О том, как встретились снова мои мать и отец, в Кастрокаро судачили несколько недель.

Отец только-только собирался удовлетворить свою похоть с девкой в борделе «Борго-Пиано», как дверь распахнулась и вбежала запыхавшаяся мадама, хозяйка заведения:

– Одевайтесь, ради бога, и убирайтесь! Ваша синьора ищет вас по всему Кастрокаро.

Мадама из уважения всегда называла жен своих клиентов «синьорами». Мой отец застыл как громом пораженный, а через мгновение с лестницы донесся топот и в дверях появилась мать, глаза у нее пылали от ярости.

– Будьте вы прокляты, – прошипела она. – Потаскун.

Наступила короткая тишина, и женщина, что была в постели, вскочила как ошпаренная и голая, как есть, сбежала вниз по лестнице. За ней кинулась и мадама.

– Скотина, Иуда, подлый мерзавец, – зарычала мать. – Я убью вас и снова сяду в тюрьму, но хоть с радостью.

– Дай мне объяснить, чертова ведьма, дай хоть слово сказать! – лепетал отец.

Но мать ничего не хотела слышать, она бросилась на него и принялась лупить, как, бывало, лупила нас, дочерей, – шлепками, пинками, словно в нее бес вселился. Он не сопротивлялся – если не считать той истории с проданной свиньей, он ни разу не поднял на мать руку – и пытался успокоить ее по-хорошему. Но когда она плюнула ему в лицо, он вышел из себя, схватил ее за волосы и швырнул на кровать.

Снизу все было слышно: ругань, крики, удары, и мадама перепугалась, что нагрянет сержант и снова прикроет заведение, как уже случалось. Собравшись с духом, она поднялась наверх.

Мадама застала их на кровати, сцепившихся друг с другом – он все еще голый, – и если бы она не знала, что они дерутся не на жизнь, а на смерть, то решила бы, что они занимаются любовью.

– Перестаньте. Ради всего святого, успокойтесь.

Мадама схватила мать за руки и сумела разнять их.

– Вы, Примо, одевайтесь и уходите, – приказала она. – А вы, синьора, если не затруднит, я бы хотела поговорить с вами минутку, как женщина с женщиной.

Мать подчинилась. Никто прежде не называл ее синьорой, и возможно, ей было стыдно за то, что, только освободившись из тюрьмы, она на людях выясняла отношения с мужем, пусть даже ей нечего было стесняться в присутствии шлюхи.

– Не о чем тут говорить, но ладно, говорите, – заявила она, поправляя волосы.

Мадама села на кровать.

– Прежде всего, синьора, прошу простить меня за то, что я бесцеремонно вмешиваюсь в столь деликатный вопрос, как отношения между мужем и женой. Но я обращаюсь к вам с чистым сердцем, искренне желая вернуть мир в вашу семью.

Мадама умела найти подход. Она была образованной женщиной и происходила из богатой семьи, которая потом разорилась – отец проиграл все до последней рубашки. Она пробовала работать учительницей, но была слишком красивой, и мужчины не оставляли ее в покое. Тогда она решила открыть бордель. Наняла несколько смелых девушек и следила за тем, чтобы в заведении было чисто, спокойно и без лишних проблем.

– Понимаю вас, синьора, и сочувствую вам. Но попробуйте на минутку поставить себя на место вашего мужа. Позвольте спросить: как он должен был прожить все эти годы, пока вас не было?

Моя мать враждебно взглянула на нее.

– Он мог бы поступить так же, как я. Мог бы обойтись без этого.

– Вы! – воскликнула мадама. – Но вы, вернее, мы: что мы вообще знаем о мужчинах? Что у нас с ними общего? Если бы мужчина мог обходиться без этого, у меня не было бы моей работы.

– Он мог бы! Он должен был удержаться – из уважения ко мне!

– Вы можете, простите за дерзость, сдержать свои месячные? Такова природа человека, она управляет нами: женщине она дала одно, мужчине – другое. То, что у нас выходит с кровью, у них выходит с семенем. Они не могут от этого удержаться. Если могут – значит, либо больны, либо извращенцы.

– Да еще и со шлюхами!

– А вы бы предпочли, чтобы он ушел к другой женщине?

Несомненно, в этот момент мать вспомнила, как когда-то Примо решил не жениться на ней из-за беременной девушки из Форли. Тогда ей пришлось чуть ли не убить его, чтобы удержать при себе.

– Нет, конечно. Это понятно.

– Вы ведь знаете, какие мужчины! С самого детства они жаждут женского тела и не могут с этим ничего поделать, даже если потом жалеют. Ох, как же они жалеют! Знаете, сколько из них потом плачут на моей кровати от вины и раскаяния, после того как утолили свою нужду, которой не могут управлять и которая буквально сжирает их?

– Он… плакал? – осмелилась спросить моя мать.

– Еще как! – с глубоким чувством произнесла мадама. – Рыдал как ребенок и молил Богородицу, чтобы вы скорее вернулись, чтобы он мог вновь быть рядом с вами. Но пока вас не было…

Она не договорила.

Мать промолчала. Конечно, она думала о том, что мужчины и женщины отличаются друг от друга. И если бы он не был настоящим мужчиной, она никогда не вышла бы за него. А может, даже испытала вину за то, что заставила его ждать так долго. Где-то глубоко внутри она ощущала, что мириться с этим несправедливо, но понимала, что восставать против самой природы бессмысленно.

– Простите его, синьора, – наконец сказала мадама. – Все совершают ошибки. Даже священник может ошибиться во время службы. А теперь идите и живите вместе счастливо столько дней, сколько отпущено вам Господом.

Мать спустилась по лестнице. Отец ждал ее у выхода, опустив голову, с кепкой в руке.

– Идем домой, – приказала она.

Они помирились, но было заметно, что моя мать уже не та, что прежде, ревность изводила ее, доводя до бешенства. Ревность и нищета.

У нее не ладилось с работой. Она снова взялась продавать люпин, но за годы, что провела в тюрьме, никто не ухаживал за ее огородом за домом. Многие растения погибли, а те, что уцелели, давали жалкие мелкие плоды. Люди подходили, чтобы посочувствовать мне, но ничего не покупали.

– Бедняжка, – сокрушались они, косясь на мою дурную ногу. – Но ведь все-таки ходит. Все-таки не умерла.

Мать вспыхивала и кричала:

– Вам-то что за дело? Покупайте люпин!

Но затем опускала голову, и было ясно, что она, еще такая молодая, уже начала сдавать под гнетом жизни – разочарованная, раскаивающаяся или, может, просто сломленная.

Дома она ворчала:

– Мы не заработали даже на воду, которую выпили. – И набрасывалась на отца: – Дети с голода подыхают, в доме ни гроша!

– Но я же дал тебе пятьдесят лир на прошлой неделе, – возражал он. – Ты их что, съела?

– Две недели назад, если потрудитесь вспомнить. Девочкам нужны новые ботинки и одежда.

– О, какая роскошь! Они что, на бал принцев Савойских собрались?

– Да они в лохмотьях ходят!

– Ну и пусть! Лучше дырявые штаны, чем голый зад, – парировал отец. – Да и дуче учит жить скромно.

Так они спорили, пока отец не начинал чертыхаться, заявляя, что если бы жены были хорошим делом, Бог бы и себе завел. Потом он доставал из кармана десять-двадцать лир и предупреждал, чтобы мать не разбрасывалась деньгами, ведь он не банк Неаполя. Она хватала их с угрюмым видом, а он исчезал.

Оставшись одна, она злилась, рыдала, а порой даже сожалела, что вышла из тюрьмы.

– Там хотя бы меня кормили и одевали, – говорила она. – Там хотя бы я не прозябала в нищете.

Марианна тоже вернулась и тоже была подавлена, но по другой причине. Сытная жизнь в семье Верита́ закончилась, и она не могла с этим смириться. С отвращением смотрела на плесень на стенах и плакала, вспоминая просторную гостиную с камином, где хозяйка подавала жареных цыплят и капелетти. За столом она разглядывала жалкие две ложки супа на дне тарелки и в первые дни отказывалась есть, спрашивая, что будет на второе. Когда же понимала, что ничего, ее порцию уже успевали доесть мы с Викторией. Тогда она сердито стучала кулачками по столу, пока мать не отвешивала ей подзатыльник. Хуже всего было по утрам, когда приходилось вставать. Она упорно хотела умыться, но воды не было, поэтому она облизывала руки и, как кошка, проводила ими по лицу, размазывая грязь еще больше. Затем расчесывалась, вплетала в косы ленты, как привыкла у Верита́, примеряла принесенные с собой платья и спрашивала меня и Викторию, какое ей идет больше всего.

– Все тебе к лицу, – отвечали мы, ничего в этом не понимая.

Нарядная, она носилась по улочкам Санта-Марии, и платье тут же становилось грязное и рваное. А когда она просила новое, мать смеялась:

– Мечтать не вредно!

Но, несмотря на это, каждый день Марианна чинно садилась за стол с потрепанной лентой в волосах и в рваном кружевном платье.

– Не знаю, откуда у нас взялась такая принцесса, – досадовала мать, но было видно, что в глубине души ей это нравится.

Марианна была красива и умела держаться. Из всех дочерей, считала мать, именно Марианна доставит ей меньше всего хлопот.

Семья Верита́ по-прежнему была привязана к ней, и раз в неделю они присылали к нам своего помощника Эджидио. Он приносил два яйца, полкурицы или кусок сыра, чтобы ее подкормить. В остальном же у нас была такая нищета, что и вши бы сбежали, и мы не знали, что делать.

Отец тогда уже думал только о дуче и партии и при первой возможности сбегал из Тарасконе в «Национальный клуб» или в «Дом фаши», возвращаясь поздно, когда мы давно спали. По воскресеньям он раздавал газету «Народ Италии» на площади в центре, мчался на митинги в Форли. В «Национальном кафе» или у Фраччи́ он искал, с кем бы поспорить о политике, но спорить было не с кем: и коммунисты, и анархисты уже исчезли. Он купил большой портрет Муссолини и повесил его на кухне над столом.

– Нам есть нечего, а вы деньги на портреты дуче тратите, – ворчала мать.

– У тебя же есть икона Божьей Матери! Лучше молиться ему, чем ей, поверь мне.

– Лучше вообще не молиться, – говорил Бруно, когда по воскресеньям приносил нам муку или вино от Фафины.

Он был единственным, кто не жаловался, не плакал, не надеялся на то, что однажды все изменится. Он вырос, работал, командовал сиротами и никогда ни у кого ничего не просил. Погруженный в свои мысли, Бруно заходил в дом и приветствовал меня кивком головы. Иногда он приносил журналы мод, забытые купальщицами в санатории, зная, что мне нравится читать. А потом мы вместе сидели на стульях у входа, на улице, пока мои сестры прогуливались с матерью. Не знаю, почему он тратил так свои редкие свободные дни, когда не работал. Время, когда мы были наравне, когда я ходила и бегала, а он обещал отвести меня на вершину Большого колокола, прошло. Вернее, его как будто никогда и не было. Теперь мы только наблюдали за людьми, играющими в карты в «Национальном кафе», так же как когда-то в больнице смотрели на Большой город сверху.

Бруно все еще работал в Болге, где его выделяли за усердие и силу. Его поставили на добычу грязи, где он вкалывал как ломовая лошадь наравне со взрослыми. В свои тринадцать он выглядел как настоящий мужчина: худые, но крепкие руки, блестящие оранжевые глаза под падающими на лоб волосами. Он напоминал лесного зверя или молодую хищную птицу – всегда настороженный, беспокойный. Когда мы молча сидели рядом, мне становилось легче, потому что я никогда не испытывала потребности говорить.

Время от времени он доставал из кармана табак, скручивал сигарету и спрашивал, не хочу ли я закурить.

– Нет.

– Почему?

– Потому что мама говорит, курящая женщина либо шлюха, либо станет ею.

– Но ты же не женщина, ты девчонка.

– Ну тогда ладно.

Я пробовала курить, но тут же закашливалась, и глаза наполнялись слезами.

– Какая горькая!

– Какая сладкая.

У нас были разные вкусы и представления обо всем, но мне казалось, только он меня понимал. Потому что нас объединяла одна общая черта: мы чувствовали себя чужими в этом мире, хотя и по разным причинам. Я – потому что боялась всего, а он – потому что был слишком смелым и это отдаляло его от людей. Он видел только то, что правильно и что неправильно, тогда как другие сначала думали о себе, а уж потом, может быть, вспоминали о справедливости. Своим упрямством, внутренней решимостью Бруно отличался от остальных. Докурив, если у него в кармане оказывалось несколько монет, он шел в «Национальное кафе» выпить яичный ликер. Он начал пить его по утрам, чтобы легче переносить тяжелую работу в Болге. Я делала глоток, и у меня сразу кружилась голова.

– Это тебе хотя бы нравится?

– Нет. Невкусно.

– Он не должен быть вкусным. Главное, чтобы заглушал голод.

Затем, так же быстро, как появлялся, Бруно убегал на своих костлявых ногах вверх по склону, и когда он исчезал из виду, меня охватывала странная тоска, словно я боялась никогда больше его не увидеть.

Марианна дразнила меня:

– Куда тебе, ты же хромая, Бруно на тебе не женится.

Уже тогда, в девять лет, моя младшая сестра была помешана на замужестве.

– Мне все равно. Я не хочу замуж.

– Всем не все равно. Мне так синьора Верита́ сказала. Хороший муж дороже сотни коров.

Я пожимала плечами.

– Так ты влюблена в него или нет?

– А что значит «влюблена»?

– Как взрослые, как мама с папой.

Я подумала, что мама ведь собиралась убить папу в тот раз. Значит, она была по-настоящему влюблена в него.

День за днем Марианна уговаривала мать и наконец убедила сшить нам, девочкам, новое пальто. Денег не было, поэтому ей пришлось продать серебряную конфетницу, давшую мне жизнь. Мать вышла из дома в слезах.

Получив деньги за конфетницу, она отвела нас к Клелии, портнихе из Кастрокаро. Клелия была вдовой, жила в лачуге по дороге в Терра-дель-Соле, перед кладбищем, и из старых тряпок, что удавалось найти, шила одежду для бедных. Все знали, что Клелия грязнуля, но при этом она соблюдала хорошие манеры, и если кто-нибудь приходил к ней в гости, она угощала его конфетами и устраивала целую церемонию.

– Какие красивые девочки, настоящий дар Божий, Адальджиза!

– Дар? Если бы вы знали, во сколько они мне обходятся.

– Ой, не говорите так.

Она сняла мерки с Марианны.

– Эта самая красивая, – заметила она. – Она младшая?

– Нет, младшая вот эта, – ответила мать, указывая на Викторию.

– Она не так красива, но видно, что умная. А эта?

Она посмотрела на меня, мать опустила глаза.

– Эта та самая… с порчей.

– Бедняжка.

– Ее даже в школу не берут, такую искалеченную.

– И что она делает целыми днями?

– Ничего. Целыми днями сидит, стену подпирает.

– С виду – хорошая девочка.

– Понятное дело. Мало говорит, но она умница.

– Если мало говорит, даже лучше, – сказала Клелия. – По-моему, дети должны говорить только в крайних случаях.

– Вот именно.

– Надо же, бедняжка. Присылайте ее ко мне, я научу ее работе, а в конце месяца даже заплачу двадцать лир.

– Да хранит вас Богородица. Если хотите, оставлю вам ее хоть сегодня.

Клелия не могла иметь детей, потому что в детстве носила отцовские штаны, работая в поле, и не давала срамным местам дышать. Однако поняла она это, уже будучи взрослой, потому что так сказал дуче. С тех пор, если какая-нибудь женщина просила сшить ей штаны, Клелия возвращала ей ткань, рассказывала свою историю и говорила, что нет, она не будет их шить, и женщина благодарила и благословляла за то, что та уберегла ее от беды. В Кастрокаро говорили, что Клелия немного тронутая, потому что со своим псом по кличке Биги́ она обращалась как с человеком, а то и лучше. Он спал с ней в крошечной комнатке, в колыбели на хлопковых простынках, и каждый час, и днем и ночью, она пичкала его хлебом, полентой, супом и всем, что готовила для себя, даже мясом и жареным заварным кремом. Поэтому Биги́ стал таким жирным, что едва дышал, а когда вдыхал, его зубы скрежетали от усилия, и он скалился как дьявол. Но ей казалось, что он смеется.

– Смотри, как Биги́ смеется! – восклицала она.

Надо было соглашаться, иначе Клелия обижалась.

– Да. Он очень милый.

– Правда, хороший песик? И умный, как человек. Умнее, чем человек.

Большинство людей, которых я знала, не отличались умом, так что мне это не казалось большим комплиментом. Но я все равно отвечала:

– Да, сразу видно, он очень сообразительный.

И Клелия радовалась.

Я ждала, что она научит меня снимать мерки, кроить ткань или прясть шелк, но всегда находилось что-то более срочное по дому, и уроки откладывались.

– Сейчас убери за Биги́, потому что ему тяжело выходить на улицу и он делает свои дела в комнатке.

К спальне невозможно было подойти из-за вони.

Я убирала за Биги́ параличной рукой и протирала пол тряпкой. Возле собачьей колыбели стояли деревянные рамки, где Клелия разводила шелкопрядов: целую армию белых гусениц, пожирающих тутовые листья днем и ночью. Она посылала меня к реке, в заросли, собирать эти листья, а потом кормила ими шелкопрядов. Выходя из спальни, я ощущала на себе запах дерьма и представляла, как черви ползают по моей спине. Биги́ пристально смотрел на меня, и иногда мне казалось, что он и впрямь смеется.

– Давай-ка свари немного супа, уже полдень.

Мы обедали все вместе: Биги́ сидел на коленях у Клелии и, тяжело дыша, лакал бульон из ее тарелки.

– Видишь, как он смеется?

Я почти сразу поняла, что Клелия не нуждалась в помощнице для шитья, ей нужен был кто-то, кто составил бы ей компанию и выполнял работу по дому. Поэтому я наблюдала за ней, пока она шила, стараясь хоть чему-то научиться. В то время она шила свадебное платье для девушки из Терра-дель-Соле.

– Смотри не выходи замуж в фате несчастной невесты, – предостерегла меня однажды Клелия, – это к беде.

Она рассказала, что ей фату одолжила двоюродная сестра из Довадолы. Она была повитухой и сначала казалась счастливой, но вскоре у нее в доме умерла девушка, и она попала в тюрьму, где заразилась тифом.

– В общем, я сожгла ту фату и отнесла пепел Пресвятой Богородице Цветов, как залог, но все оказалось тщетно, – вздохнула Клелия. – Вот почему мой бедный Джоаккино подхватил испанку в восемнадцатом году.

Мы с Биги́ слушали ее не дыша.

– Так что, девочка, помни про фату, когда будешь выходить замуж.

– Я не думаю, что когда-нибудь выйду замуж.

Она сменила тему:

– Эта красивая ткань называется атлас. Платье обязательно должно быть белым и окутывать невесту, как кокон. – Она указала на шелкопрядов, поедающих тутовые листья в комнатке. – Женщина похожа на гусеницу, а в замужестве превращается в бабочку.

Коконы ее шелкопрядов не превращались в бабочек, а попадали в кипящий котел. Но я не спорила с ней.

– Ты учишься кроить и шить? – спрашивала меня дома мать.

– Пока нет.

Она качала головой, наверняка думая, что в Кастрокаро правы те, кто называет меня дурочкой.

Шелкопряды Клелии наконец-то сделали коконы. Однажды утром я вошла в спальню и, кроме вони, обнаружила, что рамки заполнены большими пушистыми хлопьями, похожими на снежные. Клелия поставила котел на огонь, и я помогла ей забросить коконы в кипящую воду.

– Смотри, какие они красивые, – сказала она. – Завтра начнем прясть.

На следующий день пошел дождь. Я в плаще с капюшоном, взятом у матери, доковыляла до Клелии, промокнув до костей.

Биги́, хрипя, как всегда, вышел мне навстречу. В конечном счете он был таким же, как я: уродливым, беззащитным, неуклюжим, и я к нему привязалась. Он тоже притворялся, что ему весело. Я прошла мимо стола с готовыми к прядению коконами, позвала Клелию, но она не ответила. Я зашла в комнатку – она лежала на кровати, не двигаясь. Я позвала ее еще раз, и она снова не ответила.