Она сидит в своей машине возле дома Рида, и я на девяносто девять процентов уверен, что она собирается сделать что-то очень глупое.
Что-то невероятно глупое.
Она вошла в дом, и, судя по ее переписке с Томпсон, ей пришлось хорошенько там порыться и собрать свои вещи, поэтому прошло достаточно времени, прежде чем она вышла с золотой рамкой и коричневой картонной коробкой. Почему этот говнюк не мог сам заранее сложить ее вещи в коробку, я не знаю, но меня это не удивляет – в конце концов, он обманул тысячи людей, лишив их пенсионных накоплений.
Судя по ее истории поиска и покупке в хозяйственном магазине по пути сюда, оплаченной кредиткой, которую отслеживает наше бюро, я почти уверен, что она не ограничится тем, чтобы просто забрать свои вещи из дома бывшего.
Нет, она собирается сделать что-то настолько глупое, что может испортить не только ее жизнь, но и мою карьеру.
И это не просто глупо в том смысле, что перерезать тормозные шланги в машине бывшего – глупо и опасно и может, ох, даже не знаю, убить его, но она делает это с абсолютно нулевой защитой. Конечно, машина стоит в гараже (с дверью, которую он оставляет открытой на хрен, как по мне, напрашиваясь на то, чтобы кто-то поиздевался над его автомобилем), но там еще и везде освещение, а у мужика повсюду камеры наблюдения.
На самом деле вокруг его дома столько охраны, что это должно было стать первым признаком того, что что-то не так.
Ни один обычный гражданин, не занимающийся каким-нибудь сомнительным дерьмом, не имеет столько камер наблюдения в тихом пригороде.
Встряхнув головой, в которой бушуют мысли о том, что делать, как сохранить секретность расследования и при этом не дать ей угодить в тюрьму, чтобы моя подопытная стала надежным свидетелем по делу, я еще раз выглянул в окно.
Этот дом почти не обставлен, в основном потому, что я не рассчитывал оставаться здесь надолго. Я не полевой агент. Я технарь, остающийся за кадром, но когда появилась возможность вести наблюдение и прослушку из недавно освободившегося дома через дорогу от нашего подозреваемого, я вызвался волонтером.
Это позволило мне выбраться из дерьмовой квартиры, которую я делил с тремя другими парнями, и дало возможность обнаружить связующее звено для закрытия этого дела, чтобы обеспечить себе повышение. К тому же, поскольку дом был подключен к оперативке, то, до тех пор пока я запирал дверь кабинета, когда приводил кого-то, я мог иногда работать удаленно. Еще одна возможность убраться подальше от Питерсона.
И вот теперь, наблюдая за ней с расстояния всего в несколько метров, я оказался в положении, в котором никогда себя не представлял.
Позиция, в которой я чувствую необходимость вмешаться.
Я не из тех, кто это делает, – на самом деле я презираю саму мысль о том, чтобы вмешиваться в дело. Я здесь ради фактов, цифр и голой правды. Чтобы привлекать людей к ответственности и делать это с помощью холодных, твердых доказательств. Я на стороне того, чтобы позволить людям быть глупыми, оставляя им самим рыть себе ямы.
Отправившись в дом своего бывшего и перерезав тормоза на его машине, Оливия, безусловно, роет себе яму.
Но если она сделает это, и что-то случится, и ее поймают, она не сможет быть свидетелем.
Когда я найду улики, необходимые мне для того, чтобы полностью возложить это преступление на Брэдли Рида, мне понадобится его кроткая бывшая невеста, чтобы рассказать свою историю о том, как ею воспользовались, чтобы она поведала присяжным, как она доверяла ему, любила его, а он просто играл с ней.
Она не будет надежным свидетелем, если против нее выдвинут обвинения в покушении на убийство. А без нее я не получу это повышение.
Достаточно одного удара сердца, чтобы я решил послать все к черту.
К черту.
К черту мои собственные правила и стандарты, потому что мне нужно, чтобы Оливия Андерсон держала чистым свой глупый нос избалованной киски с трастовым фондом.
Вздохнув, я встаю, быстро иду к двери, где хранятся мои кроссовки, надеваю их и снимаю рубашку, чтобы завершить образ под прикрытием, который, как мне казалось, мне не понадобится.
Затем я жду.