранной и приготовленной коробке для меня, спросите вы?
Потому что он слишком большой придурок, чтобы беспокоиться о подобных вещах.
Вчера я написала ему, сможет ли он упаковать мои вещи и отправить их мне на дом, или согласен ли он встретиться где-то на полпути и обменяться ими, а заодно, может быть, поговорить о том, что пошло не так. Это был наш первый контакт со дня свадьбы. Какая-то идиотская часть меня думала, что он, в конце концов, окажется порядочным парнем, поможет мне разобраться в ситуации или что-то в этом роде.
Я явно была не в себе, предполагая подобное.
Брэдли
Я не могу, Оливия. У меня есть работа.
И у меня.
Это твои вещи. Если они тебе нужны, приезжай и забирай их. Заодно оставь ключ на барной стойке, пока будешь там.
Оставь ключ на барной стойке…
Вот к чему свелись два года моей жизни. Я даже не имею права на нормальный разговор с ним, на его объяснения, почему он так поступил.
Хотя не знаю, почему я ожидала чего-то иного. Почему я ожидала от него того, чего он мне никогда не давал? Долгие годы я убеждала себя, что отсутствие у него даже малейшей толики сострадания объясняется тем, что его так воспитали, что он рос замкнутым и сосредоточенным на себе. Я говорила себе, что как только мы поженимся, как только станем одной семьей, все изменится.
Разумеется, я была наивна. Этого никогда бы не случилось. И теперь я никогда не получу от него должного уважения, а тем более нормального завершения этих отношений.
Но знаете что? К черту все.
Мне это не нужно. Этот разговор, состоявшийся бы исключительно на его условиях, лишь затем, чтобы он почувствовал себя лучше, чтобы он затем мог похвастаться следующей бедняжке, которая попадет в его сети, что он так поступил мне на благо, вероятно, прямо перед тем, как он начал бы жаловаться ей на то, какой дерьмовой девушкой и невестой я была в его глазах.
Как и я, она, вероятно, будет такой же жертвой его манипуляций, что поверит в эту чушь и не станет задавать дальнейших вопросов.
Так что нет.
Мне не нужно дерьмовое эмоциональное завершение от Брэдли.
Ну уж нет, я сама закрою свой гештальт.
Я возьму свое силой.
Независимо от того, готов он это отдать или нет.
Мой взгляд перемещается на гараж, когда я подхожу к дому, и все, о чем я могу думать, – это как сильно я ненавижу эту дурацкую машину, классический Chevrolet, которую, как я уверена на девяносто девять процентов, он любил больше, чем когда-либо любил меня. Даже нет, я убеждена, что он любил ее больше, чем меня, если принять во внимание все обстоятельства.
Он брал машину только тогда, когда погода была абсолютно идеальной. Помню, как я предложила использовать ее в качестве машины для церемониального отъезда жениха и невесты после свадьбы. По его реакции можно было подумать, что я предложила ему топить щенков на нашей свадьбе и угостить всех ужином из тараканов.
Именно этот факт убедил меня в том, что это будет идеальной местью: перерезать тормоза на его драгоценной машине, чтобы, выехав на ней, он врезался в какой-нибудь фонарный столб или мусорный бак, испортив ее навсегда. Даже если технически кузов можно будет починить, – я знаю Брэдли Рида, для него она будет испорчена навсегда.
Запятнана.
Для него это трофей – он не выключает свет в гараже даже ночью, чтобы все, кто находится поблизости, могли увидеть машину во всей красе. В прошлом году он получил письмо от ТСЖ, потому что некоторые соседи пожаловались на то, что свет горит в любое время суток.
Вместо того чтобы поставить таймер на светильники или закрыть дверь гаража, он лично обошел каждый дом по соседству, чтобы узнать, кто на него нажаловался, а потом сдружился с мужем женщины, которая написала претензию.
Они до сих пор вместе играют в гольф раз в месяц, и я не раз слышала, как в телефонном разговоре с соседом у него проскальзывало что-то вроде: «Ну эта сучка, твоя жена», смеясь над этим как над очередной глупой шуткой. Это мужской юмор, сказал он мне, когда я сообщила ему, что так говорить невежливо. «Тебе не понять, Оливия».
Боже.
С каждым днем я ненавижу его все больше и больше. Не могу поверить, что провела с ним так долго, столько игнорировала все ужасное в нем. Как я чуть не вышла замуж за этого гребаного тупицу?
Но я, конечно же, знаю как.
Все начинается с первых лучей нового романа, с радости и возбуждения. Все такое новое и веселое, и он ведет себя как нельзя лучше. Он внимателен и добр к тебе, обхаживает тебя, пока ты не ослепнешь, пока острые углы не расплывутся, а красные флаги не превратятся в милые пастельно-розовые флажочки.
А кому может не понравиться пастельно-розовый, верно?
И вот так постепенно все начинается. Как только ты становишься глубоко вовлеченной в эти отношения, как только убеждаешь себя, что он «тот самый», начинает проявляться его истинное лицо.
Сначала он придирался к моей одежде. Ему не нравился этот топ или эти туфли, и они становились предметами, которые я откладывала в дальний угол шкафа, прятала для посиделок с подругами, а не для свиданий.
Потом он стал бросать всяческие комментарии, которые меня задевали, но он называл их шутками.
Ты слишком чувствительна.
Кажется, это было где-то в первый год наших отношений, когда я впервые высказала ему все претензии, а он мастерски закрутил и обернул все так, чтобы это я выглядела ненормальной, чтобы казалось, что это я на него нападаю, газлайтил меня, пока я не поверила, что проблема во мне, что это я должна измениться, что это я недостаточно стараюсь.
И, конечно же, я не могла рассказать об этом Ками, которая никогда бы его за такое не простила, и не могла рассказать Сиси, потому что не хотела, чтобы она подумала о нем плохо, ведь у нас просто выдался плохой день.
Или плохая неделя.
Или плохой месяц.
Вместо этого я рассказала маме.
И, конечно же, она всегда настолько закручена в своих собственных заботах, придерживаясь своих собственных беспорядочных представлений о том, что нормально в отношениях, что сказала мне, будто я слишком остро реагирую. Просто так ведут себя важные мужчины с высоко стрессовой работой, Оливия, поверь мне.
И я так и поступила.
Я поверила ей.
Я поверила ему.
И я была настолько растеряна и мои мозги настолько промыты, что каким-то образом свадьба и все ее последствия стали для меня сюрпризом.
Покачав головой, я берусь за ручку своей машины, выхожу из нее и направляюсь к входной двери.
Брэдли, конечно, нет дома, о чем я уточнила заранее, чтобы у нас не было неловкого взаимодействия.
«Ну разумеется, меня не будет дома, Оливия, — написал он. — У некоторых из нас есть взрослая работа, которая требует нормального графика». Это была очередная подколка, которую я игнорировала столько раз за время наших отношений. Он всегда был сплошным красным флагом, и я все это время закрывала глаза, стараясь не замечать этого.
Однако мой разум с некоторой гордостью вспоминает, как за последние несколько месяцев эти розовые очки на моих глазах стали разбиваться.
К сожалению, я снова решила обсудить это с мамой, а не с Ками или Сиси.
В конце концов, она понимала таких мужчин, как Брэдли.
«Разве не странно, что он совсем не вовлечен?» – спросила я маму однажды во время нашего еженедельного разговора.
«Это норма для таких мужчин, Оливия. Они очень заняты. У него нет времени на разговоры о мелких вечеринках».
«Но это не мелкая вечеринка. Речь о нашей с ним свадьбе. Разве это не другое?» – Я не могла понять, как можно быть настолько незаинтересованным в том, что твой партнер считает важным, но, возможно, это была моя проблема.
«Не для такого мужчины, Оливия. Ты привыкнешь к этому, обещаю. С ним все просто… по-другому». – В ее голосе звучала доброта, которой я не ожидала и которую не слышала уже давно.
«Мы еще даже не решили, где будем жить, когда поженимся», – сказала я, и в моей голове зародилось еще одно беспокойство.
«Вы наверняка купите новое место. Держу пари, он уже все спланировал. Сюрприз для тебя! Помнишь, как Хаксли купил дом в Палисейдс? Он и словом не упомянул мне об этом, просто подвел меня к тому шкафу…» – Она блаженно вздохнула, вспомнив шкаф, который ее муж заполнил дизайнерской одеждой.
«Я просто не знаю, мам».
Это был первый раз, когда я призналась в этом вслух кому-либо. Я доверила ей эту свою маленькую тревогу.
«Я знаю, что это не самый легкий путь; поверь мне, Оливия, я знаю. Но это будет того стоить – быть за ним замужем».
Помню, я почувствовала укол в груди, подумав, что, возможно, она в кои-то веки меня заметила.
Что она понимала, как сильно я хотела отношений, партнера, как сильно я хотела того, что есть у Ками с моим отцом, что есть у Эбби с Дэмиеном и что, по-своему, есть у моей мамы с Хаксли.
Но сейчас я думаю, что, когда она говорила о том, что это того стоит, она имела в виду образ жизни.
Получение имени и всего, что с ним связано.
И какая-то часть меня… искалеченная, сумасшедшая часть задается вопросом, не имела ли она в виду, как это было бы здорово для нее.
Но я быстро затыкаю эту часть себя. Последствия этого откровения слишком болезненны, чтобы пристально его анализировать. Так что я не делаю этого, а просто отбрасываю мысль, как и все о том, что в моей жизни кажется слишком неудобным, и перехожу к текущей задаче.
Чтобы закрыть эту главу навсегда.
Небольшой дом на окраине Хадсон-Сити – это частный дом с участком, с тремя спальнями, двумя ванными комнатами и милейшим маленьким передним двориком.
Когда мы только начали встречаться, я позволяла себе мечтать, что однажды перееду сюда и разобью сад на пустой передней части дома, и, может быть, даже несколько цветников или огород на заднем дворике – такая мечта у меня была с самого детства. Но она была быстро пресечена в зародыше, когда Брэдли сказал мне, что цветы привлекают пчел.
Этот человек до ужаса боится пчел.
Будь я Кэт, то одно только это его заявление заставило бы меня взбеситься и понять, что ничего не выйдет, и отступила бы, пока мне не стало больно.
Будь я Ками, я бы сказала ему, чтобы он смирился с этим, и в тот же день посадила бы цветы.
Будь я Сиси, я бы пожала плечами, купила бы сама себе дом и посадила бы столько цветов, сколько возможно. Может быть, даже вложила бы деньги в пчелиную пасеку.
Но вместо этого я – Оливия.
Милая, беспроблемная Оливия, которая никогда не хочет усложнять никому жизнь.
Я могла бы отложить в сторону свою мечту о плодородном, пышном саде в моем доме, если бы это означало, что я смогу проводить каждый день с мужчиной, которого люблю, верно?
Боже, иногда я ненавижу себя.
Вытащив из кармана единственный ключ, который я сняла с моей связки ранее, чтобы не возиться с ним потом, я вставляю его в замок и поворачиваю, прежде чем шагнуть в то место, которое, как я когда-то думала, станет нашим домом. Но, войдя внутрь, я поражаюсь тому, насколько глубоко я зашла в своих заблуждениях. Я убедила себя, что все здесь идеально мне подходит, что мне не терпится въехать и стать с ним одним целым.
Но здесь холодно.
Здесь как-то одновременно и невероятно скучно, и слишком экстравагантно, все подобрано так, чтобы быть на высоте и бросаться в глаза, но при этом выглядеть как любой другой богатый дом, в котором я когда-либо бывала.
Все в Брэдли было шоу, способом произвести впечатление на человека рядом с ним, причем не так, чтобы намекнуть людям, что он неуверен в себе и хочет, чтобы они видели в нем равного. А так, чтобы он возвышался над ними, чтобы доказать, что он лучше их.
Как и ожидалось, мои вещи не собраны, не оставлены с какой-то запиской с извинениями (ладно, какая-то бредовая часть меня думала – нет, я могу признать это, хотя бы самой себе, – надеялась, что он поступил по совести, собрал мои вещи, положил их в коробку и написал мне какое-то письмо, объясняющее, что пошло не так). Вместо этого мне приходится рыться в ящиках и шкафах по всему дому, чтобы достать те немногие личные вещи, которые я хранила здесь. Сначала я иду к шкафу в прихожей, где он складирует все старые картонные коробки – ему лень самому их сортировать, и он поручает это уборщице.
Она там – я вижу ее – погребена под несколькими коричневыми картонными коробками. Угол позолоченной рамы как раз попадает на свет, и хотя я не раз заглядывала в этот шкаф, это никогда не происходило в полдень, когда свет из переднего окна проникает внутрь и отбрасывает отблеск. У Брэдли я оставалась только на ночь. Наверное, полуденное солнце – это то, что мне было нужно, чтобы найти фотографию.
Хотела бы я увидеть ее год назад, месяц назад. Черт, даже если бы я увидела ее неделю назад, думаю, этого было бы достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения и, возможно, заставить меня усомниться в этих отношениях настолько, чтобы спасти себя.
Потому что стоит мне увидеть ее, как меня начинает разрывать желание кричать.
Это наша фотография вдвоем в «Приморском клубе» тем летом, когда мы только познакомились. На ней я целую его в щеку, а он смотрит прямо в камеру, обнимая мою талию загорелой рукой.
Я выгляжу абсолютно очарованной им, и так оно и было.
Он выглядит чертовски красивым; мне не хочется это признавать.
Помню, в каком восторге я была от этой фотографии, купила самую шикарную рамку, какую только смогла найти, и идеально упаковала ее, чтобы подарить ему на нашу первую годовщину. Он сказал мне, что не может дождаться, когда повесит ее в своем кабинете, чтобы каждый день смотреть на меня и улыбаться, зная, что именно в тот день он нашел свой счастливый талисман.
Боже, он назвал меня своим счастливым талисманом.
А называл он меня так потому, что как только мы стали встречаться, он заключил несколько крупных контрактов. Я никогда не говорила ему, что это из-за того, что моя семья начала рекомендовать его другим, так как мы стали парой.
С того дня я больше ни разу не видела этой фотографии, даже когда приходила к нему в офис. Я никогда не спрашивала о ней, потому что боялась показаться слишком навязчивой, слишком дотошной, надоедливой девушкой. Я боялась раскачать лодку, расстроить его обвинением в том, что он не ценит мой подарок.
На мгновение я подумала, что, возможно, у него есть другая женщина, что он не хочет вешать фото, потому что она увидит, но по всему дому были и другие наши фотографии. К тому же папарацци поймали достаточно кадров нас двоих, и быстрый поиск в «Гугл» показал бы, что у него есть невеста, для любой другой женщины, которую он, возможно, попытался бы соблазнить.
В конце концов я убедила себя, что он сломал или потерял рамку и был слишком смущен, чтобы мне в этом признаться. Я могла бы это понять, потому что, будь я на его месте, я была бы просто разбита. Чувство вины пожирало бы меня бесконечно.
Но вот она здесь.
Не разбитая на миллион осколков и не упрятанная в какую-то коробку, которую он не помнит, куда положил.
Лежит в кладовке, где он хранит пустые картонные коробки и лишние мешки для мусора, рядом с небрежно брошенным пылесосом.
Мне стоило бы это проигнорировать. Мне стоило просто взять свою коробку, закрыть дверцу шкафа и притвориться, что никогда не видела здесь этой фотографии, взять свои пожитки и закрыть эту метафорическую дверь раз и навсегда.
Но я не могу.
Не могу, потому что гнев, разочарование и чувство несправедливости бурлят в моих жилах от осознания того, что я значу для Брэдли Рида столько же, сколько и эта фотография, валяющаяся в темноте.
Абсолютно ничего.
И точно так же, как я мучилась над этой фотографией и рамкой, тщательно выбирая, упаковывая и даря ему с сердцем, полным любви и обожания, я вкладывала усилия в наши отношения, тщательно выстраивая взаимодействие со своим бывшим женихом, чтобы не перегружать его, чтобы убедиться, что я не придираюсь к нему и что я не слишком «тяжелая» и «проблемная» для него.
А он небрежно отбросил все это в угол, чтобы оно собирало пыль.
Так что я схватила ее. Я взяла рамку с фотографией, которую он так и не повесил, и бросила ее на дно своей коробки, закидывая сверху остальными вещами. И когда я понимаю, что все мои пожитки помещаются в коробку, которую я могу легко удерживать на бедре, достаточно маленькую, чтобы держать ее под мышкой, я осознаю, что это то, чем я всегда была для Брэдли.
Забытой рамкой в шкафу.
Крошечной коробкой с вещами.
Маленьким неудобством и ключом, без раздумий оставленным на барной стойке.
Я была никем.
Мы были ничем, и каким-то образом я так долго убеждала себя в обратном, что когда все закончилось – когда он закончил все с таким же отсутствием малейшей мягкости и нежности, как всегда и поступал, – я была обескуражена.
Я была удивлена.
Я качаю головой, но не чувствую всепоглощающей печали, которую, как мне кажется, должна ощущать. Потому что на самом деле нет причин расстраиваться из-за отношений, которые изначально были обречены на провал, ведь в них вкладывался только один из нас.
Нет, мне не нужно завершение.
Мне нужна карма.
Мне нужно отмщение.
Я направляюсь к своей машине с легкой улыбкой на губах, несмотря на нервы в животе.
Потому что отныне у меня есть ясность в голове.